Личная радуга Ривая

      Ривай заебался.       Ну в смысле действительно заебался существовать в абсолютно безликом, скучном и однообразном мире, который, он был уже на сто процентов уверен, не сможет удивить его ничем. Серьезно, в погоне за новыми ощущениями он прыгал с парашютом, ввязывался в работу с самыми опасными преступниками страны, перетрахал примерно полгорода, каждый раз проверяя себя на новые кинки, но... Ему не хватало. Эмоций? Яркости?       Цвета, блять.       Ебаные заскоки вселенной не давали ему спокойно жить уже почти тридцать пять лет. Нет, ну ему ещё повезло. Главный подъеб в том, что у каждого человека эта самая блядская соулмейтская связь проявляется по-разному, и многим ещё приходится потратить часть жизни на то, чтобы понять, чего мир от них вообще хочет. У Ривая все одновременно и проще, и сложнее — то, что до встречи со своим соулмейтом он не сможет различать цвета, вынужденно наблюдая окружающий мир в остоебевших оттенках серого, он понял в раннем детстве. Но вот что с этим делать? А черт его знает, сам с этим ебись.       И не то чтобы Ривай прям верил в любовь и мечтал о встрече со своей родственной, блять, душой. Нахер ему все это не сдалось, вот честно. Но, помимо очевидной постоянной непроходящей тоски, неспособность различать цвета доставляла ещё и существенные неудобства в быту. Он реально заебался сохранять каменное ебало, проходя мимо ржущих подчинённых и гадать, что на этот раз не так — розовые носки? Ханджи опять подсунула оттеночный шампунь ядовитого оттенка, а он опять не заметил? Эрвин в очередной раз ебнулся в попытках завоевать его сердце и член, и подаренный им галстук оказался нихрена не черным? Ривай не знал. И не мог проверить. Он вот совсем не контролировал ситуацию, и его это бесило.       Потому что Ривай — это контроль над всем. Он всегда точно знал, какой температуры должна быть вода, в которой он заварит чай выбранного им сорта; знал и продумывал до мелочей каждую рабочую операцию — реально до мелочей, прописывая действия каждого полицейского из своей команды; знал, в каком баре он в который раз попытается нажраться завтра вечером, а в каком — через неделю. Знал и контролировал. Он действительно нуждался в этом касательно каждой сферы своей жизни. Но когда миру было на него не похуй, правда же?       Поймав себя на том, что уже третий час пялится в стену, наглухо провалившись в депрессивные мысли, Ривай шумно выдохнул, встряхнув волосами, и резко встал, безошибочно ориентируясь в ночной темноте гостиной. Свет он так и не включил, поздно вернувшись с работы и предчувствуя очередной приступ истерики от слетевшей уже давно менталки, а потом, видимо, залип где-то в тоске и отчаянии. Ну, ему не привыкать.       Планы поспать сегодня явно улетят впизду, в таком состоянии лучшее, что ему светит — провтыкать в потолок до рассвета, а на следующий день сломать психику очередному стажеру в отделе. Но и это уже не помогало справиться с потребностью в... да хер знает, в чем, хоть в чем-то, блять.       Оставался ещё один способ попробовать вдохнуть немного жизни в свои наполненные ничем будни. Тот самый, который «на крайняк».       В быстрых сборах Ривай лишь ненадолго завис в гардеробной, про себя молясь, чтобы хотя бы в этот раз его внешний вид не подкинул ему никаких сюрпризов. В баре, в который он собирался, в принципе всем на это было поебать, но внутренний контроль... Расслабиться Ривай не мог.       Сигаретный дым мягко и так привычно царапал горло, оставляя за собой горькое послевкусие, слегка заглушающее что-то пустое и тревожное внутри. Наслаждаясь ночной тишиной и прохладой, Ривай быстрым шагом шел в сторону парковки, по пути как всегда не заметив, как от сигареты остался лишь фильтр, и коротко цыкнул на в тысячный раз обожжённые пальцы. Все это херня. Скоро все это не будет иметь никакого значения, хотя бы на несколько часов.       Черный, как искренне верил Ривай, BMW приветливо, но как-то сочувственно мигнул фарами, заставляя хозяина снова задуматься о своей адекватности, но исправно довёз до заветного бара. Хотя бы здесь обошлось без сюрпризов.       Рядом с баром «104» ночная тишина отступала, как будто какой-то волшебник лёгким движением руки снял подавляющий звуки купол. Здесь играла музыка, кто-то подозрительно знакомо смеялся, доносился звон разбитого стекла и стоны чистого кайфа. Это место нельзя было назвать приличным, чистым, правильным. Но в жизни Ривая от правильности давно уже нихера не осталось. Да и не было никогда, на самом деле.       Дверь легко распахнулась, усиливая давление беспорядочного шума на барабанные перепонки, и блядская тоска, словно почуяв поражение, слегка завершилась где-то в районе сердца, напоминая о себе напоследок, но отступая. Зная, что будет дальше.       Ривай тоже думал, что точно знает, что произойдет дальше. Но все полетело к хуям ещё на входе в бар — в дверях он столкнулся с изящным блондином, которого он привык видеть в приемной у Эрвина, всегда в отглаженном костюме и с серьезным взглядом хуй-знает-какого-цвета глаз. Но никак не в кожанке на голое тело и со следами поплывшей туши на лице.       — К-капитан? — Армин стоически пытался не наебнуться, хаотично хватаясь то за косяк двери, то за неожиданно забитое татуировками предплечье Ривая, которое он впервые видел не покрытым безликой тканью форменной рубашки. С трудом, но тело удержать получилось. А лицо, видимо, не очень.       — Не буду даже спрашивать, что ты тут делаешь, и в курсе ли Смит, — в отличие от Армина, Ривай свое ебало сохранял и в более компроментирующих обстоятельствах. Профессионализм, мать его. — Но если спизданешь кому-нибудь — убью. Понял?       Армин Арлерт, милашка-стажер днем и кинки-мэн ночью, все, конечно же, понял. Но обещать ничего не стал, лишь отодвинулся, освобождая проход не совсем адекватному на вид капитану, талантливо игнорируя угрозу в льдистых глазах, цвета которых их хозяин никогда не видел.       В баре же всем было глубоко похуй на происходящее у дверей. Громко играла музыка, у барной стойки толпились любители коктейлей и шотов, в свободном пространстве в центре танцевала как в последний раз слаборазличимая толпа народа, а на диванчиках с разной степенью приличности залипали остальные. Ривай же материлися сквозь зубы, выбирая, куда ему направиться в первую очередь — к Имир за бухлом, покурить у запасного входа или съебаться отсюда, пока не поздно. Долго раздумывать ему не дали — его подхватила толпа, оттесняя подальше от входа-выхода и поближе к центру неадекватной тусы. А потом его узнали, и шансов тихо уйти не осталось совсем.       — Ривай, твою ж мать, ты куда пропал? — за барной стойкой дерзковато улыбалась Имир, уже открывая бутылку его любимого вискаря, чтобы налить сразу двойную порцию. — Мы тут без тебя скучали.       — Скучали они, кому ты пиздишь, — Ривай закатил глаза, подхватывая олд-фэшн и позволяя себе слабый намек на улыбку, видеть которую заслуживали далеко не все. Но Имир было можно. — Особенно твоя фея пиздецки по мне скучала, прям верю.       Имир засмеялась, бросая взгляд в сторону своей напарницы, партнерши и жены, которая с милой улыбочкой наливала бухло компании байкеров. Эх, хреново Ривай знает Хисторию, очень хреново. Но, с другой стороны, не все и не всем нужно знать.       Ривай свернул разговор, в который раз обещая обязательно зайти в гости вот-уже-на-следующие-выходные, и, взяв с собой бокал, вышел на улицу через неприметную дверь за баром. Чертовски хотелось курить. Чертовски хотелось спрятаться, чтобы этот день закончился, чтобы блядская тревога наконец перестала давить на мозги и позволила выдохнуть. Или хотя бы хорошо потрахаться.       Проще всего было закурить. Ривай достал пачку из кармана, наощупь вытащил сигарету и полез в другой карман в поисках зажигалки. Одной рукой делать все это было пиздецки неудобно, и он не слишком удивился, когда зажигалка выскользнула из пальцев.       Да ебаный же ты нахуй, ну.       Сегодня не складывалось вообще ничего. Он так и стоял, с зажатой в зубах сигаретой, с бокалом вискаря в левой руке и прикрытыми глазами, про себя медленно считая до десяти и мысленно уговаривая себя никого не убивать. И ничего не разбивать. Вроде бы почти получилось, и он уже почти мог назвать себя в меру адекватным, но тут на плечо опустилась чья-то рука, а незнакомый хриплый голос произнес что-то похожее на:       — Вы уронили?       Прямо над ухом.       Ривай говорил, что мог назвать себя адекватным? Спиздел. Потому что неожиданное прикосновение абсолютно не включило мозг, но включило отработанные годами рефлексы. Бокал вместе с сигаретой полетели на асфальт, руки привычно схватили чужое запястье и развернули довольно податливое тело, фиксируя в захвате и утыкая в кирпичную стену. Не хватало только заученного, но от этого не менее эффектного «...Вы имеете право сохранять молчание...».       Но вот тут-то мозг как раз и проснулся, вдруг напоминая Риваю, что он как бы не на работе. И что людей нельзя просто так скручивать, даже на задворках не самого известного бара. Даже если они посмели прикоснуться к пиздецки нервному и неуровновешенному капитану.       Мысли были очень даже правильными, Ривай признавал, но вот хули он теперь со всем этим должен делать, кто-нибудь скажет?       Мир молчал, а зафиксированное им самим у стены тело решилось пошевелиться, осторожно поворачивая голову в попытках понять, что с ним произошло и вообще — за что?       Именно тут все и пошло по пизде окончательно.       Ривай даже не сказал ничего, разом опуская ослабевшие вдруг руки и делая шаг назад, но не отрывая взгляда от глаз довольно молодого пацана, все так же стоявшего вполоборота к нему у стены. Красивого пацана. Но в памяти Ривая навсегда останутся не острые скулы, не пиздецки соблазнительно выбившаяся из хвоста прядь волос, нет. Он запомнит глаза.       Зеленые, мать их, глаза. В глубине которых мелькал целый ураган эмоций, но с ними Ривай разберется позже, никуда не денется уже, хотя и сам еще не знает этого. Но их цвет...       Он на самом деле не сразу понял, что его удивило настолько, что он не мог ни пошевелиться, ни сказать хотя бы что-то вразумительное. Просто залипал в глубине впервые в жизни увиденного им цвета, и видел за ним нечто большее. В одну секунду осознавал, что, видимо, родственная душа — это все-таки не просто красивая фраза. Потому что вот эту катастрофу, которая наконец соизволила развернуться к нему всем телом, по пути чуть не наебнувшись, он абсолютно точно видел впервые в жизни.       А отпускать уже не хотел никогда.       Сама катастрофа тоже уходить не спешила, заторможенно моргая и не скрывая улыбку, с каждой секундой становившуюся все ярче и искреннее. А потом заговорила все с той же хрипотцой в голосе, от которой мысли вдруг свернули куда-то не туда. Или, наоборот, слишком туда.       — Вы же сейчас тоже чувствуете что-то впервые? — у парня явно сносило крышу, как бы он ни пытался скрыть тонну эмоций, не получалось — его щеки заливал румянец (трогательно-розовый, блять, Ривай все еще не понимал, как дохера ему предстоит увидеть впервые в этой жизни), руки мелко подрагивали, а глаза словно светились в ночной темноте дворика. И Ривай его пиздецки понимал.       — А тебе все прям так сразу и расскажи, — ахуй ахуем, но отшлифованные годами инстинкты никуда не денешь. Ривай привычно морозился, все так же стоя у двери бара, но уже подумывая, что надо бы все-таки покурить. И оставить потом Имир на чай побольше, извиняясь за разбитый бокал.       — А я чувствую, знаете. Я что-то чувствую. Эмоции, да? Вы извините, я вроде обычно не такой долбоеб, каким сейчас кажусь, но... Я не привык. Или я ошибся? — парень смутился, опуская глаза и как будто собираясь уйти.       Но Ривай не позволил.       Ему сейчас вообще все его страдания и депрессия казались хуйней. Потому что он просто не различал цвета. А его пацан, да-да, абсолютно точно его, и похуй на рациональность и скептизицм, походу, с самого рождения и вот до этого момента не чувствовал не единой эмоции. И что он переживал сейчас, Риваю было страшно даже представить.       — Стой, — он схватил смущенное чудо за запястье, на этот раз более мягко, но все еще настойчиво. — Идем выпьем сначала. Мне все-таки жизненно необходим вискарь. Как тебя зовут хоть?       — Я Эрен, — Эрен позволил утянуть себя обратно в бар, все еще абсолютно не понимая, что ему делать с ворохом новых ощущений, но почему-то доверяя словам невысокого, но пиздецки надежного мужчины, ведущего за собой и обещающего, что они разберутся. Только выпьют сначала. И покурят.       И еще раз обсудят, насколько охуенные у него глаза. Чуть позже он услышит много эпитетов, среди которых чаще будут звучать «блядские» и «охуевшие», но то первое «охуенные. живые. зеленые» оба запомнят навсегда.       А через пару месяцев Ривай будет гонять по полицейскому участку до синевы побледневшего и испуганного Армина, когда Эрен проболтается, что в тот вечер именно Арлерт, его друг детства, почему-то настойчиво выпихивал его покурить, когда из бара вышел Ривай.       У них будет еще целая жизнь. Яркая, эмоциональная и пиздецки счастливая.