panacea

«я умирал сто раз, в огне тоски сгорев, любя и ненавидя, и тотчас воскресал, гася, как пламя, гнев,

чтоб только раз тебя увидеть»

Он видел как чужие скулы сжимались до выступающих желваков. В помещении воцарилось гнетущее и в какой-то мере пугающее молчание. После долгой ругани, неприятных и колющих обзывательств такая тишина правда казалась слишком неспокойной. В голове Кэйи даже не складывалась картина произошедшего. После всей шумихи в голове полный туман и огромный ком из мыслей. С чего это началось? Как произошло так, что они сейчас в пустой таверне вдвоём, атмосфера наполнена гневным тяжёлым дыханием и сжирающим негативом. Хотелось убежать и спрятаться. А некуда бежать. Альберих смотрел в глаза напротив, они были наполнены гневом, с которым он уже встречался в прошлом. Тяжело было, тяжело смотреть в эти глаза, наполненные сейчас словно кровью. До этого момента казалось, что они цвета лепестков, но никак не кровавого месива. Кэйа упорно не отводил взгляд, смотрел до талого, словно давя морально, давая понять, что его не сломали. Хотя от этих криков уже вся душа перерезана, и возможность её сшить заново давно уже была потеряна. Чужой взгляд очень острый, наполненный такой ненавистью и презрением. Кэйа чувствует, как в груди что-то сжимается, так больно и так сильно, что так и вырывался наружу удушающий хрип. Но он держался, очень крепко и упорно держался. Губы дрогнули в кривой усмешке, а взгляд всё же пополз вниз. Невыносимо смотрел глаза в глаза. —Может, хватит? Я просто пришёл выпить вина, а ты устроил целую истерику из обычной шутки, — Альберих вздыхает и чувствует снова это неприятное жжение в груди, словно её давят дисками. На лице спокойная какая-то колкая ухмылка, которая появляется сама собой. Надежда скрыть искренние эмоции. —Рот закрой. Ноги твоей здесь не будет больше, — Дилюк словно рычит. Ещё немного и казалось, что он вцепится в глотку как дикая собака. —Я задел так ваше эго, господин Дилюк? — вырывается нервный смешок, молодой человек вскидывает брови и от безысходности смотрит в окно. Язык – враг. Каждым новым словом Кэйа закапывает себя всё больше и больше, — Пора уже достигнуть эпофегея по отношению ко мне, — Альберих сильно прикусывает губы, заставляя заткнуться, и со скрытым испугом смотрит на Дилюка в ожидании реакции. —Хочешь безразличия? — тот вскидывает брови и опирается на барную стойку, приближаясь ближе, это заставляет немного отстранить корпус, — Да ты, придурок, мёртвого на эмоции выведешь! Я б тебя уже вывел силой, если бы не моя сдержанность. У-би-рай-ся, — Кэйа прикрывает глаза на мимолётную секунду, прочувствовав каждый слог, каждый как будто наполнен самыми сдержанными эмоциями. —Так не сдерживайся, — молодой человек кладёт руку на стол и придерживает подбородок, многозначно смотря на Дилюка, что старательно и гневно натирал стакан, и издевательски вскидывает одну бровь. —Ты останешься мокрым пятном на этом стуле, если я не буду сдерживаться, — голос резко стал холодным словно сталь, это уже более привычно. —Какой ты самонадеянный, — снова смешок. Резкий звон стакана просто оглушил. На секунду Кэйа подумал, что это в него полетел тот самый бокал, что протирал так усердно Рагнвиндр, сердце ёкнуло куда-то в пятки. Молодой человек ошарашено смотрел на Дилюка, чувствуя, как в груди колошматит сердце, аж в виски пульсация передавалась. Всё внимание было на ладонь, где лежали стеклянные осколки, что за счёт большого количества крови окрасились в какой полупрозрачный алый цвет. На пол стекали некоторые капли алой жидкости. Альберих перевёл полный недоумения взгляд на лицо. Дилюк немного хмурился, смотря на свою ладонь, и явно сам был озадачен таким исходом событий. Кэйа подскочил со стула и перепрыгнул через барную стойку. Он бережно взял ладонь с тыльной стороны, придерживая, и убрал на стол осколки, что остались на руке. Дилюк послушно подчинялся и лишь шумно, беспокойно дышал. —Сожми, — молодой человек осторожно накрывает второй рукой чужую ладонь, заставляя сжать пальцы, — Лучше бы мне врезал… —Уходи. —Сейчас не уйду. Ты же перемотаешь абы как и бросишь на самотёк всё. Забинтуем и уйду… осколков не осталось? Не сильно больно сжимать? Ответа не последовало. Снова молчание. Уже не такое гнетущее, не такое пугающее. Просто пустая тишина. Альберих смотрел на руку, поглаживал её, как будто это могло успокоить такую острую боль. В горле так и застрял ком слов извинений, в глубине души сознание требовало прощения. За всё. Но трусливая часть чёрной душонки не давала этому кому вырваться наружу. Кэйа поднимает голову и смотрит. Смотрит долго, разглядывая каждую деталь лица напротив, хотел запечатлеть, хотел запомнить. Он больше и шагу не ступит на порог этой таверны, слишком проблематичный, слишком делает больно. Меньше всего хотелось, чтобы страдали из-за него. Тем более не хотелось, чтобы страдал человек, которому он сейчас сжимает и гладит руку. Дилюк явно почувствовал на себе пристальный взгляд, поднял голову. Чужие губы накрывают губы молодого человека. Кэйа прикрывает глаза и с диким желанием отвечает на касание. Чувствует, из его рук убирают ладонь и кладут на щеку, делая поцелуй более глубоким. Гладят большим пальцем по скуле, оставляют след свежей крови, что высыхает довольно быстро. Руки сами собой обнимают за шею, а тело прижимается сильнее к крепкой груди. Губы немного дрожали, но от настырных поцелуев подрагивания быстро отступали. Ладони сжимали ткань рабочего жилета. Хотелось быть ещё ближе, прижаться ещё сильнее, но некуда. Под ногами трещали осколки битого стекла, но сейчас это никак не волновало. Ладонь с щеки спустилась плавно на шею, а поцелуи начали оставлять на подбородке и челюсти. Молодой человек чуть вытянул шею. Кэйе отчаянно чего-то хотелось, он всё сильнее и сильнее цеплялся за ткань одежды. Тело пробивали вздрагивания от поцелуев. Он хотел ближе, но не понимал как. Чего он хочет? Руки резко спустились на грудь, пришлось отстранить. Молодой человек припал губами к шее Дилюка и услышал сдавленный хрип. В грудь приятно затрепетало. Вот оно. Альберих сам припал к губам. Поцелуи медленные, тягучие и жгучие, не хотелось отстраняться, тем более, когда чувствуешь отдачу. Низ живота одолел приятный спазм. Альберих отстраняется, поднимает на разгоряченное лицо взгляд. Дилюк тяжело дышит и облизывает губы. Накалённое дыхание приближается к уху, от чего пошли мурашки. Чужая рука скользнула по бедру. —Ненавижу эту панацею в виде тебя…