Время вместе

Ночь. На черном небе ни звёздочки. Улицы города погружены в тишину, для кого-то — умиротворенную, дарящую покой и вдохновение, для кого-то — угнетающую, мрачную… Женя на перепутье августовских дней ощущала вторую. Девушка стояла в полуметре от входа в номер, вертя в руках телефон, который зачем-то взяла с собой, и все не решалась войти. Раз семь она подносила руку к двери в попытках постучать, но каждый раз с содроганием резко отдергивала кулак, чувствуя, как по телу бежит неприятная дрожь. Войти сюда, значило, пойти на риск. И фигуристка не знала, будет ли он оправдан… Все должно было закончиться либо очень хорошо, либо так плохо, что Медведевой придется второй раз в жизни ощутить на языке терпкий вкус виски, который она терпеть, по правде говоря, не могла… Первый раз столь крепкий алкоголь девушка попробовала около двух лет назад. Сразу после олимпиады. И ясно только одно — будучи трезвой, она никогда не сказала бы тех слов, что тогда так бездумно бросила в адрес Этери. Теперь то Медведева, конечно, понимала: в своем серебре она виновата сама. Но тогда, под влиянием затуманевшего разум напитка, она говорила совсем иное. Девушка вспомнила, как ушла… Гордо и так глупо. Она вспомнила, что тогда, кажется, на улице стояла такая же ночь. Темная и пугающая. Вспомнила взгляд Тери… Разочарование и оборванные надежды сочетались в нем, срастаясь в одно целое. В память девушки, как наяву, врезался образ Тутберидзе, и Медведева почувствовала, как очередная слеза прокатилась по уже оставленной до этого мокрой дорожке. Девушка зажмурилась, будто и впрямь надеялась, что это поможет перекрыть поток воспоминаний. Не помогло. Внезапно включившийся в ее влажных ладонях телефон дал ей понять, что она уже добрых полчаса топчется около номера Тери, так ничего и не предприняв. «Соберись… Ну же!» — пыталась уговорить сама себя Женька, но помогало это не очень эффективно. От понимания того, что либо ей придется уйти самой, либо за дверь ее выпроводит Этери, от ощущения безвыходности, становилось ещё более жутко. На ребра спортсменки будто был надет корсет, мертвецки сильно стягивающий лёгкие, перекрывая потоки воздуха, отчего дыхание Жени совсем сбилось, а сердце стучало так неровно, будто спортсменка залила виски прямо туда. Тутберидзе всегда учила ее не сдаваться, не бояться… Одно из двух: или она была плохим учителем, или Женя так и не переняла у нее эти навыки по собственной вине. Хотя, скорее всего, не то, и не другое. Медведева с самого детства, когда впервые увидела наставницу, восхищалась ею от потертых лезвий коньков и до корней тогда ещё темных волос и пыталась быть похожей на нее хоть самую капельку. Но тогда Этери была рядом и делать это было проще простого. Сейчас же, хоть и отделяет друг от друга их всего одна чертова дверь, она невыносимо далеко, и Женя медленно осознает, что без Тутберидзе будто и не существует Медведевой вовсе… Все черты характера, свойственные фигуристке прежде, были точно списаны с наставницы, давно ставшей для Женьки ближе, чем тренер… Медведева припомнила вкус ее теплых влажных губ… Он не был сладким, как во всяких сопливых романах, нет. Он был живым, настоящим… Воспоминания, словно лезвие конька, прошлись по сердцу, оставив очередной шрам, далеко не первый и, наверняка, не последний. «Ну все… Или сейчас, или никогда». — подумала Женя, закусив губы. Девушка медленно и шумно выдохнула, стараясь не потерять равновесия от того, как сильно дрожали ее ноги, будто она впервые вышла на лёд. Прикрыв глаза, Женя согнула пальцы в кулак и вновь поднесла его к двери. Тяжело сглотнув, она, наконец, постучала и тут же отпрянула, опустив голову. Из груди вырвался громкий выдох. Первое испытание позади. Остаётся ждать, пока дверь откроют. Ну, или не откроют. Сказать, что Этери в такой поздний час никого не ждала, значило соврать. Она ждала ее когда угодно. Всегда. Везде. Она мечтала снова взглянуть в ее глаза не издалека, а на расстоянии пары сантиметров. Она хотела видеть ее постоянно… И сейчас она была точно уверена — за дверью та, кого она больше всех хочет видеть и одновременно та, которую она ненавидит всей израненной душой… Кто ещё мог заявится к ней пол второго ночи? Правильно, только Женя. Сперва Тутберидзе хотела было не открывать вовсе. Было страшно начинать этот разговор. Каждая знала, о чем он будет, каждая прокручивала его в голове тысячи раз, но никто не был готов к этому… А, впрочем, эта встреча должна была состояться, рано или поздно. В их случае скорее поздно. Но это лучше, чем никогда, или как там говориться…? — Женя… — после затянувшейся паузы протянула Тутберидзе. Девушка ответила не сразу. Она ещё долго стояла, пристально изучая каждый миллиметр пола, но затем, собравшись с мыслями, заговорила. — Этери… — замолчала. — Георгиевна… — поправилась Медведева. Она хотела лишь наладить отношения и попытаться вернуться в Хрустальный. Вступать во что-то более близкое обе боялись. После столь болезненного разрыва не хотелось вновь разрывать старые швы в душе. — Я не хотела будить вас, но нам надо поговорить… — продолжила Женя, прекрасно видя, что Этери и не думала засыпать. Тутберидзе понимала, что как раньше уже не будет. Никогда. Мертвые цветы нельзя было вновь заставить распуститься. Потому не видеть, не слышать Медведеву она не хотела. — Жень, я думаю, не стоит. Ты уходи лучше. И не возвращайся никогда. — холодно произнесла она, пытаясь не разморозить чувства — разрыдаться прямо при Женьке ей не хотелось. Медведева застыла, не поднимая глаз. Она была готова к такому исходу, но все же внутри нее тлела надежда о том, что Тери хотя бы выслушает ее! А теперь и эта последняя надежда превращалась в пепел. Но в конце-концов она сама виновата, не так ли? Она так резко ушла из жизни Тутберидзе, что сам факт того, что та открыла ей вообще, являлся чудом, которым Медведева во чтобы то ни стало должна была воспользоваться. Ведь она привыкла доводить дела до конца. Этому ее учили с самого детства. — Нет, я никуда не пойду, пока мы не поговорим. Уйдя однажды, я совершила огромную ошибку и не хочу ее повторять… — голос ее дрогнул, но она старалась держаться. Этери раздражённо и одновременно облегчённо вздохнула, понимая, что пустить ее придется. Момент, что они обе так старательно и долго оттягивали, настал. Это и давало надежду, и в то же время отбирало ее… — Ну что ж… Входи. Тутберидзе бегло окинула взглядом Женьку, затем быстро отвела глаза, жестом приглашая ее войти. Коротко улыбнувшись девушка прошла в номер. Но улыбка вскоре пропала с ее лица — радоваться ещё рано — все самое страшное впереди. Этери все так же, без слов, жестом усадила девушку на диван, и сама села рядом, при этом сохраняя допустимую дистанцию, которую, впрочем, Женька тут же сократила сантиметров до двадцати, вызвав этим лёгкое смущение женщины, которая и впрямь думала, что дело закончится разговором. — Тери… — начала Женя, нарочно опустив отчество, ведь в комнату ее пустили, а значит, вся субординация осталась по ту сторону двери. Тутберидзе уже пожалела, что впустила девушку. Она столько времени пыталась ее забыть, а теперь вот все сначала… — Ты злишься… Злишься, что я ушла тогда. — смахнув со щеки слезу, она продолжила, грустно улыбнувшись. — Знаешь, я ни о чем так в жизни ни жалела, как о том, что наговорила тебе тогда… Медведева почувствовала, как мёрзнут ее руки и как дрожит ее голос… Девушке очень хотелось согреться в объятиях Этери, но пока грелкой служил лишь алкоголь, да и то — ненадолго. А сегодня она была трезва… И холод бесчувственно пробивал ее изнутри, так же бесчувственно, как она тогда покинула Хрустальный. Слезы застыли в ее кариех глазах, понизив видимость девушки почти до нуля. Опустив голову, она зажмурилась, и соленые капли тяжело опустились на ткань черных джинс. — Прости меня… — еле слышно сказала Женя. Глаза взволнованной Тутберидзе бегали от одного угла номера к другому, стараясь не останавливаться на Медведевой. «Ушла тогда, уйдет и теперь… А я так не смогу…» — думала Этери, нервно впиваясь ногтями в обивку дивана. Женя видела неопределенность женщины по ее блестящим глазам. Она понимала, что принять это решение было непросто, но все же внутри нее пылал огонек надежды… Девушка припомнила способ, работавший в детстве безотказно, когда между ними затевался очередной спор. Она, не поднимая головы, взглянула на растерянную Тери и от некой безысходности, неожиданно и для той, и для себя в том числе, заключила женщину в крепкие объятия, ибо подходящих слов найти она не смогла. Этери застыла в нерешенности. Ей хотелось ответить, но сделать это, значило принять Медведеву обратно, довериться ей снова… Оправдает ли девушка ее доверие? «А, плевать!» — подумала Тутберидзе и решительно обняла Женьку в ответ, уткнувшись носом в ее пушистые волосы. Девушка, не ожидавшая настолько скорого и красочного ответа, молча, закрыв глаза, прижалась к Тери ещё сильнее, будто боялась, что все это окажется лишь сном. — Женька… — прошептала Тутберидзе, поглаживая Медведеву по голове, и улыбнулась, чувствуя, как падение слез со щек замедляется с каждой новой каплей. Девушка напротив, ощущая внутри прилив новых, неизведанных доныне -чувств-, разревелась, прижимаясь щекой к ещё мокрому лицу Этери. Но продолжилось это недолго, и пару минут рыданий спустя, Женя вдруг рассмеялась сквозь ещё не осохшие слезы, понимая, что это не сон, что ее Тери рядом… Тутберидзе медленно отстранилась и, положив свои ладони на влажные щеки фигуристки, приблизилась к ней и коснулась губами ее лба. Девушка, видимо ожидавшая большего, решила взять дело в свои руки. Этери заметила на ее лице хитрую улыбку, не сулившую ничего хорошего, но было поздно… Медведева с лёгкостью перекинула одну ногу через сидящую рядом тренершу — тренировки не прошли даром — и уверенно устроилась на ее коленях, продолжая улыбаться, и облизнула сухие губы. — Давай не будем мелочиться, Тери… — прошептала она и, немного помедлив, оставила на губах удивленной женщины отпечаток своих. Девушка уже хотела отстраниться, но Этери, поймав ритм, ответила на поцелуй, обхватив шею Жени уже тёплыми руками. И если бы их губы не были соединены между собой, Медведева быть может улыбнулась. Ночь. Время любви и страсти. Время счастья и слез. Время, которое они проведут вместе…