На войне

— Предъявите докуме… — дежурно начинает охранник и ловит ртом выпущенную Олегом пулю. Нелепо дергается и плашмя падает на пол. Олег не запоминает его лица и больше на него не смотрит. Одну за другой он быстро снимает еще четыре цели, хватает за грудки выбежавшего на выстрелы санитара, рычит сквозь сжатые зубы: — Разумовский. Мне нужен Сергей Разумовский. Санитар в его руках затравленно корчится и дрожит, едва ли не ссытся от страха, пока давит из себя сбивчивое «прямо-направо-налево». Олег кивает и в один щелчок сворачивает мальчишке шею. Срывает с его пояса связку ключей и следует по указанному маршруту, словно хищник, учуявший добычу. На его пути встают еще трое охранников, и Олег расчищает себе дорогу, тратя три последние пули в обойме. Машинально перезаряжает пистолет и, не глядя, перешагивает через трупы. Убивать людей Олегу привычно, почти что легко: он не знает их имен, не видит их глаз, не помнит их лиц. Не считает, сколько жизней отнял — его интересует лишь количество потраченных пуль. Пули на войне ценнее жизней противника, а Олег уже давно на войне. Олег всегда на войне. Из-за угла на него выскакивает безоружный мальчишка-санитар, и Олег выбрасывает вперед правую руку, ловко хватая его за шею. — Разумовский? — вопросительно хрипит он, сдавливая горло трепыхающегося санитара. — За поворотом, — слабо выдыхает тот, прежде чем Олег впечатывает его головой в стену. По казенной краске расползается кровавое пятно, раздается громкий хруст проломленного черепа. Олег разжимает хватку и поворачивает направо. Ему на секунду кажется, что этого безусого санитара он уже где-то видел, что уже его убивал. Не на входе ли в психбольницу, всего несколькими минутами ранее?.. Олег по-звериному встряхивает головой, прогоняя бредовые мысли, и шагает дальше, выискивая взглядом нужную дверь. Убитые им люди для него и не люди вовсе — лишь мишени на тренировочном полигоне, статисты в компьютерной игре. Олег не должен воспринимать их иначе, не должен думать об их поломанных судьбах, об их разрушенных семьях. Олег должен найти Сергея. Ликвидировав еще двоих охранников, что встречают его у металлической двери, Олег кидается к десятку замков и засовов. Нервы уже сдают, и на то, чтобы отпереть дверь, уходит гораздо больше времени, чем планировалось — слишком дрожат руки. Железная выдержка сейчас впервые подводит Олега, плавится от сердечного жара, что распирает грудную клетку при мысли о том, что еще пара движений, всего пара движений, и… — Сережа! — выкрикивает он, отбрасывая связку ключей и наконец распахивая дверь. Голос ломается, как у зеленого пацана, короста жестокости и безразличия мигом сходит с души, обнажая все то, чему на войне не место. Ведь Олег всегда на войне. Из полумрака душной камеры на Олега смотрят два страшных кровавых глаза. Нарисованных глаза — мгновением позже понимает он, разглядывая антропоморфного ворона, кровью изображенного на стене. Олег отводит взгляд и в дальнем углу комнаты замечает слабое мерцание меди. — Сережа! — зовет едва слышно и переступает через порог, вдыхая едкий запах крови, пота и застарелой рвоты. Под ногами что-то то перекатывается и шуршит, и Олег видит, что весь пол в камере устлан черными птичьими перьями. «Что за чертовщина,» — успевает подумать он, прежде чем слышит из угла сдавленный тихий стон. Олег вздрагивает всем телом и немедленно бросается туда — туда, где бликует на свету медь длинных Сережиных волос, где звучит его голос, пусть слабый и почти неузнаваемый, но ведь его же, его, его. — Сережа… — страшным шепотом произносит Олег, когда наконец видит его, видит своего Сережу. Тот не смотрит в ответ — его голова опущена, лицо скрыто завесой спутанных, перепачканных рвотой волос. Он одет в посеревшую от грязи, местами порванную смирительную рубашку и привязан к стулу, прислоненному к холодной стене. — Все будет хорошо, Сереженька, — ласково шепчет Олег, разрезая острым ножом стягивающие его тело веревки. — Я здесь, я с тобой, я теперь всегда буду с тобой. Олег высвобождает его руки из смирительной рубашки и видит, что сквозь прорехи в ткани Сережа расцарапал себе бока и ребра, и его раны гноятся и сочатся сукровицей. Олег тихо всхлипывает, по его щекам бегут горячие слезы. За время службы он повидал немало тяжелых, смертельных ран: оторванных конечностей, развороченных животов, расколотых черепных коробок. У Олега руки по локоть в крови, и к человеческой боли он полностью равнодушен, но не тогда, когда больно его Сереже. Олег достает из своей сумки чистую кофту и брюки, быстро переодевает Сережу, пряча за одеждой его исхудавшее бледное тело. Бережно убирает с лица волосы, заглядывает в полуприкрытые глаза. Почти скулит от невыносимой жалости и нежности. Рядом с Сережей он больше не зверь и не хищник, разве что верный пес, наконец отыскавший своего хозяина. Он гладит Сережу по впалой щеке, осторожно касается свежих ссадин на его пергаментной коже. Он готов загрызть насмерть любого, кто посмел дотронуться до его Сережи, кто обидел его и причинил ему боль. — Посмотри на меня, пожалуйста, — шепчет Олег, и его голос срывается, а губы поджимаются и дрожат. Сережа не смотрит. Сережа не в себе, и, понимая это, Олег подхватывает его на руки, прижимает к своей груди и быстрым шагом выходит из камеры. В коридоре противно жужжат и мигают лампочки, по полу расползаются темные лужи крови. В коридоре ни души — лишь безжизненные тела, на которые Олег смотрит только для того, чтобы не споткнуться и не уронить свою драгоценную ношу. Сережа в его руках мелко дрожит и громко стучит зубами. У него температура под сорок, а еще он неестественно легкий, и Олегу страшно до чертиков, что его Сережа не оклемается, не оживет. — Пожалуйста, держись. Пожалуйста, потерпи немного. Я тебя отогрею, отмою… откормлю, — почти бессознательно бормочет Олег, подбираясь все ближе к выходу. — Только держись, Сережа. Только не умирай. — Холодно, — хрипло отзывается тот, впервые произнося что-то членораздельное. — Холодно, Олеж. Так холодно… У Олега от этих слов едва не останавливается сердце. Не только потому, что он наконец слышит голос Сережи, но и потому, что слова эти он знает и помнит, хоть они и были произнесены не меньше десятилетия назад. Им с Сережей было тогда по семнадцать, они с детства воспитывались в детдоме и были самыми близкими друзьями, даже больше, чем друзьями — братьями. Во всяком случае, так про них говорили воспитатели, вот только для самого Олега все было иначе. Он смотрел на Сережу так, как не смотрят на друзей и братьев, как не смотрят на людей своего пола, даже если они очень красивые, даже если к ним тянет как магнитом. Олег знал, что это ненормально и неправильно, он стыдился себя, боялся и ненавидел, но избавиться от своих чувств к Сереже не мог. И лишь осознание того, что друг ни о чем не догадывается, помогало ему контролировать свои эмоции и не впадать в панику при случайном касании рук. Той осенью когда Сереже исполнилось семнадцать, он снова заболел, что случалось с ним практически постоянно. Каждый год с октября по май он бесконечно простужался и грипповал, получая то отит, то гайморит, то воспаление легких. Но в этот раз все случилось как-то совсем внезапно и неожиданно. Еще за час до отбоя он, как обычно, сидел в своем углу и зачитывался книгой по программированию, а посреди ночи вдруг проснулся в лихорадке, страшно хрипя и колотясь в судорогах. Олег тогда ужасно испугался и вместо того, чтоб позвать дежурную медсестру, замотал своего Сережу в одеяло и понесся в детскую больницу. Та находилась всего в паре кварталов от детдома, но этот путь показался Олегу бесконечным. Он бежал по городу неодетый, растрепанный и босой, сжимая Сережу в объятиях и сквозь шум крови в ушах слыша его тихое, жалобное «так холодно». В больнице Сережу приняли быстро и без вопросов. Его давно знали, ведь он лежал там не раз и не два и был, как шутили врачи, их «постоянным клиентом». Впрочем, от нагоняя это Олега, конечно же, не спасло, и за побег его нещадно пропесочили. Его это, естественно, не волновало — все мысли были о Сереже, которого шарахнуло менингитом и который провел в больнице порядка полутора месяцев. И никакие угрозы, выговоры и наказания не могли удержать Олега от того, чтобы каждую ночь сбегать из детдома, чтобы постоять под окном Сережиной палаты и увидеть его бледное веснушчатое лицо. — Холодно, — повторяет Сережа, и Олег обнимает его крепче, переходя на бег, чтобы быстрее добраться до выхода. Сережа больше ничего не говорит. Он отключается и тряпочкой повисает на руках Олега, которому ничего не остается, кроме как бежать вперед. Оказавшись на причале, Олег запрыгивает в служебный катер, простреливает затылок зазевавшемуся охраннику и сбрасывает его тело в воду. Прячет своего Сережу в маленькой кабине и заводит мотор, оставляя позади проклятый остров с разрывающейся от сирен психушкой. На другом берегу их ждет заранее припаркованная машина и еще два часа пути, за которые Олег едва не сойдет с ума от страха за лежащего на заднем сидении Сережу. Лишь добравшись до неприметного, с виду заброшенного особняка, что притаился на берегу обмельчавшего озера, Олег выдыхает — они наконец на месте. Он выходит из машины, медленно нажимает ногой на крупный серебристый камень, и прямоугольный участок почвы, на котором стоит автомобиль, плавно уходит под землю. Олег тут же спускается следом, стараясь не поскользнуться на ступенях потайной лестницы. Садится за руль и отгоняет машину на специально оборудованную площадку, краем глаза замечая, как прямоугольный люк автоматически поднимается вверх. Олег глушит двигатель и, распахнув заднюю дверцу, вновь осторожно берет Сережу на руки. Он идет по слабо освещенному коридору, пристально вглядываясь в кирпичную кладку на стенах. Замечает на одном из кирпичей знакомую небольшую трещину и слегка наклоняется, вставляя в нее волчий клык, что висит на его шее. Мгновение спустя раздается тихий щелчок и открывается узкая дверь, замаскированная под участок стены. Олег немедленно проскальзывает внутрь и по второму щелчку понимает, что дверь за ними закрылась. Олег судорожно вздыхает. — Все позади, Сережа, слышишь? Все кончено. Ты в безопасности, ты со мной, — шепчет чуть слышно, утыкаясь носом в рыжую макушку. Он сам пока не верит, что все действительно позади, да и тревога за здоровье Сережи все так же сдавливает, царапает горло. — Не надо, Олеж, — совершенно внезапно отвечает ему Сережа. Голос его слабый, осипший, но все же узнаваемый, его. — Я же грязный весь, волосы грязные… У Олега земля уходит из-под ног — ему это не чудится, не мерещится, он в самом деле слышит Сережу, который, очевидно, приходит в себя, пусть и выдает такую нелепицу. Вопреки его словам Олег потирается щекой о колтуны на его затылке, не испытывая при этом отвращения, лишь глубокую, светлую радость. Он подносит Сережу к стоящей посреди комнаты софе, укладывает аккуратно, словно тот хрустальный или фарфоровый и может разбиться от одного неловкого движения. Сам опускается на пол, с надеждой заглядывает ему в лицо и ни ссадин, ни синяков на нем не обнаруживает. Олег пугается, не знает, что и думать, беспомощно смотрит Сереже в глаза, а у того взгляд такой… ласковый-ласковый. Олег под ним робеет, теряется, хочет сказать что-то важное, но будто забывает слова. — Мне бы помыться, Волче, — мягко просит Сережа, называя его так, как звал когда-то в детстве, лет этак двести тому назад. Олег торопливо кивает, растроганный этой мальчишеской кличкой, счастливый от того, что может своему Сереже помочь. Он вскакивает на ноги, чуть ли не бегом бежит в ванную, там долго настраивает воду, пытаясь добиться идеальной температуры, чтобы не слишком горячо, не слишком холодно. Он даже не отдает себе отчета в том, что находится в Сережином бункере впервые, но при этом знает в подробностях, что и как здесь у него устроено. Знает количество комнат и их расположение, знает, какими картинами украшены стены, какие статуи стоят среди антикварной мебели. Чрезмерная роскошь интерьеров его нисколько не удивляет — он ведь помнит, как Сережа придумывал все это в детстве. «Это будет наше с тобой логово, Волче, — с восторгом рассказывал он, посвящая Олега в свои смелые мечты и планы. — Там будем только ты и я, и полотна Боттичелли на стенах, а еще ванна такая огромная, что хоть вместе купайся, и вода будет всегда горячая! И никаких воспиталок, никаких ограничений по времени, не «по-быстрому ополоснулись, и все», а мойся себе, сколько хочешь… Мы бы там часами валялись!» Олег улыбается, вспоминая невинные фантазии Сережи. Сам он тогда краснел до ушей, представляя, что произойдет, если они и вправду окажутся в одной ванне. Вернее, чего не должно произойти, чего нельзя допустить никогда, ни при каких обстоятельствах, ведь они же друзья, черт возьми, и как вообще можно о таких вещах думать?! Олег дергает плечом, раздражаясь от этих воспоминаний, поднимает голову, ища, за что зацепиться взглядом, и натыкается на небольшое овальное зеркало, в которым видит собственное отражение. Из зеркала на него смотрит хмурый неприветливый мужчина, и это отрезвляет, возвращает Олега к реальности. Напоминает, что он давно уже не подросток с пожаром, бушующим в груди, а взрослый человек, способный держать под контролем свои постыдные, гадкие чувства. Олег закусывает губы, сводит брови, крепко сжимает челюсти — надевает привычную непроницаемую маску, ставшую за годы службы частью его униформы. На его переносице появляется глубокая морщина, взгляд темнеет, лишается мягкости и теплоты — на войне не место человечности, а Олег всегда на войне. Его противник пристально смотрит на него из зеркала, его не обмануть напускной холодностью и безразличием, он побеждал не раз и точно знает, что вот-вот победит снова. — Волче! — доносится из-за приоткрытой двери, и Олег моментально бледнеет — голос Сережи действует на него подобно шумовой гранате, и маска сходит с его лица на радость тому, кто следит за ним из проклятого зеркала. Олег оборачивается и видит, как к дверному косяку приваливается шатающийся Сережа. — У тебя вода через край, — отдышавшись, заявляет он, и Олег только сейчас замечает, что по полу растекается лужа. — Черт! — растерянно восклицает он и быстро выключает воду, кидаясь к запыхавшемуся Сереже. — Извини, отвлекся, не заметил… Ты чего на ноги встал? Того и гляди в обморок грохнешься! Сережа на это ничего не отвечает, смотрит робко из-под опущенных ресниц, задерживает дыхание, когда Олег подхватывает его за талию, помогая дойти до ванны. Олег же, напротив, дышит часто-часто, чувствует, как потеют ладони, как сбивается сердечный ритм от внезапной Сережиной близости. Мысленно проклинает себя за пролитую воду, за Сережино беспокойство, за то, как дрожит сейчас все внутри и за то, отчего дрожит. Он доводит Сережу до ванны, спрашивает хрипло, почти беспомощно: — Разденешься сам или…? — Помоги, — шепотом просит тот, опуская глаза и кусая пересохшие губы. «Стесняется,» — успевает подумать Олег, прежде чем начинает стягивать с него спортивную кофту и брюки. Дальше вместо мыслей в голове расползается удушливый туман, а все душевные силы уходят на то, чтобы не смотреть на обнаженное тело и не терять рассудок от прикосновений к коже. — Спасибо, — улыбается Сережа, когда бесконечное раздевание все же завершается, и он забирается в горячую ванну. Толща воды скрывает от чужих глаз его изящное белое тело, и одно это уже приносит Олегу немалое облегчение. — Вода нормальная? — участливо интересуется он. Сережа кивает, и Олег уже собирается уйти, но тут слышит неловкое: — Помоги еще, с волосами. Пожалуйста. У Олега от этой просьбы кружит голову, как при тяжелой контузии. Сережины волосы — это запрещенный прием, первый пункт в коротком списке Олеговых слабостей: 1 Сережины волосы; 2. Сережин шрам на коленке, к которому Олег лично прикладывал подорожники; 3. Сам Сережа, целиком, от макушки до пяток. «Надо отказаться,» — в панике думает Олег. Знает ведь, что такого испытания не выдержит. Но разве можно его Сереже отказать? Тем более, такому — измученному, обессиленному, столь откровенно нуждающемуся в помощи. — Хорошо, — на грани слышимости произносит он и опускается на колени у самого края ванны. Его брюки моментально промокают, липнут к напряженным икрам, стягивают коленные чашечки, но Олег этого даже не замечает. Его тело полностью теряет чувствительность, вся она концентрируется в его ладонях, в дрожащих пальцах, сквозь которые жидким огнем текут мягкие Сережины волосы. Гладкие, как шелк, они переливаются в руках теплым золотом, светятся изнутри, подобно жженому янтарю. Ни колтунов, ни грязи в них нет, но Олег не придает этому значения, завороженно перебирает густые длинные пряди, утрачивая иллюзию контроля и какую-либо связь с реальностью. Проваливается в собственные мечты, начинает массировать Сережину голову, наклоняется к нему ближе, чувствуя, как перехватывает дыхание, будто перед падением в пропасть. Сережа медленно оборачивается, мажет по губам Олега томным недвусмысленным взглядом, и тот срывается вниз, сдаваясь в плен и позорно капитулируя. Они целуются жадно, запойно, отчаянно. Олег вплетает пальцы в мокрые Сережины волосы, царапает щетинистым подбородком его порозовевшие щеки. Стонет сквозь поцелуи, когда на его плечи ложатся сильные красивые руки, задирая черный бадлон и стаскивая тяжелую кожанку. Словно морские водоросли, они оплетают Олегову шею, утаскивая его под воду, на смертельно опасную глубину. Олег не сопротивляется, с громким плеском падает в ванну, и Сережины ноги тут же смыкаются на его пояснице, а руки тянутся к вздыбленной ширинке брюк. — Хочу тебя, Волче, — шумно выдыхает Сережа, кусая Олега за шею и приникая к нему всем телом. — Хочу, — повторяет снова, обхватывая его член и припадая к его губам в поцелуе. Сережины губы мягкие, теплые, сладкие, и Олегу даже кажется, что от них снова пахнет дешевым фруктовым вином, как тогда, когда они целовались впервые. Олега ведет, он низко стонет и стискивает Сережу в объятиях, безнадежно, окончательно пьянея. На нынешнее сумасшествие накладываются ощущения от их первого — первого и единственного — раза: очень пьяный и очень настойчивый Сережа, слегка захмелевший Олег, у которого от одного поцелуя начисто срывает крышу, и собственное позорное поражение, за которое он так и не сможет себя простить. Это случилось весной, в середине второго семестра — Сережа тогда дописал свою первую компьютерную программу и умудрился получить за нее какую-то астрономическую сумму. По этому поводу им была устроена грандиозная пьянка на новой квартире, которую он снял на вырученные деньги. «Съезжаем из общаги, Волч! — радостно вопил он, встречая Олега после бесконечной пары по экономике. — Я нам однушку в Люберцах нашел, так что пошли в жопу комнатушки на восемь человек и общие душевые с грибком да плесенью! Нажремся с тобой сегодня так, чтоб на всю жизнь запомнилось.» Олег тогда стушевался, замялся, хотел было сразу сказать, что снимать квартиру он с Сережей не сможет — на это нет ни денег, ни душевных сил, он и так последние полгода сгорает заживо при одном только взгляде на друга, но все же промолчал, не желая портить редкую минуту радости. Минута радости, однако же, затянулась и к вечеру превратилась в натуральный кутеж, в котором приняло участие пол-общаги, и Люберецкая однушка выжила в нем исключительно потому, что Олег был практически трезв и не давал случиться непоправимому. Непоправимое, правда, все же случилось, но не с квартирой, а с самим Олегом, когда под утро он захлопнул дверь за последним засидевшимся гостем и прямо в прихожей угодил в цепкие Сережины объятия. Голова пошла кругом, в глазах потемнело, сердце ухнуло вниз и заколотилось где-то в паху. «Серый, не надо… Пожалуйста, Сережа, это нехорошо, это неправильно» было тем максимумом, на который хватило Олега. Жадное «хочу тебя», звучавшее в ответ, сразу заглушило слабые возражения совести. Дальше был продавленный старый диван, поцелуи до опухших губ и шарящие по телу руки. Сережино «я готов», значение которого Олегу тогда еще было непонятно, и его раскинутые ноги, ставшие исчерпывающим пояснением. Было хорошо. Так хорошо, что из Олега разом хлынули все скопившиеся в нем признания, все «люблю» и «хочу», которые он прятал в себе годами. Сережа под ним стонал во весь голос, с горячностью отвечал на поцелуи, звал его по имени и сладко содрогался всем телом. Был ли он с мужчинами прежде, Олег не знал. Сам он спал одно время с довольно приятной хорошей девушкой, но с тем, что он испытал с Сережей, это не шло ни в какое сравнение. Такого он не чувствовал никогда. И так паршиво, как на утро после, ему тоже никогда еще не было. Естественно, он проснулся первым. Увидел, как на его плече крепко спит абсолютно голый Сережа, и осознал масштабы постигшей их обоих катастрофы. Накануне Сережа был пьян. Страшно пьян и практически невменяем. О нем следовало позаботиться — привести в чувства, отправить спать, попытаться как-то успокоить… А Олег воспользовался его состоянием, реализовал свои нездоровые фантазии, переспал с лучшем другом, а может и вовсе его изнасиловал! Это предположение его по-настоящему шокировало — если Сережа был не в себе, означает ли это, что он не мог адекватно высказать свое согласие или несогласие? Мог ли он не хотеть того, что Олег в итоге с ним сделал? Могло ли ему быть страшно, неприятно, больно? Ответов на эти вопросы Олег не знал и чем больше он об этом думал, тем сильнее паниковал, ожидая и страшась Сережиного пробуждения. За то время, пока он спал, Олег успел убрать всю разгромленную квартиру, вымыть посуду и даже сбегать в магазин за дешевой тушенкой с макаронами. Когда он вернулся, Сережа все еще лежал на диване, но на звук открывающейся двери среагировал — резко поднял голову, и Олегу показалось, что его лицо было красным и мокрым от слез. — П...проснулся? — заикаясь, выдавил из себя Олег, уже представляя, как Сережа обматерит его и изобьет, а после выгонит взашей из своей квартиры и из своей жизни. — В процессе, — хрипло ответил тот, с головой накрываясь тонким засаленным покрывалом. — Ладно, поспи еще, — сказал Олег для того, чтобы хоть что-то сказать и не оставлять между ними это невыносимое, мучительное молчание. — Я пожрать приготовлю, — добавил осторожно, как бы прощупывая зыбкую почву. Сережа неопределенно хмыкнул и снова затих, оставив Олега наедине с пугающей неизвестностью. Однако минут через пятнадцать он все же вылез из своего убежища и приковылял на кухню, где на сковородке уже шкворчали почти готовые макароны по-флотски. Олег пристыженно глянул на него через плечо и тут же отвернулся, не выдержав острого Сережиного взгляда. Слез на его лице сейчас уже, к счастью, не было, но в глазах читалось недоверие и сомнение, а поза была зажатой и напряженной. — Можно воды? — опускаясь на расшатанную табуретку, негромко попросил тот. — Голова раскалывается, — пояснил зачем-то, будто без уважительной причины Олег отказал бы ему в стакане проточной воды. — Я аспирин купил, — поставив перед ним полную кружку, ответил Олег. — Догадывался, что будет… болеть. — добавил он, краснея от того, насколько двусмысленно это сейчас прозвучало. — Да уж, — Сережа в два глотка осушил тяжелую кружку и молча уставился на стоящего перед ним Олега. Тот тоже молчал, глядя на растянутый ворот Сережиной толстовки и на его колени, скрытые потертыми джинсами. Сережа не выдержал первым: — Расскажешь, что вчера было? — нервно спросил он, барабаня по столу дрожащими тонкими пальцами. — Ты не помнишь? — изумился Олег, малодушно надеясь, что ответ будет утвердительным. — Я прошу рассказать, — огрызнулся Сережа, сосредоточенно рассматривая рисунок на кухонной клеенке. — Пьянка была. Ты напился до чертиков, Серый. — Да? — по-детски округлил глаза Сережа. Олег смешался, не понимая, выглядит ли он удивленно или — с чего бы это вдруг? — разочарованно. — Да, так что я тебе сейчас дам таблетку, и навернем макарошек, чтоб похмелье не сильно мучило. Олег засуетился, раскладывая по тарелкам подрумяневшиеся макароны и наливая Сереже воды, чтобы тому было, чем запить таблетку. «Пожалуйста, не помни, ничего не помни, Сережа, — повторял он про себя, несмело улыбаясь задумчиво жующему другу. — Если ты не будешь помнить, все будет как раньше, я не стану в твоих глазах конченым извращенцем и уродом. Я останусь твоим другом и больше никогда не позволю себе подобного.» Едва не виляя хвостом, подобно нашкодившей шавке, Олег сел напротив и принялся за макароны, то и дело поглядывая на непривычно тихого Серого. — Ну ты как, нормально? — непринужденно поинтересовался он, прикладывая все усилия, чтобы звучать убедительно. — Вполне, — Сережа пожал плечами, смерил Олега прищуренным взглядом. Заметил как бы между делом: — Ты какой-то дерганный нынче. — Да я это… я сказать хотел, что из общаги уезжать не буду. — неожиданно для самого себя признался осмелевший Олег. — Съём сейчас не для меня, денег нет, да и до универа добираться неудобно. — Что, попробовал — не понравилось? — скривился Сережа, и Олегу вдруг показалось, что они говорят совершенно не о квартире. — Понравилось, — возразил он, заставляя себя воспринимать эти слова буквально. — Просто это правда не мое, Сереж. Мне так, как раньше, и проще было, и удобнее. — Ну так может и съебешь тогда уже к себе? В свое «как раньше», с минимум ответственности и дискомфорта. Где все «твое», а вернее — ничего своего. У тебя хоть когда-то было что-то свое в этой жизни, Волков? «Только ты,» — хотелось ответить Олегу, но он молча встал из-за стола, со стороны наверняка выглядя обиженным, а на деле думая лишь об обиде Сережи. Тому было больно, его явно ранил отказ Олега, это было понятно и по ядовитым словам, и по едким слезам, что затуманили Сережины глаза, потемневшие, словно грозовое небо. Объясняться с ним сейчас было бесполезно и бессмысленно — Олег знал, что в минуты злости Сережа превращался в настоящую фурию и начисто лишался способности рационально мыслить. Поэтому он не придумал ничего лучше, чем оставить Серого в покое, дать побыть наедине с собой и банально переварить услышанное. Того, что итогом Сережиных размышлений станет конец их дружбы и полное прекращение общения, Олег, естественно, не ожидал. Однако, когда Сережа все-таки съехал из общаги, не сказав ему ни слова и не оставив даже номера телефона, до Олега дошло, что между ними все кончено. А еще — что Сережа помнит. В сердце Олега чувство вины тогда смешалось с ощущением невосполнимой утраты, и знакомая реальность начала разваливаться на глазах. Он забил на учебу, связался с плохой компанией, начал спать с кем попало, лишь бы не быть одному. После отчисления стал мотаться по квартирам знакомых, подрабатывал то там, то тут, страшно пил, хотя прежде не был любителем алкоголя. Закончилось все относительно благополучно — Олега забрали в армию, и военная муштра стала фундаментом его новой жизни, в которой можно было не чувствовать и не думать. Оттого возвращаться из армии Олег не захотел. Стремясь к тому, чтобы полностью расчеловечиться, он пошел воевать, ведь на войне ему было самое место. Там у него всегда был внешний, а не внутренний враг, боль физическая вместо боли душевной и надежда на то, что однажды он забудет Сережу. Не забыл. Олег убеждается в этом снова, когда, утопая в переполненной ванне, впивается в алые губы Сережи, будто они — единственный источник воздуха. Когда его пальцы инстинктивно путаются в янтарных прядях, а крепкие бедра подаются вперед, навстречу рукам Сережи. Когда тот выгибается, потираясь об Олега возбужденным членом, прикусывает его губы, повторяет как заведенный: — Олег, иди ко мне… Олег, возьми меня… Олег… Все как тогда, и Олегу от этого становится жутко. Он пытается отстраниться от Сережи, мажет ладонями по его бокам, по ребрам и еще сильнее пугается, ощущая идеальную гладкость кожи. — Твои раны…? — шокированно лепечет он. — Все зажило, — по-лисьи хитро улыбается Сережа. — Заживет и у тебя, Волче. Только будь со мной, только вернись, только не воюй больше. И не бросай меня, как тогда. — Ты тогда все запомнил, правда? — Правда. Я полжизни этого хотел. Я ведь люблю тебя, дурень. «Я тебя тоже, — хочется ответить Олегу. — Больше всего на свете, Сережа, ты даже не представляешь, насколько.» Но их губы вновь соединяются, и все слова пломбиром тают на языке, приятной сладостью обволакивая горло. Руки Олега скользят по Сережиной талии, сами собой оказываются на ягодицах, с силой сжимая их и разводя в стороны. Пальцы осторожно нащупывают вход, и Сережа громко ахает, напрягаясь всем телом и запрокидывая голову. Олег утробно рычит, зацеловывает его открытую шею, прикусывает кожу на веснушчатых плечах и ключицах. Его пальцы медленно проникают внутрь, губы смыкаются на острой пике соска, что выглядывает из-под помутневшей воды. Сережа высоко стонет, обеими руками прижимает голову Олега к своей груди, стопами надавливает на его бедра, отчего их члены соприкасаются. — Возьми меня, Волче, — исступленно вздрагивает он, и Олег не хочет, не может противиться его желанию. — Да, сейчас… да, конечно, Сережа, да, — сбивчиво нашептывает Олег, заглядывая ему в глаза с нескрываемой нежностью и обожанием. Он медленно толкается вперед, и вода с шумом выплескивается из ванны, а Сережа широко открывает рот и, кажется, закатывает глаза. Его тело принимает Олега легко, вмиг становится мягким, бескостным, податливым. В нем восхитительно тесно, и сладко, и горячо, так что у Олега не остается иных желаний, кроме как двигаться навстречу этой тесноте и целовать Сережины щеки, скулы, губы… Сомкнутые веки, россыпь веснушек на переносице, подбородок и шею, на которой бьются две тонкие венки. «Сережа, Сережа, Сережа,» — с каждым новым движением, с каждым выдохом повторяет Олег, проникая все глубже, чувствуя, как Сережа сжимает его сильнее. Они целуются снова, прижимаясь друг к другу и сталкиваясь животами и бедрами. Двигаются в едином темпе, смешивая дыхание и стоны, и Олегу кажется, что теперь он свободен, что его война наконец окончена. Что не стоит стыдиться проигрыша собственному сердцу, что его любовь к Сереже ни для кого из них не противник, не угроза, не враг. Что любить его можно и что счастливым быть тоже можно, даже если это счастье такое — непонятное многим, якобы больное, неправильное. Олегу все равно, для него не существует сейчас никаких преград и условностей, только его Сережа, который смотрит на него ярко-оранжевыми глазами и раздирает когтями его широкие плечи. Кричит высоко и громко, не по-человечески, а будто бы по-птичьи, и Олег цепенеет от ужаса, пытаясь вырваться из его мучительной хватки. Вода в ванной становится страшно горячей, практически закипает, и Олег видит, как она обагряется кровью, а после и вовсе чернеет, словно плотный мазут, в котором можно завязнуть насмерть. Птица продолжает кричать, и Олег резко дергается, открывая глаза и просыпаясь от ночного кошмара. Над своей головой сквозь прореху в крыше шатра он видит низкое южное небо. В остывшем воздухе еще ощущается след развеянного дневного жара. Олег садится на своей тонкой циновке, утирает со лба холодный пот и чувствует, что его борода промокла, промокла от его собственных слез. Он касается своего лица и не может привыкнуть к тому, что он снова весь лохматый и заросший. На брюках проступает крупное влажное пятно — Олег опять позорно спустил во сне, как подросток со спермотоксикозом. С тех пор, как в новостях он увидел сюжет про Сергея Разумовского, про того самого, его Сережу, это случается каждую ночь. Каждую ночь — один и тот же сон, одна и та же страсть, один и тот же стыд. Вот только сегодня даже после его пробуждения Птица продолжает кричать снова и снова. Олег в недоумении смотрит на горящий экран своего кнопочного телефона. Звонят с незнакомого номера, и Олег механически принимает вызов. — Ну здравствуй, Волче, — звучит из динамика бодрый голос Сережи, удивительно твердый голос. — У меня есть для тебя одно интересное предложение. Не откажешь старому другу? — кажется, он смеется в трубку, и Олег понимает, что никогда и ни в чем не сможет ему отказать.