Как отменить осень

— Ты же бросил, — Ваня неодобрительно покосился на медленно тлеющую сигарету. — Ты тоже бросил вообще-то, — Сережа приподнял темные брови и прикрыл красные глаза, — но почему-то снова пришел ко мне. “Забавно”. Пешков резко затянулся, мгновенно ощутив так необходимую ему слабость в теле и легкое головокружение. Во рту — горчит, в голове — гудит и плывет, в руке — дрожит. Такое Сереже нравилось, такое заставляло Сережу расплываться в подрагивающей улыбке — так обычно улыбаются плачущему ребенку, когда объясняют, что все собаки попадают в рай. Раньше Пешков верил и в Рай, и в ангелов, и, наверное, даже в Бога, потому что жизнь с Ваней в тесной однушке в спальном районе Москвы правда казалась райской. Сейчас Пешкову очень хочется узнать, когда и как он успел согрешить так сильно, что обычный разбор оставшихся Ваниных вещей в старом шкафу с отвалившейся дверцей стал для Сережи его персональным Адом. С их последней встречи Ваня ничуть не изменился — парень стоял все в том же бежевом худи, все также крутил кольцо на указательном пальце. Светлые брови, как и тогда, нахмурены и сведены к переносице, губы — искусаны и поджаты. Вот только лицо было намного бледнее обычного, а движения казались Сереже более рваными и дергаными. — Ты почему на улицу в одной футболке вышел? Серьезно? Пешков вымученно рассмеялся, закусил нижнюю губу и сдавил глаза прокуренными пальцами, чтобы вытравить из головы образ Вани со скрещенными на груди руками. Сережа не хочет на него смотреть, Сережа хочет забыть лицо, до каждого миллиметра которого успел докоснуться губами за год совместной жизни. Пешков не хочет видеть настороженность во взгляде, не хочет верить, будто Ване правда есть дело до того, в чем Сережа вышел на перекур. Будто все по-настоящему. — Что смешного? Октябрь на дворе, ты понимаешь, что можешь заболеть? — А ты понимаешь, что несешь полную хуйню? — Сережа стряхнул пепел на землю так остервенело, что чуть не выронил сигарету из дрожащих пальцев. — Тебя самого не тошнит от этой приторной заботы? — Приторный — твой чапман ебучий, — Ваня тряхнул головой в сторону помятой красной пачки, лежащей на скамейке рядом с Сережей. — А забота, она… Пешкову вдруг показалось, что к горлу подошел комок, из-за которого желудок мог лишиться роллтона, единственного перекуса за весь день. Сережа посудил, что его не могли так подставить любимые сигареты, от которых Ваня всегда морщил нос, поэтому определил для себя, что источник тошноты — сам Бессмертных. — Все, заебал. Ты вообще не имеешь права про заботу рассуждать. — Почему? Я что, никогда не заботился о тебе? Что-то в Ванином голосе, что-то по-родному привычное, заставило Пешкова обернуться. То ли дело было в нотках обиды, знакомых Сереже по Ваниным сценам ревности к каждому человеку, к которому парень лез со своей тактильностью, то ли в подавляемой агрессии, которую Ваня всегда пытался скрывать во время ссор из-за невымытой посуды или забытого похода в магазин. Так или иначе, прием был использован хоть и запретный, но действенный. После таких финтов принято поднимать белый флаг и сдаваться с поличным. — Если бы заботился, не оставил бы меня одного. Сережа не сдается. Сережа вот уже который раз грязным ногтем сдирает корку с очень долго заживающей раны и размазывает пальцем кровь. — Ведешь себя как еблан. Или как ребенок, которому в песочнице замок разъебали, и он потом ходит и всем это припоминает. — Не работает твое сравнение, потому что если бы мне сломали замок, я бы построил его заново. А с нашими с тобой отношениями так… не получится уже, Ванюш. Сережа боится смотреть в глаза Ване, поэтому решает смотреть наперед и представлять, как он после этого разговора пойдет в КБ, в котором Пешкова знают уже все продавцы, купит водки и рухнет на потертый диван. За эти несколько недель одиночества на него и коньяк был пролит, и виски с колой, и водочка. Сережа думает, что хозяйка, наверное, будет недовольна. А похуй Пешкову на нее. — Из-за тебя ничего больше не получится, Вань. А еще Пешкову похуй на бычок, не долетевший до урны, на соседскую бабку, косо глянувшую на Сережу, и на Ваню, который, кажется, продолжал что-то говорить, стоя у скамейки с облезлой зеленой краской. Не оборачиваться. Не думать о нем. Думать о том, что смятой в кармане пятисотки точно должно хватить на половину литра любимой Талки.

***

— Дипа Дрипа подрос? Сережа устало вздыхает и трет глаза, соскребая с их уголков скопившуюся за ночь слизь. — Да, подрос. Почему-то не хотелось признаваться в том, что причина покупки нового горшка для их кактуса — ебаное похмелье Пешкова, из-за которого тот нечаянно снес растение со стола и с утра пораньше, вонючий, небритый и заплывший, побрел в ближайший фикспрайс. — Мне вот этот нравится, — Ваня тычет длинным пальцем в круглый белый горшок с глянцевым покрытием. — Да мне похуй че тебе там нравится. Ты с нами больше не живешь. Сережа на Ваню ни разу не взглянул. Знает ведь, что ничего нового не увидит. Нездоровая бледность лица с фиолетовыми поплывшими пятнами под глазами — это не то, о чем он хотел бы вспоминать под большим градусом, но выбора, кажется особо не было. Нет, конечно, еще можно было вспоминать недовольное заспанное лицо Бессмертных, ворчащего из-за подгоревшей яичницы, свои пальцы в пшеничных спутанных волосах, рассыпавшихся по коленям во время фильма, сильные руки, бережно промывающие места, на которые стрельнуло масло со сковороды. Вспоминать-то можно. Но вот реветь, срывая голос и размазывая сопли под носом, Сережа себе запретил еще месяц назад после случайной встречи у подъезда. — Но кактус-то мне подарили, я имею право выбора. — Ты свой выбор уже сделал. Хозяином Дипы Дрипы правда был Ваня, но лишь номинально. Саша подарил кактус на двадцатилетие друга. Ваня поначалу старался ухаживать за растением, но это быстро наскучило, и все обязанности легли на широкие плечи Сережи. “Обязанности” — слово какое-то слишком помпезное, слишком серьезное, к неприхотливому кактусу оно, как казалось Сереже, отношения никакого не имеет. В одиночестве прокуренной квартиры с наглухо зашторенными окнами и разбросанной одеждой Сережа однажды поймал себя на мысли, что завидует обычному растению, которому для выживания всего-то нужна определенная температура, полив два раза в месяц и подкормка раз в год. Пешков хотел бы также. Пешков хотел бы напиться до забвения, до галлюцинаций, до падения в кроличью нору, где он бы превратился в ебаный кактус и слился со всеобщим безумием, в котором Ване нет места. — Опять начинается, — Бессмертных тяжело вздыхает и сцепляет руки за поднятой головой. — Не волнуйся, я уже сказал все, что хотел. Ничего нового ты от меня не услышишь. — Совсем ничего? Сережа не глядя поставил на полку голубой горшок, который только что крутил в мелко дрожащих руках. — А что ты хочешь услышать? Ваня исподлобья смотрел прямо на Пешкова, но не агрессивно, а будто бы сканируя чужое лицо на эмоции. Будто бы ему по силам было разглядеть что-то за опухшими глазами и спутанными кудрями, которые хотелось отлепить от лица и расцарапать кожу под ними. — Нет, правда, что еще я могу тебе сказать? Я, блять, уже высказал все, что я думаю о тебе и о поступке твоем долбоебском. Хули ты все ходишь за мной? — Молодой человек, вам нужна помощь? Сережа отвернулся от Вани и посмотрел за спину. Низенькая девушка в зеленой униформе опасливо посматривала на него и, кажется, боялась приблизиться. — Нет, все в порядке. Спасибо. — Точно? Может, вам нужно… — Я же сказал нет! — Сережа нервно вздернул руку и чуть не снес злосчастные горшки для цветов. — Если мне нужна будет помощь, я вас позову. Девушка чуть ли не подорвалась к полке с ни в чем не повинными сосудами. Заметив страх на ее лице, Пешкову на секунду все-таки захотелось специально разбить парочку этих ебучих горшков, чтобы Ваня наглядно посмотрел, что он сделал с сердцем Сережи. Украл когда-то давно, приучил его биться учащенно во время даже самых невесомых поцелуев в нос или щеку, а потом все это отобрал и разбил непонятно откуда взявшейся кувалдой. А Сережа все еще не придумал, что делать с осколками. То ли взять наконец-то веник с совком, чтобы смести весь мусор в урну, то ли собрать все части бережно в шкатулку, чтобы пересчитывать их перед сном. — Как-то грубо ты с ней, Серег. — Нечего приебываться. Все заслуженно. Ваня спорить не стал, видимо посудив, что в нынешнем настроении Сережа на конструктив не настроен, что было правдой. Пешкову мгновенно стало похуй на то, в какой горшок пересаживать Дипу Дрипу, так что парень взял первый попавшийся на глаза — бежевый с рельефным узором. — Ну что, хозяин одобряет? — Сережа постучал костяшками по полипропилену и въелся взглядом в Ваню. — Нет. — Слава Богу твое слово больше ничего не решает, — Пешков хихикнул, низко опустив голову, и закусил губу, глянув на Ваню смеющимися прищуренными глазами. Пешков продолжал так стоять несколько секунд, пока ему не наскучило тарабанить пальцами по горшку и разглядывать хмурое смазливое личико с отпечатавшейся на нем тоской. Почему-то недовольный вид Вани, который не пытался оправдать себя или хотя бы завести разговор о какой-нибудь отвлеченной хуете, не только не радовал Сережу, но и зажигал внутри желание подойти и аккуратно стереть кровь с только что прокушенной губы. Но Сережа на поводу у своих желаний не идет, Сережа знает, что нельзя до Вани дотрагиваться больше. Стоять и пытаться прожечь дыру в его переносице тоже нежелательно как-то. Цокнув и тяжело вздохнув, Пешков отвернулся и побрел по магазину в сторону кассы, опустив веки, которые вдруг стали невыносимо тяжелыми. Захотелось плюнуть и на горшок, и на кактус, выбежать из фикспрайса и улечься на первую свободную лавочку, распугав своей безжизненной тушей прохожих москвичей.

***

— Все-таки пришел ко мне. — Да сегодня-то я прийти обязан был. День рождения твой, как никак. С Ваней он еще пару раз столкнулся на улице и в переходах. Раздражение и глухая боль, видимо, стали лучшими друзьями Бессмертных, без которых он Сережу не навещал. Сережа при каждой встрече выплевывал Ване в лицо тирады о том, как он его ненавидит и не желает больше нарываться на него, но приходя домой сползал спиной по стене и зарывался пальцами в жесткие кудри. Сегодня августовское полуденное солнце отчего-то слепило особенно ярко, а лучи его целовали лицо, заставляя щуриться и прикладывать ладонь ребром ко вспотевшему блестящему лбу. Ветер игрался со светлыми выжженными кудряшками и покачивал их в воздухе, пробирался под черную растянутую футболку и облизывал ноги, приклонял зеленую траву и цветы к земле. — С праздником, Вань, — Сережа отрывает взгляд от облачного неба и подходит ближе к гранитному надгробию с белой надписью. “Бессмертных Иван Валентинович”. Неподходящая фамилия, невесело усмехнулся про себя Сережа, воткнув в землю две красные гвоздики, присел на корточки и провел широкой ладонью по гладкой черно - белой фотографии. Неживые глаза каменного Вани, частично спрятанные за отросшими прядями, глядели прямо на Сережу, а уголки губ были опущены вниз. Сереже не нравилась эта фотография, потому что в Сережиной памяти Ваня всегда либо улыбался широко - широко, обнажая ровные зубы и хлопая в ладоши, либо часто облизывал губы и прятал глаза, пытаясь сказать что-то важное, либо выпячивал челюсть вперед и раздувал ноздри, когда что-то выводило его из себя. В Сережиной памяти Ваня всегда выражал эмоции. В Сережиной памяти Ваня был живым. — Пиздец, умереть в двадцать. Пешков уводит взгляд от ненавистной фотографии и разглядывает кладбищенскую траву, примятую старыми замызганными кедами. — Люди и раньше умирают, Сереж. — Ты же понимаешь, что тебя это нихуя не оправдывает? — Понимаю. Ваня впервые за это время не был одет в свое бежевое худи и черные спортивки адидас. Сегодня он сутулился в расстегнутом черном пиджаке, небрежно надетом поверх белой рубашки, а на стройных ногах болтались выглаженные брюки. — Блять, какой же ты красивый, — Сережа закрыл лицо руками и оперся локтями о колени. — В таком виде надо на свидание в ресторан приходить, а не в гроб ложиться. — Так покупай костюм, бери кого-нибудь под руку и бегом. Пешков порывисто вскинул голову. — Сука, ты нажрался таблеток, даже не обсудив со мной проблемы, оставил меня одного с непониманием, как, блять, вообще жить дальше, а теперь раздаешь мне ебанутые советы про свидания? Спокойный взгляд Бессмертных, оперевшегося на калитку и откинувшего челку со лба, будто пытался успокоить Сережу и утихомирить его. Глаза Вани — это любимая картина Пешкова, каждый мазок которой он мог воспроизвести по памяти с максимальной точностью. Во взгляде Вани не всегда можно было отыскать понимание, но Бессмертных старался это исправить, — он внимательно выслушивал Сережу, задавал вопросы, которые могли бы объяснить ему позицию парня, и пытался придумать компромисс. И Сережа не понимал, почему в последние дни жизни Ваня даже не попытался поговорить о своем решении. Сережа не понимал, где он оступился и почему не смог заметить изменений в поведении и в мыслях самого близкого человека. Сережа не понимал, когда именно он должен был начать наблюдать за Ваней бдительней. Обидно, что ценой его невнимательности послужила чужая жизнь. — Ну что ты так смотришь? Какие, нахуй, свидания, если я до сих пор по нескольку раз в месяц перечитываю твою записку и реву над старыми видосами? Я даже из квартиры съехать не могу. — Почему? Захотелось заткнуть себе уши руками, чтобы не слышать глупых вопросов и делать вид, что ответы не лежат на поверхности. — Все еще надеюсь, что это просто очередной пьяный сон, и ты скоро разбудишь меня. Скажешь, что я совсем ебнутый, раз набухался так сильно. И будешь весь день ходить ворчать, какая я свинья кудрявая, и что я навонял перегаром на всю квартиру. И что тут никакая дезинфекция не поможет. И что бульон куриный пересолен не потому, что ты влюблен в меня, а потому, что это наказание за ебланское поведение. И что в плед ты меня посильнее укутываешь не потому, что заботишься обо мне, а потому, что не хочешь видеть мое ебало пропитое. Скажи кто на Ванином двадцатилетии, что его следующий день рождения Сережа будет справлять сидя на кладбищенской земле и упираясь спиной в кривые облезлые прутья калитки, Пешков бы покрутил пальцем у виска и посоветовал сходить отоспаться. Потому что невозможно было тогда представить, что все закончится горячими дорожками от слез, содрогающимся телом и глухими всхлипами. Тогда, год назад, Сережа мог уверенно назвать себя счастливым, смеясь на Ваниной груди с его реакции на шутки про секс в тупой романтической комедии. Сегодня Пешков уверенно может назвать только маршрут со входа на кладбище до могилы Бессмертных. Тогда Сережа очень громко матерился, сгоняя насекомых с расстеленного в парке пледа. Сегодня Сережа не замечает ползущей по ноге мухи. Тогда Ваня шутил, что умрет от смертельной дозы крылышек из кфс, с количеством которых Пешков явно переборщил. Сегодня Сережа может рассказать о смертельных дозах всех таблеток, что хранятся в его аптечке в шкафу. Тогда Ваня смеялся с подарка Саши и долго не мог придумать имя для кактуса. Сегодня Сереже стыдно признаться уже ничего не слышащему Ване в том, что Дипа Дрипа засох, потому что Пешков перестал ухаживать за ним. А за собой и подавно. — Хватит себя мучать. Жизнь должна продолжаться. Я не единственный человек в этом мире, ты в курсе? — Ты единственный интересующий меня человек в этом мире, ты в курсе? — В этом мире меня больше нет. Пора бы смириться с этим и перестать жить прошлым. Отказаться от прошлого значит отказаться от воспоминаний. Отказаться от воспоминаний значит отказаться от единственных мыслей, которые делают тебя счастливым, пусть и ненадолго и не по-настоящему. Сереже такое не нравилось. Сереже нравилось заливать в себя водку под Стрыкало и засыпать под утро. Если бы еще была возможность не просыпаться после этого, Пешков бы точно ухватился за нее как за спасательный круг, долетевший до утопающего в самую последнюю секунду. — Ты слышишь меня? Прекрати рефлексировать и консервировать себя в той квартире. Уже давно бы пора найти новую и съехать. Нет - нет - нет. Сережа не может лопнуть свой мыльный пузырь, внутри которого - пустые банки из-под пеппера, выставленные в ряд на специально отведенной полке, и фотографии в рамочках с треснувшими стеклами. — С этим надо заканчивать, Сереж, понимаешь? Сережа понимает. Парень вытирает тыльной стороной ладони влагу с лица и неуклюже поднимается на ноги, отряхивая зад. Из-за слез кладбище размылось и потеряло резкость, стало похоже на акварельный пейзаж с расплывшимися деревьями и черными прямоугольниками под ними. — Да, вот прямо сегодня и закончу. Оставив отпечаток губ на кончиках своих пальцев, Пешков дотрагивается этими пальцами до щеки Вани на граните. Сдержать снова накативших слез не получается, и Сережа позволяет им скатываться по щекам и разбиваться каплями об искусственные цветы на лежащем на могиле венке. Прощаться с Ваней и открывать дверь калитки пришлось под надрывные крики ворон. До выхода с кладбища парня провожал свистящий ветер и немые портреты незнакомых Сереже людей. От мельтешащих разноцветных пятен, в которые сбились цветы на могилах, рябило настолько сильно, что единственным правильным решением казалось отломить ветку у ближайшего дерева и выколоть себе оба глаза, чтобы дать им отдохнуть. Как раз-таки мысль о предстоящем отдыхе и заставляла Сережу не останавливаться под палящими солнечными лучами и идти дальше, тяжело переставляя ноги. Отдохнуть Пешков мечтает уже очень долго, с прошлого сентября, запомнившегося ему ночными поездками в больницу и сорванным голосом. Сентябрь казался кошмаром, из-за которого люди обычно оттягивают сон или не ложатся спать вовсе. И если оттянуть время и продлить лето Сережа не в силах, то Пешков вполне может сделать так, чтобы для него осень больше никогда не наступала. Осталось только определиться напоследок: фенибут или барбитурат?