Мемуары сэра Кэйи

–…глаза. Может, не будем тратить время и сразу погрузим его?.. Нет, я верю в твои способности, но здесь столько крови… Прекрати, мой голос вовсе не дрожит. Несколько секунд после пробуждения Дилюк был готов поверить, что умер: не было ни боли, ни чувств, ни сил. Тела тоже не было – или по крайней мере оно казалось легким, как перышко. Будто лежишь посреди пушистых облаков, и их тяжесть окружает, забивается между пальцев и вдавливает в глубь мягкого одеяла. Разум сковала головокружительная нега – он готов пробыть здесь вечность. Только глухой, смутно знакомый голос не давал провалиться в темноту. Он казался нервным, испуганным, и от того еще сильнее хотелось посмотреть в глаза его обладателю и уверить того, что все в порядке. А еще к голосу хотелось тянуться, как к теплому лучу солнца после долгого, затяжного ливня. И Дилюк потянулся. Сквозь подрагивающие веки прорезался желто-оранжевый свет. Дилюк сильно зажмурился и заставил себя раскрыть глаза. А тело будто только того и ждало. Он точно был жив: вместе со зрением вернулись и слух, – топот десяток рыцарских сапог, резкие скрежещущие голоса, звон стали о сталь, – и сразу за ним последовало обоняние: металлический запах крови, перекрываемый запахом спирта, и почему-то запашок немного выветрившегося вина. Все эти чувства, если и зафиксировались в мозгу, ненадолго там задержались: гораздо сильнее ощущалась острая, обжигающая боль на левом боку, перекрывающая собой даже боль от глубокого пореза на груди, не говоря уже о ссадинах на голове. Он глухо застонал, поворачивая голову набок и крепко стискивая зубы. – Очнулся… – прошептал все тот же голос. Дилюк посмотрел наверх – взгляд его как прикованный застыл на удивленно суженом зрачке Кэйи. Он не сразу понял, что голова лежала не на голой земле, а на чем-то мягком и теплом. И, судя по расположению лица капитана, лежала она на его коленях. – Дилюк, ты слышишь меня? – спросил другой, не менее взволнованный голос. И, хотя обладательница голоса была вне его поля зрения, он сразу узнал ее, слабо кивнул и закрыл глаза. – Не засыпай, ты должен оставаться в сознании, – строго сказал Кэйя и гладящими движениями откинул пряди с его лба. – Джинн, долго еще? – Минут пять от силы, и можно будет отправляться. Не отвлекай меня, ладно? – Да-да, конечно. Дилюк попытался заговорить, но горло не хотело издавать ни звука. Он списал это на усталость и решил пока поразглядывать бывшее поле битвы. А разглядывать было что: пронзенные стрелами и копьями хиличурлы, следы выжженой земли, перевязывающие друг другу раны рыцари, и в довершение всей этой картины пятна крови, тут и там разбросанные по зеленой траве и тянущиеся прямиком к нему. Это что же, его кровь? Постепенно к Дилюку начала возвращаться память и ощущение тревоги. Он поднял голову и оглянулся – следов странного существа из Бездны нигде не было видно. В голову словно иголки впились, и он лег обратно, сталкиваясь взглядом с Кэйей. Оказывается, тот все это время неотрывно следил за ним. – Кэйя, – прохрипел Дилюк не своим голосом. – Я… – Будешь говорить, когда рана затянется. Дилюк нахмурился – даже в таком состоянии он не собирался избавляться от этой привычки. Разве недостаточно ему пришлось ждать подходящего момента? Разве смерть, постучавшая в двери, не была веским поводом наконец признаться в своих чувствах? – Кэйя, я тебя… Его оборвала легшая на губы ладонь. Очень холодная ладонь. – По голове тебе здорово прилетело, да? – хмыкнул Кэйя и звонко цокнул языком, когда Дилюк недовольно замычал в ответ. – Ничего страшного, и не с таким наши сестры справлялись. А теперь тихо – видишь, как Джинн старается? Дилюк перевел грозный взгляд на Джинн и замер словно громом пораженный. Бывший временный магистр Ордена занималась… врачевательством? Она, конечно, была отличным рыцарем, непревзойдённым переговорщиком, капитаном, магистром, но точно не врачом – этим славилась ее сестра, Барбара. Однако сейчас Дилюк видел ее напряженный взгляд, немного подрагивающие ладони, излучающие еле заметный бирюзовый свет и плотно сомкнутые губы. Боль словно выкачивали из тела. Он боялся представить, каких усилий ей стоило вновь заняться исцелением, от которого она отреклась еще будучи подростком. Через несколько минут на лбу Джинн выступил пот, а под глазами залегли глубокие тени – целительство всегда забирает много сил. Кэйя заметил изменения первым и недовольно наморщил лоб. – Хватит. Ты не железная. Об остальном позаботятся в Соборе. Джинн кивнула и отодвинулась в сторону, касаясь затылком холодного камня стены. Дилюк уже собирался поблагодарить ее, когда его голову аккуратно опустили на землю, а перед лицом материализовалась чужая протянутая ладонь. Он схватился за нее и начал вставать – медленно, всеми клеточками тела ощущая, как нарастает жгучая боль от левого бока. Через несколько секунд он уже прямо стоял на ногах и пытался сконцентрировать взгляд на своих, покрытых кровью сапогах – мир перед глазами нещадно качался, словно маятник настенных часов. Кэйя был рядом, придерживая одну руку спереди, другую – сзади, чтобы Дилюк ненароком не свалился обратно. Дилюку же была одновременно и приятна, и неприятна такая помощь. В голове трещало естественное для него желание воспротивиться любой поддержке. – Я не поеду в Собор. Мне нужно на Винокурню, – пробормотал он и сорвался на хриплый кашель. – Работы… много. Я слишком задержался здесь, а завтра встреча и договор подписать... Кэйя скептически поднял бровь, а затем поймал взгляд Джинн и покрутил пальцем у виска. – А когда придешь на Винокурню, сразу пойдешь в кабинет работать? – спросил он нарочито насмешливым тоном. К счастью, Дилюк был не в том состоянии, чтобы распознать сарказм. – Я не в кабинете… в спальне… Под конец фразы он не выдержал: припал лбом к стене и закрыл глаза. Рядом тотчас материализовалась рука капитана кавалерии, крепко придерживающая его за локоть. Кэйя, хмурясь, вглядывался в чужое лицо. Если игнорировать нездоровую бледность и без того всегда бледной кожи, впалые щеки и кровавые подтеки на открытой части шеи, особенно сильно его внимание привлек холодный пот, выступивший на лбу у Дилюка. Одному Барбатосу известно, каких усилий тому стоило стоять прямо на ногах и более-менее осмысленно отвечать на вопросы. А долго ли он так продержится, тоже оставалось загадкой. Кэйя сделал пару глубоких вздохов и наконец произнес: – Джинн, возвращайтесь в Мондштадт без нас. До Винокурни отсюда гораздо ближе, чем до Собора. И я боюсь, что господин Дилюк не выдержит долгого лечения в стенах церкви и ненароком сорвется к своей любимой работе. Может, попросишь Барбару прийти долотать его? – Не надо посреди ночи… – слабо воспротивился Дилюк. – Я протяну до утра. Кэйя проворчал себе под нос что-то грозное и громко фыркнул. – Я понимаю, – ответила Джинн после секундного молчания. Тени на ее лице немного ослабли, а на кончиках губ заиграла улыбка. – Кому другому я бы не позволила такой вольности, но Дилюку и вправду будет лучше и полезнее в родной обстановке. Только пригляди за ним как следует, ладно? Кэйя кивнул и отпустил ладонь. Дилюк, почувствовав мнимую свободу, отлип от стены и сделал первый шаг вперед. Не слишком твердый, но все-таки шаг, и пусть его слегка вело в сторону, он ни за что не позволит кому-либо тащить себя на плечах. Не оглядываясь, он пошел вперед, туда, где по его внутреннему компасу находилась Винокурня. А если бы все-таки обернулся, то увидел, каким многозначительным взглядом прожигал его спину Кэйя. Когда парочка скрылась за ближайшим поворотом, один из рыцарей решился подать голос: – Капитан Джинн, я понимаю, что сэр Кэйя сильный и опытный боец, но разве не безопасней было бы проводить их до Винокурни? Я имею в виду… Когда Мастер Дилюк так тяжело ранен и… – Не недооценивай своего капитана, Свен, – перебила его Джинн. – В таком состоянии, как сейчас, сэр Кэйя способен вмиг заморозить всю ту ораву хиличурлов, которую вы уничтожали добрых десять минут. А теперь, пожалуй, нам и вправду пора в Мондштадт. Надвигается буря. Она указала на небо, где с моря кутались тяжелые грозовые облака, а в глубине тьмы сверкали желтые вспышки. Кэйя тоже заметил приближающийся ураган, и, как только они оказались вне поля зрения остальных рыцарей, проигнорировав недовольное шипение, закинул руку Дилюка на свое плечо и ускорил шаг. – Не думай, что твое крайне плачевное состояние избавит тебя от психологической порки, которой я – к твоему несчастью – не пренебрегу, – начал Кэйя. – Какой ты упрямый, господин Лезу-на-рожон-не-думая-о-последствиях! Как ты, Бездна тебя раздери, решился в одиночку кинуться на армию хиличурлов? Умереть захотел?! Дилюк несколько раз прокашлялся в кулак и посмотрел на небо. Оно еще было чистым, не затянутым облаками. Где-то на севере сверкало созвездие совы и совсем рядом от него – роскошный немигающий павлин. Он сделал глубокий вдох и произнес: – Я не хотел умирать. И не умер бы, не успев признаться: я слишком тебя люблю. Кэйя как-то странно притих. – Черепно-мозговая травма и краткосрочная потеря всех ориентиров? –…А? – Я говорю, плохо ты соображаешь, мой дорогой братец. Вот уже начался бред. Затем будет горячка, кошмары, головная боль. Может, мне понести тебя на руках, чтобы мы добрались быстрее? – Прекрати паясничать. Ты знаешь, что я говорю правду. – Нет, Дилюк. Я уже давно ничего не знаю, – закончил Кэйя, а затем улыбнулся открытой и бесконечно грустной улыбкой. Дилюк посмотрел на него как на умалишенного. – Я люблю тебя, сэр Кэйя Альберих, уже черт знает сколько… – он сорвался на хриплый кашель и отхаркнул себе под ноги темный сгусток крови. – …Просто люблю, понимаешь? Без подтекста, без двойного смысла, без скрытой угрозы! Любым, каким ты появляешься в моей жизни: безбожно пьяным, врущим или надумывающим себе всякой чуши, которой нет и в помине! Кэйя ничего не ответил, только отвернулся и принялся разглядывать гладь показавшегося из-за деревьев озера, на котором белым диском отражались луна и окружавшие ее звезды. – Кэйя? Ты что, меня игнорируешь? – Я просто не понимаю, – прошептал рыцарь вместо ответа. – Да что тут понимать?! – рявкнул в конец разозлившийся Дилюк. – Я люблю тебя, как любят друг друга молодожены и подростки, только познавшие пубертат. Люблю так сильно, что не контролирую пиро-энергию и уже несколько раз чуть не спалил таверну и Винокурню дотла! Люблю настолько, что готов хоть сейчас со сквозной раной и располосованной грудью ввязаться в еще одну подобную схватку и выйти из нее победителем! Так понятно?! Кэйя, наконец, соизволил повернуть к нему голову, а затем вдруг остановился и начал безудержно хохотать. У Дилюка даже челюсть отвисла от шока. Глаза так точно повылезали из орбит. – Ох, Ди-лю-юк! – весело запел Кэйя. – Теперь все утки в Сидровом озере знают о твоих чувствах! Может, повернем к Спрингвейлу и расскажем местным кабанам? Они те еще романтики, знаешь ли! Дилюк очень хотел накричать на него и обязательно сказать пару неласковых слов о не к месту поганом чувстве юмора, но внезапно ощутил, как горизонт начал заваливаться в сторону, а окружавшие их деревья и кусты поплыли вслед за ним. Через секунду его голова уже лежала на плече Кэйи, а сам он стоял на коленях и судорожно хватал ртом морозный воздух. Вся злость вмиг улетучилась, осталась только непомерно тяжелая усталость. – Прости, мне не стоило тебя злить, – сказал Кэйя и приложил ладонь к его виску, большим пальцем поглаживая щеку и стирая выступившую от боли слезу. – Я знаю, что тебе очень плохо, но сейчас нельзя засыпать. Слышишь меня? Дилюк кивнул и приоткрыл глаза, покрывшиеся какой-то мутной дымкой. – Вот и хорошо. Сиди смирно, я сейчас… – Кэйя осторожно отпустил его плечи, проверил, чтобы тот никуда не падал, и повернулся к нему спиной. – Давай, клади руки, я тебя понесу. И даже не думай отнекиваться. У него не было выбора: пришлось послушно закинуть руки на чужие плечи, а Кэйе, в свою очередь, посильнее ухватиться за бедра в изорванных, покрытых корочкой крови штанах, и крепко прижать их к своим бокам. Дилюк, стискивая зубы, болезненно замычал ему в ухо и крепко зажмурился. – Солнышко, я знаю, что больно, но придется потерпеть. До Винокурни осталось совсем немного. А пока давай поговорим о чем-нибудь хорошем, ладно? Например, – Кэйя сделал над собой еще одно усилие и прибавил шаг. Все-таки он не привык таскать людей на спине, а Дилюк никогда не отличался особой худобой. – Например, почему бы не поговорить о том, что барда Альфреда уже выпустили из тюрьмы? Рыцари заметили отклонения в его поведении и передали на попечение сестер в Соборе. Видимо, он находился под чьим-то влиянием или даже гипнозом. – Орден Бездны… – приглушенно вторил Дилюк. – Всё они. – А-а-а, я так и думал, что здесь не обошлось без чьей-то оскверненной руки. Дай угадаю, это они затеяли глупую игру в Глаза Порчи? Видимо, хиличурлы умнее, чем я думал. Но ты об этом не переживай: после той взбучки, которую мы им устроили в храме, Орден еще долго не решится сунуться в Мондштадт. Подул прохладный и влажный норд-вест – верный спутник продолжительной бури. В такую погоду, хочешь не хочешь, а далеко от дома не уйдешь. – Как ты понял, где я? – спросил Дилюк и снова зашелся в хриплом кашле. – Очень просто: спросил Чарльза, а после его ответа сложил два плюс два и пришел к тому же выводу, что и ты, – затараторил Кэйя и оглянулся назад, всматриваясь в стремительно приближающиеся облака. С неба упали первые капли – совсем некрупные, морось, даже дождем не назовешь. – Только я, в отличии от тебя, допетрил, что монстров там тьма тьмущая и попросил Джинн собрать экстренный отряд. Ну а дальше ты и сам знаешь. – А как же Вестник?.. – Так вот какой его титул: Вестник! Ха! Чуть позже я обязательно расскажу, что там произошло, но сейчас объяснять все перипетии будет слишком… – Кэйя застыл на месте и неуклюже, насколько позволяла столь неудобная поза, вывернул ладонь и потрогал свою рубашку со спины. Да, на землю уже падал дождь, но разве могла одежка так быстро намокнуть? – Кажется, рана открылась. Почему ты молчал? Дилюк? Ты слышишь меня? Черт, не засыпай!.. Но Дилюк уже ничего не слышал: все звуки утонули в перезвоне дождя и шуме, накрывшем его разум как одеяло.

***

Тишину прорезал болезненный стон, сорвавшийся с губ, и звон разбившегося стекла. Рана дала о себе знать быстрее, чем он ожидал и жгла так, словно к ней приложили раскаленное железо. – Прости, прости… – прошептал знакомый голос у самого уха. – Но нам с Аделиндой необходимо перевязать тебя, иначе кровь не остановится. – Кэйя, перехвати бинт… – произнес взволнованный женский голос где-то над его головой. – Ага, вот так, затягивай… Почти-почти. Спустя несколько минут талию и грудь обтянул плотный слой марли. Можно было хотя бы дышать, не чувствуя, как все внутри сжимается от спазмов, но из-за непрекращающейся боли заснуть казалось чем-то нереальным. Дилюку пришлось переключить свое внимание на то, что не требовало особой концентрации: например, на руку Кэйи, лежащую на раскиданных по подушке рыжих волосах. Через несколько секунд все та же рука переместилась на бинт и рану под ним, а следом из ладони показалось голубоватое свечение. Дилюк неловко зажмурился и почувствовал, как по всему телу побежал холодок крио-стихии. Он, конечно, привык прижигать себе раны, но никогда не думал, что и другие стихии способны на подобного рода лечение. Боль ослабла настолько, что он смог наконец выдохнуть и пошевелить рукой, чтобы натянуть одеяло до подбородка, поплотнее зарыться в подушку и сохранить остаток тепла в теле. Аделинда подняла с пола тазик с окровавленной водой и лоскуты разорванной рубашки. На прикроватной тумбочке блеснул Пиро Глаз Бога – он мигал ярким, но непостоянным свечением, словно его владелец все еще находился на грани жизни и смерти. Горничная внимательно осмотрела темную, скрытую полумраком спальню, и, повернувшись к Кэйе, прошептала: – Я заменю тебя через два часа. – В этом нет нужды, – так же, шепча, ответил рыцарь. – Сегодня ночью я все равно не засну. А ты отдыхай: у тебя завтра будет тяжелый день. Лица Аделинды Дилюк разглядеть не мог, но был почти полностью уверен, что горничная сейчас недовольно прикрыла глаза и не стала перечить только потому, что не хотела лишний раз тревожить своего господина. Очень скоро дверь за ней захлопнулась, и комната погрузилась в тишину. Кэйя встал, схватился за подлокотники кресла и осторожно, насколько позволяли тяжелые деревянные ножки, придвинул его к кровати. В скрытых перчатками ладонях словно из ниоткуда материализовалась тонкая книжица с какой-то дурацкой, карикатурной обложкой. Содержание в ней наверняка такое же – глупое и бессмысленное. – Если тебе что-то будет нужно, просто скажи, – произнес Кэйя, бросая обеспокоенный взгляд на Дилюка. – Но лучше бы тебе сейчас уснуть и ни о чем не думать до утра, пока твоим лечением не займется настоящий профи. – Мне кое-что нужно… – прохрипел тот и, поймав выразительный взгляд собеседника, продолжил. – Мне нужно, чтобы ты остался здесь. Не на одну ночь, а на несколько дней. Это в твоих силах? Кэйя с подозрением посмотрел ему в лицо и тяжело вздохнул, прислоняя палец ко лбу и скрытно – как он сам думал – закатывая глаза. – Хорошо. Останусь. Но мне все равно придется вернуться в Мондштадт, чтобы забрать часть своих вещей. И предупредить Ордо Фавониус, что я на время переселюсь к тебе. А еще отдать парочку указаний перед тем, как уйду в нормальный отпуск без погонь за хиличурлами и всякими Орденами Бездны, – загибая пальцы ответил он. Дилюк, не ожидавший, что Кэйя так легко согласится на его предложение, блаженно улыбнулся и закрыл глаза. – Спасибо. Он почти сразу провалился в сон, на грани сознания ощущая, как чьи-то холодные пальцы поправляли его волосы. В ту ночь он спал как убитый. А на утро его разбудил скрежет занавесочных петель о карниз и льющийся с потолка электрический свет. Дождь за ночь только усилился и теперь глухо стучал по стеклу, прерываемый иногда раскатами далекого грома. Дилюк зажмурился и завертелся на кровати, чувствуя, как потревоженная после долгого сна рана снова начинала пульсировать. Может, он и спал глубоким сном, но судя по слипающимся глазам и боли в голове, этих десяти часов ему явно не хватило. – Простите, что разбудила вас, Мастер Дилюк, – послышался тихий мелодичный голосок. – Но мне нужно осмотреть раны. Он тут же открыл глаза и встретился взглядом с, пожалуй, самой известной монахиней церкви Барбатоса – с Барбарой. Перед ней было как-то стыдно, развалившись на кровати, демонстрировать нагое, перевязанное бинтами тело, и Дилюк на локтях поднялся вверх, стараясь принять более-менее благородную позу. Рана на боку загудела с новой силой, и ему пришлось прикусить язык, чтобы не застонать от боли и не показать, в насколько плачевном состоянии он сейчас был. Правда, не похоже было, что это произвело на Барбару хоть какое-то впечатление – монахиня нахмурилась и закачала головой. – Да-да, садитесь вот так, к спинке кровати, – произнесла она и принялась распутывать бинты. – О, Барбатос! Рана очень глубокая, удивительно, как вы вообще остались живы. А здесь постаралась капитан Джинн, да? Вы обязаны ей жизнью. Барбара прислонила ладонь к левому боку и начала тихонько напевать себе под нос какую-то мелодию, которая, по всей видимости, помогала ей сконцентрироваться. Дилюк постарался в этот момент думать о чем-нибудь другом, более приятном: например, о Кэйе, который обещал остаться пожить на Винокурне несколько дней. Повернув голову, насколько позволяло его неудобное положение, он принялся осматривать комнату и с удивлением обнаружил, что не видит знакомой шевелюры – только мутный силуэт стоящей у окна главной горничной. Очень хотелось верить, что рыцарь просто вышел из спальни, чтобы не мешать лечению или, что более вероятно, отсыпался после бессонной ночи. Взгляд его медленно переместился на левый бок, который как раз начинал затягиваться, словно его сшивали невидимыми нитками. Стихия гидро действовала во всей своей первородной красе – капельки воды стекались по телу и падали прямо в рану, снимая боль и раздражение. Дилюк облегченно выдохнул и закрыл глаза, проваливаясь не то в полудрему, не то в бред. Через несколько минут его выдернул из этого состояния все такой же тихий голосок: – Я затянула рану, господин Дилюк, но кровь восстановить не смогу. Вам очень повезло, что на теле нет следов заражения, но несколько дней следует провести в кровати, – Барбара задумчиво потерла нос и, подхватив у Аделинды листок бумаги и ручку, принялась записывать названия лекарств. – Возможно, неделю, все зависит от того, поднимется температура или нет. Есть еще ранения? То, что было на груди и на голове, смело можно было назвать царапинами по сравнению с едва залатанной дырой в боку. Впрочем, Дилюк не хотел пренебрегать помощью целительницы и поэтому позволил ей развязать бинты возле шеи и на затылке. Следующие несколько минут он совершенно потерял связь с реальностью и постоянно пытался провалиться в сон, но Барбара всякий раз крепко хватала его за плечо и заставляла сидеть смирно и не заваливаться на бок. Монахиня посмотрела на результат проделанной работы, улыбнулась и разрешила, наконец, Дилюку лечь на кровать и закутаться в одеяло. Она подошла к горничной и тихо, чтобы он не услышал, произнесла: – Проследите за ним, пожалуйста. Аделинда кивнула головой, открыла дверь спальни и нос к носу столкнулась с Мокко и Хилли, дежурившими в коридоре. – Вы что, подслушивали? – хмуро спросила она, и горничные неловко потупились в пол. Аделинда тяжело вздохнула и сжала пальцами переносицу. – Какие же вы сплетницы. Ну погодите, проводите мисс Барбару до выхода, а затем… Впрочем, окончание фразы было сказано уже за закрытой дверью, так что никто в спальне его не услышал. – Барбара, – тихо позвал Дилюк и, борясь с сонливостью, привстал на локтях. – А где Кэйя? – Сэр Кэйя? Ох, я видела его на подходе к городу, когда только направлялась к вам. Он был какой-то бледный и шел в такой спешке, что я не решилась его останавливать и спрашивать о чем-либо. Дилюк коротко кивнул головой и лег обратно, опуская голову на подушку так, как будто она весила тонну. Говорить что-то еще ему не хотелось. Барбара как раз заканчивала собирать баночки и лекарства в дорожную сумку, когда в спальню зашла Аделинда и, отдав последние указания горничным, принялась рассыпаться в благодарностях перед целительницей. Этим стоило заняться хозяину поместья, но он был слишком слаб даже для того, чтобы пожелать хорошей дороги или сказать простое «спасибо». Впрочем, не стоило себя обманывать: он и здоровый, как бык, так себя не вел – слишком гордый для этого. Через полминуты Аделинда вернулась в комнату и принялась наводить порядок: здесь поправить одеяло, там задвинуть шторы, на тумбочке подлить воды в стакан. – Где он? – тихо спросил Дилюк так, словно разговор о Кэйе и не заканчивался. Впрочем, горничная без труда поняла его. – Отправился в город по делам. Говорит, что-то связанное с Ордо Фавониусом. Но вы не переживайте, он обещал скоро вернуться. Ложитесь спать. Несмотря на тяжесть одеяла и мерный стук дождя, которые казались сейчас даже более умиротворяющими, чем обычно, Дилюк так и не сумел уснуть. Он не смыкал глаз до самого обеда. Возможно, причиной стала его не на шутку возросшая тревожность, которая и не думала уходить и преспокойно соседствовала рядом с другими чувствами, или же все дело было в том, что после слабого примирения совершать новые ошибки не хотелось. Был ли страх снова потерять Кэйю обоснованным? Дилюк искренне надеялся, что нет, но одному Барбатосу известно, что на самом деле творилось в голове капитана кавалерии. Хотя на Венти, прямо скажем, надежды мало. После обеда, в который Дилюку было позволено съесть только пресный бульон с вареными-переваренными овощами и без единого намека на мясо, ослабленный организм сдался окончательно. Сон был тяжелым и как будто по кусочку собранный из всех страхов и терзаний, которые окружали его все утро. Дилюк глубоко вздохнул и, подавившись, проснулся от сильного кашля, разорвавшего легкие. Рука сама скользнула к тумбочке и чуть не снесла бокал с водой, но чья-то ладонь вовремя подхватила его и не дала и капли пролиться на пол и кровать. Затем все тот же кто-то приподнял его затылок и прислонил стакан к пересохшим губам. Дилюк перехватил его и осушил почти до дна – еще он будет кому-то позволять себя поить! Темный силуэт недолго постоял возле кровати, затем подошел к окну и приоткрыл форточку, впуская в спальню прохладный воздух и запах влажной после дождя листвы. Только сейчас Дилюк заметил, что в комнате, в отличие от коридора, свет не горел. Возможно, обитатели поместья и слуги думали, что их господин еще спит и его не стоило тревожить. Но понять, сколько времени прошло с обеда, он так и не смог – час, два часа или, может, несколько дней? – Кэйя. – Слабым голосом позвал Дилюк, и силуэт, наконец, повернул к нему голову. – Я уж думал, ты и сегодня проспишь целый день, – промурлыкал тот. – Как себя чувствуешь? – Сносно. Ну, лучше, чем до прихода Барбары, – ответил Дилюк и сел на кровать, вылавливая взглядом лицо Кэйи. Через секунду тот, заметив его движения, соизволил усесться рядом и одарить его своей улыбкой мистера Очаровашки. – Где ты был? Я думал, что… – Всего лишь в Ордене. Пара мелких дел, не более того. Но зато теперь я полностью в твоем распоряжении, Мастер Дилюк. Ну? Чем займемся? Поспим еще денек-другой? Обсудим последние новости? Поговорим за жизнь? Хотя в комнате и не горел свет, Дилюк, привыкший к темноте, сумел разглядеть, насколько сонным и измученным выглядел капитан кавалерии. Он еще не догадался о причинах его состояния, но уже чувствовал свою вину. – Ты знаешь, о чем я хочу поговорить, – сказал он после долгих раздумий. – О нас с тобой и о том, о чем я говорил, когда мы возвращались на Винокурню. – Не понимаю тебя, – резко перебил его Кэйя и сложил на груди руки. – Все, что ты тогда болтал, это все было из-за бреда, и я тебя ни в чем не виню. Но, пожалуйста, не надо приписывать мимолетной симпатии слово «любовь». Дилюк опешил, пораженный холодностью его тона, но почти сразу пришел в себя. Он уже научился различать все нападки Кэйи. Вот эта, например, точно была попыткой защититься. – Это вовсе не случайность. Поверь, я обдумывал свои чувства не один день. Я признаю, что несколько дней назад был внезапным и настырным, а также вел себя, как настоящий хам, пытаясь лезть к тебе в душу. И я облажался в слишком многом, но сейчас мне хочется наконец сделать хоть что-то правильное. Так что либо скажи, что все прошло, либо признай, что все еще испытываешь ко мне… то, что называешь «любовью». Кэйя пустым взглядом посмотрел в ответ, а затем растерянно зашарил рукой по одеялу. – Нет, кажется, тебе нужно еще поспать, – сказал он и попытался встать с кровати, но за его локоть крепко уцепилась немного ослабевшая после сна рука. Кэйя бессознательно дернул ее сильнее и случайно потревожил чужую рану. Дилюк тихо вскрикнул и повалился обратно на кровать, сжимая ладонь на боку. – Прости, прости! – испуганно залепетал Кэйя и бросился к нему. Тут-то Дилюк перекинул вторую руку через плечо рыцаря и тесно прижал его голову и плечо к своей груди. Сил было достаточно, чтобы не позволить тому уйти без сопротивления, а если Кэйя все-таки попытается дать отпор, то однозначно заденет сразу две болезненные раны, чего никому из них не хотелось. – Теперь ты меня послушаешь, – грозно зашипел он и покрепче ухватился за его плечо. – А слушать тебе придется долго, потому что мне впервые за долгие годы есть что сказать. Кэйя как-то странно притих и больше не издавал ни звука. Его глаз смущенно поблескивал в темноте. Скоро он прикрыл веко и окончательно перестал сопротивляться, тем самым признавая свое поражение, но давая понять – ситуация еще не полностью ушла из-под его контроля. – Я расскажу тебе историю одного рыцаря-неудачника, – начал Дилюк, мысленно придавая своему голосу побольше уверенности. – Жил да был мальчик, который не знал лишений, страданий и бедности. Он был счастлив в своём неведении и наслаждался каждым прожитым днем, а мысли его были светлы и непорочны, и ничто не могло их омрачить. Окружающие люди любили мальчика, особенно отец и брат. Они были другими: они знали и горе, и бедность, и потому долгое время ограждали его от внешнего мира стеной любви и доброты. – Мальчик рос и присвоил себе чужие мечты: он встал на путь рыцарства, как хотел его отец, и твёрдо решил следовать идеалам родного города. Не раз он спрашивал себя: отчего в мире есть зло, если в мире столько любви? Мальчик жил в своей иллюзии, как в сказке, и не видел, какую боль причиняет лучшему другу, неосознанно отвергая его чувства. Однако, годы шли и, наконец, наступил день, когда прозрение настигло глупого рыцаря. Его родные и не догадывалась, что своей добротой сделали только хуже, и чем больше они вливали в него светлого, тем больше он вобрал в себя тёмного. Дилюк прервался на короткий кашель и с удивлением обнаружил, что Кэйя уже лежал рядом и внимательно слушал его, не пытаясь сбежать. – Он перестал питать несбыточных надежд и перестал верить в идеалы рыцарства, – продолжил Дилюк немного севшим голосом. – Мальчик покинул пост и встал на путь изгоя, ища мести за свой разрушенный мир. И чем больше он видел зла, тем больше начинал ценить то добро, что получал в детстве. Он ослеп от ненависти и жажды мщения, но в то же время прозрел, увидев истинную сущность вещей. Ему открылось очень многое, может быть, даже слишком многое: отец, по-своему эгоист, который видел в нем возможность исполнить собственные мечты, брат по оружию, который положил на алтарь его души собственное сердце, не ища в ответ ни признания, ни взаимности. – В конце концов, мальчик, – или точнее уже юноша, – прислушался к себе и осознал, что уже давно ищет исцеления. А еще он понял, что человек определяется не ошибками, которые он совершает, а ошибками, которые исправляет. И истина лежит не в слепом неведении и в праведной мести, а в прощении и принятии. Дилюк оборвал рассказ и замер, глядя в глаза лежащему напротив Кэйе. Он так и не понял, когда его рука переместилась на смуглую щеку и начала неспеша оглаживать ее, не чувствуя никакого сопротивления. В спальне было тихо, только собственное дыхание казалось нереалистично громким. Миг и в глазах рыцаря вдруг отобразился светлый огонек, который заставил Дилюка поверить, что все наконец-то начало налаживаться. – Интересная притча... – мягко смеясь, сказал Кэйя и положил свою ладонь поверх его. – Но я не понимаю, к чему клонит рассказчик. – Вероятно, рассказчик клонит к тому, каким глупцом он был все это время, что искал ненависть там, где царила только любовь. И, пожалуйста, не заставляй меня повторять – ты знаешь, как я не люблю весь этот романтический пафос. Кэйя хмыкнул и зажмурил глаз так, словно был котом, которого наконец приласкал любимый хозяин. – Вообще-то я тоже не люблю романтику, но когда слышу это из твоих уст… Что-то со мной происходит такое, чему нет объяснения, – он дотронулся ладонью до спутанных рыжих волос и откинул несколько прядей назад. Дилюку вдруг очень захотелось, чтобы эта минута никогда не заканчивалась. Пусть все замрет: и эта теплота, и ласка, и тишина, где говорить могут лишь только двое. – Знаешь, наверное, ты все-таки прав. – Правда? – удивился тот. – А я боялся, что ты меня на смех поднимешь. Так, это значит, что?.. – Я не договорил, – прервал его Кэйя. – Ты прав в том, что мне давно пора дать однозначный ответ. Глупо было бы отрицать, что я не перестал испытывать к тебе чувства… самые разные чувства. И глупо было бы отрицать, что мои чувства не претерпели изменений. За годы нашей разлуки я многое переосмыслил, в том числе, свое собственное отношение к жизни и к людям, которые меня окружают. Привык во всем полагаться на тебя и дядю, а потом остался один и понял, что никого кроме вас у меня в общем-то никогда и не было. Кэйя лег на спину и подложил руки себе под голову, вглядываясь в темный потолок и сосновые балки над ним. – И я начал жить заново: знакомиться, учиться, познавать себя. Моим первым другом стала Джинн, затем Лиза, Альбедо, Роза… Я начал думать, что происходящее со мной подростком было ошибкой. Ну кто был в моей жизни, кроме тебя? В кого еще было влюбляться? Дилюк лежал рядом, боясь лишний раз шелохнуться. А Кэйя все говорил, и голос его с каждой секундой становился только теплее и теплее. – Но я совру, если скажу, что не возвращался к тебе мыслями любую свободную минутку. Возможно, кто-то назовет это больной привязанностью, но разве привязанность может дарить такие светлые чувства? Даже когда ты… – он на секунду прервался, но следом продолжил. – Даже когда, ты пытался убить меня, я не смог увидеть в тебе врага. Смутно помню, но, кажется, тогда я даже не атаковал, а лишь защищался. Потом ты вернулся: искаженный, поломанный, но все еще ты. Как будто новая версия старого Дилюка, и совсем не важно, в лучшую сторону или в худшую. Повзрослел. Переосмыслил. Стал мудрее. – Этот перерыв многое изменил во мне. Я взглянул на нас под другим углом и оказалось, что ты вовсе не тот, кем я тебя себе придумал. Совсем нелюдимый, вечно хмурый и в чем-то даже надменный Мастер Дилюк. Но разве это плохо, быть неидеальным человеком? Не думаю. – Знал бы ты, как я давно хотел все это сказать, – улыбнулся Кэйя. – Дилюк, ты хочешь казаться сложным, но ты простой и по-простому замечательный. За это я тебя и полюбил. Дилюк бессмысленно кивнул головой и только после до него дошел смысл сказанного. Он еще долго пялился в ответ, прежде чем немного неловко и резче, чем хотелось бы, воскликнул: – Так ты дашь мне шанс все исправить? Кэйя обнял его и зарылся носом в спутанные волосы. Этот жест показался Дилюку намного красноречивей любого самого витиеватого ответа. – Но с одним условием, – объявил рыцарь, отстраняясь и придавая лицу серьезное выражение. – Сначала ты выздоровеешь. Дилюк впервые за весь разговор улыбнулся. – Только и всего? – А что, это недостаточно тяжело для тебя? Мне следует усложнить задачу? Он тут же замотал головой, старательно игнорируя появившееся головокружение и смех Кэйи. – А могу я?.. – начал Дилюк и тут же пожалел о сказанном. Кэйя понял его с полуслова. – Хочешь поцелуй? – спросил он, а следом хитро прищурился и чуть наклонил голову в сторону. – И куда же ты хочешь его получить? В лоб? В нос? В щечку? Или может, – масляный взгляд переместился чуть ниже. – Хочешь поцелуй в губы? На лице Дилюка вспыхнул румянец, а учитывая его и без того бледную кожу, румянец стал прямо-таки пунцовым. – Как хочешь… – промямлил он и закрыл глаза, чувствуя, как рядом от чужого веса сильнее прогнулся матрас. На шею легло горячее дыхание, медленно поднимавшееся все выше и выше, а затем замерло в нескольких сантиметрах от губ. Может, зря он закрыл глаза: без зрения другие органы чувств обострились еще сильнее. Голова пошла кругом. Дилюк был готов уже ко всему, но тут дыхание переместилось резко выше, и холодные губы капитана кавалерии коснулись его лба. – Нос не дорос, – фыркнул Кэйя и под недовольное бурчание Дилюка укутал их обоих одеялом.

***

Дилюку всегда было сложно определить время, за которое тело полностью восстановится от полученных ран. Иногда это были считанные дни, а иногда целые месяцы, которые он после благополучно выкидывал из памяти. Хотя нынешнюю рану удачно и вовремя залечили сразу два целителя, не было похоже, что восстановление будет быстрым. С момента разговора с Кэйей прошло ровно три дня, а Дилюк до сих пор с трудом вставал с кровати или позволял себе выходить куда-то дальше соседней комнаты. Слуги ни на секунду не оставляли своего хозяина, поэтому на четвертый день было принято нелегкое решение отпустить их всех на внеплановые выходные. Кроме Аделинды, конечно: та и работала, и жила в поместье, и предпочла освободившееся время провести на кухне. Кэйя засиживался в спальне Дилюка по полдня и развлекал его историями со службы или старыми мондштадскими байками, которые они оба слышали уже сотню раз. Но это никак не мешало – старая история, рассказанная новыми словами, обретала и новый смысл. В любом случае, Дилюку оставалось только мирно лежать и дожидаться, пока все само собой наладится, но вскоре он начал замечать, что Кэйя упорно пытается о чем-то заговорить, но почему-то не может. Это прослеживалось в его прерывистых вздохах и бегающем взгляде, от которого сквозило какой-то скрытой и очень глубокой болью. Но что за всем этим пряталось оставалось загадкой. Дилюк проснулся поздно утром от стука дождя. Первое, о чем он подумал, было: «Виноградники опять затопит». Второй мыслью, как ни странно, стал Кэйя и его местонахождение. Наконец он заставил себя подняться с постели и буквально доползти до ванной, где умыл лицо холодной водой и почистил зубы. Вчера Кэйя-таки загнал его мыть голову, про которую он совершенно забыл еще до ранения, так что теперь волосы были мягкими и покладистыми и легко заплетались в хвост. Заглянув в соседнюю спальню и не обнаружив там ни души, Дилюк несколько секунд постоял на месте, прислоняясь спиной к стене и пугливо разглядывая лестницу. Да, риск навернуться с нее был даже слишком велик, но, с другой стороны, телу не помешает небольшая разминка. Он вступил на первую ступень, обеими руками держась за перила и перекладывая на нее весь вес. Голова не закружилась – уже хорошо. Вторая и третья ступенька показались не такими сложными, но на пятой его начало подташнивать. Ладони затряслись, а на затылке выступил пот, но останавливаться было нельзя. На середине лестничного пролета Дилюк позволил себе небольшую передышку: остановился, закрыл глаза и сделал пару глубоких вдохов и выдохов. Оставшиеся ступеньки он преодолел уже исключительно на силе воли и врожденном упрямстве. Наконец он дополз до кресла, свалился в него и несколько секунд бесцельно пялился в потолок: еще чуть-чуть и точно заснет, но нельзя. Ни в холле, ни в столовой ни единой живой души не обнаружилось. Дилюк открыл дверь кухни – снова никого, хотя тут и там виднелись следы специй и муки. Наверное, Аделинда была здесь совсем недавно, готовила свой фирменный яблочный пирог. Он пригляделся как следует и заметил за стеклянной дверью, выходящей в сад, темный, расплывчатый силуэт. Хромая, он дополз до нее и дернул ручку. В эту же секунду его нагнал очередной приступ слабости, и Дилюк почувствовал, что падает, но каким-то неведомым образом сумел ухватиться за край двери и удержать равновесие. Все это произошло на глазах изумленного Кэйи. – Ты зачем спустился? – спросил он, подхватывая его под локоть и сажая рядом с собой на ступеньку. Дилюк только покачал головой, а затем прижался к чужому плечу и закрыл глаза, давая себе несколько минут передышки. Он теперь всегда сонный, а с такой погодой желание просыпаться и вовсе отсутствовало. Небо заволокли темно-синие тучи, а на виноградники тут и там редко падали оранжевые лучи солнца. Пахло мокрой зеленью, пылью и деревом. По карнизу громко били капли дождя, а на металлических перилах притаилась парочка кристальных бабочек, пережидающих непогоду. Дилюк несколько раз моргнул, пытаясь придать взгляду бодрости, и наконец спросил: – Где Аделинда? – Ушла в Спрингвейл за покупками, – зевая, ответил Кэйя. – Я уговаривал ее остаться, но разве эту женщину можно переубедить, если она что-то вбила себе в голову? Дилюк хмыкнул и слабо улыбнулся. – А ты сидишь здесь совсем один? – Почему один? Ты же теперь со мной. Кэйя положил руку на его плечо и притянул ближе к себе. Улыбка пропала с его губ, взгляд снова стал задумчивым и каким-то пустым. Он безмолвно открыл рот и почти сразу закрыл, чем до смеха напомнил Дилюку выброшенную на песок рыбу. – Говори, – сказал он и посмотрел Кэйе в глаза. – Я же вижу, ты хочешь что-то сказать. Кэйя неловко прикусил губу и отвел взгляд в сторону. – Ладно, – наконец выдавил он. – Только не перебивай. Ты наверняка помнишь цель моей миссии в Мондштадте? Дилюк поднял голову с его плеча и кивнул. – Дело в том, что до восемнадцати лет... Точнее, до того момента, когда я закончил вести дневник, никакой информации о проклятии мне найти не удалось. Я знал, что так не должно быть: отец был полностью уверен, что разгадка кроется в архиве Ордо Фавониуса, поэтому о прекращении поисков не могло быть и речи. После твоего ухода прошло полтора года, и я, наконец, получил последнее письмо с Родины. Самое страшное из всех. Кэйя опустил голову и глубоко вздохнул. Сказанное давалось ему с большим трудом. Дилюк почувствовал, что должен что-то сделать, как-то успокоить и поддержать, но не знал, как, и поэтому просто положил ладонь ему на спину и погладил у основания шеи. – Конечно, я сжег его сразу, как получил, но перед этим перечитал, наверное, сотню раз и запомнил наизусть. Может, не стоило этого делать, но в тот момент все казалось абсолютно неважным. В общем, – он прокашлялся и поднял голову. – Я больше не хочу быть единственным хранителем этой тайны. Дилюк вопросительно поднял бровь, но ничего не сказал и приготовился слушать. – «Кэйя, Спасибо, что дождался письма. Я знаю, как тяжело тебе было все эти годы жить вдалеке от семьи и людей, которых ты любишь. К сожалению, тебе придется перенести новый удар. Все, что я говорил о Мондштадте, об Ордо Фавониусе и о спасении – все это было обманом. Проклятие неисцелимо. Оставшиеся в живых мудрецы не раз пытались исправить нас, лечили прокаженных, отрезали пораженные конечности, но правда в том, что выхода нет и никогда не было. Погибших гораздо больше, чем я писал в письмах, даже больше, чем я мог предположить еще десять лет назад. Это означает, что нашей нации и правда пришел конец. Незадолго до твоего рождения я покинул поселение и отправился странствовать в соседние земли. Тогда я заметил удивительную закономерность: чем дальше я нахожусь от Кхаэнри’аха, тем слабее ощущается его проклятие. Нет, оно не пропадает совсем, но времени, отведенного на жизнь, становится больше. Мы с твоей матерью не могли, да и не хотели покидать Родину. По правде говоря, нам и другим поселенцам просто некуда было идти, но у тебя еще был шанс. Поражен оказался только правый глаз. Я затеял эту авантюру не с целью обхитрить судьбу. Все это время мы просто хотели защитить тебя. В каком-то смысле, наше желание исполнилось. Я последний. Руки и ноги уже поражены, язык отнимается, на лице растет шерсть, словно я уже животное, а не человек. Но я ни за что не обращусь в монстра. Рядом лежит наш фамильный кинжал, и мне известно, как им воспользоваться. Возможно, ты скажешь, что я эгоист и плохой отец, и, скорее всего, ты будешь прав. Мне нечего добавить в свое оправдание. Я не знаю, сколько тебе осталось, но прошу: проживи ту жизнь, которую посчитаешь правильной. И, пожалуйста, не забывай о нас и всегда помни –родители любили тебя. Будь счастлив. Твой отец» Стихшие на минуту звуки обрушились с новой силой, ведь дождь и не думал кончаться. Дилюк все это время смотрел на снежную вершину, показавшуюся сквозь тучи – она казалась сейчас очень далекой, как иллюзия или призрак. В его голове крутилось чересчур много мыслей. Он мог бы еще долго сидеть так, но наваждение мигом рухнуло, когда совсем рядом раздался тихий, едва уловимый всхлип. – После того, как письмо пришло, я взял отпуск и бросился в Кхаэнри’ах, – Кэйя говорил так тихо, что Дилюку пришлось напрячь слух и придвинуться ближе. – Надеялся, что еще успею повидать отца перед тем, как он наложит на себя руки. И в тайне мечтал, чтобы все это оказалось дурной шуткой. Но по прибытии на место я обнаружил только заброшенную деревню и пустой дом. Ждал несколько дней. Никто не вернулся. Дилюк поднял руку, желая дотронуться до рыцаря, но сразу опустил ее обратно. – Кэйя… Он смолк, не зная, что сказать на такое признание. Все это казалось нереальным и лишенным всякого смысла. Как будто головой опустили в бочку с ледяной водой. В его душе поселилось какое-то новое чувство, которому он еще не мог дать названия и поэтому посчитал его просто «состраданием». – Я не хотел этого, – дрожащим от всхлипов голосом сказал Кэйя и провел ладонью по щеке, смахивая выступившие слезы. – Чтобы так… Чтобы они умерли, а я просто… Жил дальше? Я… В груди что-то разорвалось. Дилюк положил руку ему на спину и прижал к себе. Он знал, что должен был сделать это еще очень давно. Кэйя в его руках обмяк и, прячась сам не зная от кого, прижался лицом к груди. Дождь скрыл все звуки. Рубашка вымокла в считанные секунды. «Как долго ты это в себе копил?» – мысленно спрашивал Дилюк и продолжал гладить его по спине. Эти чувства были слишком хорошо ему знакомы. Дорогой человек умер, отдавая всё за твое спасение, а тебе с этим грузом жить дальше. И уже совершенно неважно, строил ли ты какие-то планы на будущее и есть ли теперь смысл в этом самом будущем. Дилюк зарылся носом в синие волосы и потерся щекой о чужой лоб. Как бы он хотел сейчас забрать часть этой боли себе, но был, увы, лишь безмолвным слушателем чужих страданий. Через несколько минут он, борясь с усталостью, прижался затылком к стене дома и потянул за собой Кэйю, а тот покорно прильнул к нему. Сложно сказать, сколько времени они провели в таком положении, но Дилюк, засыпая, был от чего-то полностью уверен, что Кэйя уже давно спит. Его не смутило даже столь странное положение для сна – так сильна была усталость. А Кэйя еще долго лежал на нем, чувствуя, что впервые за долгие годы по-настоящему выжат. Прямо как тот виноград, который отправляется на вино. Не физически выжат – этого ему не занимать, все-таки не мало битв прошел, – а морально. Видимо, дождь и правда преследовал все самые значимые события в его жизни. Ну или в Мондштадте просто всегда была паршивая погода, тут как посмотреть. – Я так и не рассказал тебе… – начал он, но заметил, что Дилюк уже спит и прервался. Пусть так, у них еще будет время поговорить обо всем, что его тревожило. Тем более, стоит ли бередить чужие грезы всякими монстрами, вроде Вестника Бездны? Кэйя однозначно предпочтет навсегда забыть тот день, когда он, опережая стражников и Джинн, первым проник в заброшенный храм и обнаружил десятки спаленных дотла хиличурлов. Ему с самого начала было ясно, что ничего хорошего впереди не ждало, но открывшаяся там картина высосала из него последние остатки надежды. Кровь. Много крови. И посреди нее, как венец, Дилюк, больше похожий на мертвеца, чем на живого, и над ним склонившееся нечто из Бездны, которое моментально почувствовало чужое присутствие и подняло украшенную шлемом голову. Они долго смотрели друг на друга, примеряя силы и не рискуя атаковать первыми. Наконец, Кэйя, переборов себя и решив, что ждать больше нельзя, иначе Дилюку точно не выкарабкаться, поднял меч и крикнул: – Scio qui sis! Монстр отступил на несколько шагов назад, но ничего не ответил, и Кэйе пришлось продолжить. – Spawn Abyssi. Et tu scis, qui ego sum, quia vos potest sentire sanguis meus. Abire et ego dimittam vos Вестник все также молча продолжал сверлить его взглядом, а затем опустил руку и испарил водные клинки. Воздух рядом с ним сгустился и через секунду позади монстра материализовался темно-синий, сверкающий молниями портал. Он зашел туда и исчез, оставляя армию зашуганных хиличурлов без своего хозяина. Рыцарь так и не понял, действительно ли Вестник Бездны почувствовал, что на них обоих лежит одно проклятье, или просто решил не вступать в очередное сражение, из которого на этот раз вряд ли бы вышел победителем. В те секунды все мысли капитана кавалерии занимала чужая жизнь, балансирующая где-то на грани между пропастью… Кэйя звонко хлопнул себя по щекам. Он и сам чуть не заснул вслед за Дилюком, а они, между прочим, все еще сидели на крыльце в саду, где дул прохладный ветер и шел дождь, который вряд ли пойдет на пользу ослабленному организму. Обладатель этого самого ослабленного организма сейчас как раз промычал что-то во сне и ослабил хватку рук. Кэйя внимательно проследил за его движениями, а затем слабо улыбнулся. Три года прошло с тех событий, а выговориться удалось только сейчас – ну и пусть. Зато он больше не один. Да и в конце концов... ...некоторые страницы прошлого нужно перелистнуть, чтобы жить дальше.