Чёрные перья

      — Сколько раз я тебе говорил — не делай так, кровь потом тяжело отмыть.       Джим ласково проводит влажной губкой по покрытым кровью черным перьям, и Освальд морщится от неприятных ощущений. Вычищать с них кровь впоследствии неприятно, в особенности, когда она засыхает и забивается глубоко внутрь.       — Не могу ничего с собой поделать, Джим, — Освальд качает головой, сжимая длинными когтями подушку. Он каждый раз наотрез отказывался залезать в ванну, чтобы Джиму удобнее было отмывать кровь, поэтому тот нехотя притаскивал с собой тазик с теплой водой, пока Освальд устало разваливался на кровати, размазывая кровь повсюду, оставляя за собой след из опадающих перьев. — Трансформация происходит вне зависимости от моих желаний.       Джим тяжело вздыхает и выжимает в воду окровавленную губку. Освальду каждый раз как будто все равно на то, как он выглядит. А потом, когда обращается вновь в человека, от него кровью разит за километр, и в какой-то момент Джим не выдержал и просто взял все в свои руки. Буквально.       Впервые он встретил Освальда в таком виде месяц назад. В участке был полный завал, маньяка не могли поймать уже которую неделю, и Джим просто ехал по городу в час ночи, желая хоть немного проветрить мысли. Обычно его не тянуло к берегу Готэм-ривер, но луна светила огромная и полная, маня к себе сиянием, и Джим, припарковав машину недалеко от пирса, спустился по влажным камням к самому берегу.       Там он его и увидел. Нечеловеческое существо, у которого из рук росли перья, образуя изящные небольшие крылья, которые при желании помогли бы планировать над городом, подобно хищной птице. Длинные острые когти, обнимающие худые колени, и горящие страхом в темноте глаза.       Поначалу Джим просто застыл, не понимая, что перед ним. А потом существо обернулось, и в очертаниях, освещаемых лунным светом, Джим узнал Освальда.       — А ты пробовал контролировать свои желания? — Джим меняет воду в очередной раз. Крови вокруг меньше не становится, зато выпавшие перья заботливо сложены на краю кровати. Блестящие, гладкие и черные. Ощущение, будто Освальд часы проводит за их вылизыванием, настолько идеально выглядят. Но по факту — Освальду глубоко плевать на то, как он выглядит в этой ипостаси.       Освальд отчетливо убежден — если проблему стойко игнорировать, она исчезнет сама собой.       Сначала Освальд испугался. Заметив Джима, удивленно разглядывающего его, он упал на острые влажные от прошедшего дождя камни и в панике попытался отползти назад. Но широкий размах крыльев, с которыми он совершенно неумело обращался, не позволил ему отползти даже на метр, и он просто сжался и в панике прикрыл лицо руками.       Джим медленно подошел к нему. Свет луны высветил кровь на камнях. Освальд был в одних штанах, а весь тощий верх сплошь покрывали перья. И как только Освальд отнял руки от лица и посмотрел ему в глаза, шумно скребнув когтями по камням, Джим потерялся.       До этого он видел Освальда лишь несколько раз, все время потерянного, неловкого и нелепого, в странных костюмах, заботливо укрывающего Фиш Муни широким зонтом. Он даже имени его толком не запомнил, настолько сложно его было выговорить. А теперь эти огромные черные глаза смотрели ему прямо в душу, громко крича о помощи.       Освальд оказался очень тяжелым. Но Джиму удалось усадить его в машину и довезти до своего дома. Уже там он увидел, что Освальд весь покрыт кровью. Сперва Джим напугался — а не этого ли маньяка ищет вся полиция?.. А потом увидел рану в боку, в которой застряла пуля.       — М… пробовал, — Освальд облизывается, меж бледных губ мелькает длинный язык, очерчивающий острейшие, словно бритва, клыки и тут же прячется обратно. Когда Освальд такой, он как будто теряет всю свою нелепость, внезапно обретая до странного чарующее очарование. Изгибы перьев на коже гипнотизируют, черный блеск сводит с ума, а животный запах, витающий вокруг, будоражит в сознании Джима нечто совершенно необъяснимое. — Как видишь — безрезультатно. Я человек, знаешь, довольно импульсивный.       Джим тяжело вздыхает и чуть сжимает в кулаке перо. Кровь вместе с водой струится по пальцам. Мягкие. Нежные. Трогать хочется вечно.       В тот день Освальд с диким шипением и борьбой позволил обработать себе рану. Джим его не винил. Они совсем не были знакомы, и увидеть Освальда в некотором… совсем необычном обличие было странно. Но почему-то не пугало. Наоборот. Освальд всем видом как будто говорил — помоги мне.       Джиму едва удалось его успокоить. Тихое пение и поглаживание по влажным волосам немного успокоило взбудораженного оборотня. Иного определения этому Джим дать не смог. Потому что уже на утро Освальд выглядел нормальным человеком, лежащим в кровати Джима. Напугался только, когда ничего не вспомнил, а проснувшись, обнаружил, что на нем нет одежды. Джиму едва удалось убедить его в том, что он его не трогал.       А потом оно закрутилось все как-то само собой. Несчастный взгляд человека, не понимающего, что с ним происходит, каждый раз, когда в кровь выбрасывается излишек адреналина, эта хрупкость и болезненность.       Освальд так и манил к себе.       — Импульсивность тоже легко контролировать, — с укором произносит Джим.       Освальд хмыкает. Черные глаза сверкают в тусклом освещении недорогой съемной комнаты. И переворачивается на бок, высвобождая перья из пальцев Джима. Укрывает ими себя, словно одеялом. У Джима каждый раз что-то ухает в сердце, когда он видит, как Освальд это делает. Слишком он в эти моменты выглядит беззащитным.       А потом Джим вспоминает, как легко эти когти разорвали глотку бандита, попытавшегося убить его в переулке.       Все произошло очень быстро. Они встретились после смены Освальда в ресторане, решили пройтись и обсудить их первую встречу. Освальд почему-то был крайне обеспокоен тем, что Джим застал его в таком виде. Но Джим пытался заверить, что никому не выдаст его тайну. Освальд не верил. А потом на Джима напрыгнули из темноты, попытались задушить, и вот секундой позже бандит уже лежит на асфальте с порванным горлом, а Освальд тяжело дышит, грациозно выпрямившись в свете фонарей, отряхивая когти и распушив перья.       Эти метаморфозы поражали Джима до глубины души.       С каждым разом он все больше влюблялся в это произведение Готэмского искусства.       — Если тебе что-то не нравится, — Освальд поворачивается на спину и закидывает руки на спинку кровати. Перья расходятся в стороны, бледная грудь открывается, демонстрируя выпирающие ребра. Джим опускает взгляд, и сердце пропускает очередной удар. — Тебя, знаешь ли, никто насильно не держит.       Освальд задумывается и расплывается в довольной улыбке.       Невозможной до безумия.       Слишком красивый для повседневной реальности.       — Я вообще никогда не просил тебя о помощи.       — Просил, просто не вслух.       Освальд недовольно поджимает губы и обиженно отводит взгляд. Джима это всегда веселит. Особенно бледный, когда тело покрыто перьями, Освальд еще больше выразителен в эмоциях, чем когда-либо. А он и так — сплошной шедевр театрального искусства, вырванный со сцены в момент яркой игры.       Джим отпихивает таз ногой, вода с шумом расплескивается на пол, и Джим падает сверху, облокачиваясь локтями по бокам от Освальда. Придавливает несколько перьев, вырывая недовольное шипение. Усмехается. Видит, как в черных глазах загорается довольный огонек.       — Ты ко мне первый побежишь, если я хоть раз не приду к тебе во время трансформации, — Джим говорит настойчиво. Пальцы опускаются на тощие бока, с них стекает теплая вода, и Освальд расплывается в блаженной улыбке. Любит воду, черт проклятый, как бы ни отрицал. Один раз Джим застал его за плаванием в Готэм-ривер. Освальд достал со дна какую-то металлическую безделушку, но так и не показал ее Джиму. А Джим чуть не наорал на него, потрогав воду и одернув пальцы. Ледяная была.       — Не побегу.       — Прилетишь?       — Я не летаю.       — В любом случае захочешь быть рядом.       Освальд задумчиво смотрит в потолок. Щелкает острыми клыками.       — Может быть.       Улыбается. Так призывно. Маняще.       Джим все же не удерживается и целует. Не глубоко, очень поверхностно. Освальд на самом деле в этой ипостаси не любит прикосновения. Он и чистку перьев терпит с великим трудом, оправдывая только тем, что это делает именно Джим.       Поцелуи ему больше нравятся, когда он человек.       — Если Фальконе узнает, что несколько раз в месяц я превращаюсь в это, — Освальд задумчиво проводит когтями по щекам Джима. Очень осторожно, совсем не оставляя следов. — То посадит в клетку, и превращаться я буду уже только, когда он этого захочет. Поэтому ты рядом из-за этого простого факта.       — Не только.       — То-олько.       — Я беспокоюсь. Это ты думаешь, что тебе подвластно все, на деле — это не так. В этом виде ты очень уязвим.       — Я тебя прямо сейчас на части разорвать могу.       — Нет, не можешь.       Освальд тяжело вздыхает, убирает ладонь и снова поворачивается набок, отворачиваясь от Джима.       — Да, ты прав, не смогу.       Джиму много довелось увидеть этих трансформаций. Иногда с большой болью, иногда почти не заметные. Как и говорил Освальд — все зависело от эмоционального состояния. Иногда на него действовал сам Джим. Стоило ему появиться в поле зрения Освальда, как у того начинали чернеть глаза, и он старался скрыться из виду, чтобы не выдать свой маленький секрет. Он поэтому начал носить в ресторане очки. Боялся, что кто-то из мафии это заметит.       Тяжело Освальду порой давалась работа.       Но, как выяснил Джим… к убийствам Освальда в этом виде вовсе не тянуло. Человеком он был паршивым. Лицемерным, не брезгующим идти для мафии на любые дела. А как только превращался в чудовище, в глазах сиял ужас происходящего. Беспокойство за Джима. Желание защитить.       Джим в общем никогда не думал, что Освальд кого-то убьет.       Джим боялся — что убьют Освальда.       Поэтому изо всех сил охранял.       В этот день только не успел вовремя. Освальд сам справился с человеком, попытавшимся его убить.       Освальд никогда и не был беззащитным.       Но Джим, не видевший в нем чудовище, считал, что в защите Освальд нуждается.       — Чем хочешь заняться? — Освальд снова с интересом поворачивается к нему, и Джим думает, что тот даже пару секунд не в состоянии пролежать спокойно на одном месте. Весь извертелся, осыпав кругом еще больше перьев.       — Если ты не против — я бы все же хотел избавиться от крови.       — Чем она тебе так мешает?       — Хочу твой настоящий запах, а не этот.       Когда Освальд краснеет вот так — Джим готов на части рассыпаться. Потому что более приятного зрелища придумать невозможно.       — Поэтому не вертись, будь так добр.       Освальд послушно замирает на месте, поворачиваясь на живот, совсем слегка выгибает спину, доверчиво подставляя Джиму перья. Джим снова берет их в руки и заботливо поглаживает.       И все-таки — Освальд чертовски мил. Даже в таком обличии.       Особенно в таком обличии.       — А потом на крышу? — доносится приглушенный подушкой голос.       Джим улыбается.       — Да, потом можно на крышу. Звезды в эту ночь особенно яркие.       Сквозь пелену смывшейся крови Джим ощущает знакомый запах, будоражащий сознание. Освальд издает особенный звук, не то шипение, не то мурчание. Перья поднимаются дыбом и так же доверчиво опускаются.       Нет ничего приятнее подобного доверия.       Джим это знает.       Проводя пальцами по влажным черным перьям, он чувствует, как оно медленно разливается по комнате вместе с запахом Освальда, задремавшего на кровати.       И все же.       Освальд в этой ипостаси сам, как олицетворение доверия.       А Джиму. Просто хочется быть рядом.