Искупление

      Лежу на кровати, повернувшись набок, утыкаюсь лбом в стену. Мне надо отрешиться от произошедшего.       Мысли о моем проступке бьют мой разум, как кузнечный молот; отскакивают рикошетом, чтобы снова и снова нанести удар.       Закрой глаза! Ничего уже не исправить.       Неожиданно ко мне в постель ложится мать. Но знаю, что она давно умерла. Вздрагиваю.       Лежу все также лицом к стене; мать обнимает меня и становится очень страшно.       Что? Она мне хочет что-то сказать, а я боюсь повернуться! Но слышу, как ее губы чуть ли не касаются моего уха: «Ну что, сынок. Покинул тебя твой Иисус?! Ха-ха-ха!»       Я встрепенулся — невероятное злорадство из уст матери обжигает мое сознание.       Неужели, сон? Поворачиваюсь. Кровать пуста.       Это знак! Определенно дурное предзнаменование мне грешному. Или это сам Нечистый явился мне в обличье матери?       Сразу же очередные мысли догнали меня и ударили со страшной силой в мою свежую рану: «Бог покинул меня! Или это я оставил Бога?!»       Да! Оставил… Этого не должно было случиться. Только не со мной! Я ведь всегда жил по заповедям Его! Любовь! Самое высшее, что может снизойти на человека! А я разбил наше великое чувство… навсегда.       Я должен ей все рассказать! Оправдаться. Но слов нет. Я был пьян. Пьяный, о боже, разве это может служить оправданием?! Содеянное уже ничто не изменит, но я должен ей сказать! Сказать и погубить ее! А сам уже погиб.       Предательство друзей не так убивает человека, нежели в случае, когда предает он сам. Бог им судья, а моя совесть — мой палач.       Собственное же предательство мучает меня, заставляя страдать мою душу. Простит ли меня Бог? Я не знаю. Но моя совесть не дает мне прощения. Она обхватывает мою память, как удавка; снова и снова окунает меня головой в раскаленную золу. Золу от перегоревшего костра, в котором сгорела наша любовь…       Все прекрасное в наших отношениях вычеркнуто моей изменой. Будто она специально убрала из-под моих ног все мягкое и нежное, оставив лишь жесткое и колючее, для того чтобы мое падение вышло, как можно больнее.       А что я тогда лепетал, в самый последний раз, когда она уже ушла навсегда? Ничего не помню. Только ее внезапно повлажневшие глаза и эти сдавленные, от нахлынувших эмоций поломанные слова: «Я никогда тебе этого не прощу!».       Моя совесть никогда не простит мне этого. Я уже пал в геенну огненную и разбил лучшие воспоминания о нашем счастье!       Я уйду, захватив с собой только одно: все лучшее пусть остается здесь на земле, а свое преступление я заберу с собой. Пусть в ад, но я заслужил самую жесточайшую кару!       Ангел мой! Да, Ольга, ты всегда будешь моим ангелом. Бог не допустит того, чтобы моя грязь легла на твое белоснежное одеяние! А если Он все же тебя осудит, то я восстану из пепла и прокляну Его самым страшным проклятьем! И будет оно тяжело. Ибо составит оно вес тех лет, что я провел на коленях, благословляя своего Отца; вес тех лет, которые я жил, строго следуя каждой Его заповеди и даже в мыслях, не греша; вес тех лет, которые я посветил служению своему единственному Господу богу, ведя заблудшие души к нему в услужение. Но ты не порочна! Я смою с тебя то пятно, которое сам же и нанес. Ты всегда была бела и тебе не должно бояться гнева Господа! Не бойся же и сейчас; ибо смерть своего сердца меняю на чистоту твоей души. Так будет лучше и для тебя, и для меня. Мне уже нет прощения. Да и сам я его никогда не приму.       Семь раз упадет праведник и встанет. Я же пал лишь единожды, но не смог подняться.       Я ухожу, чтобы в последний раз лишь помолиться: «Я жертвую собой. Мой Бог, спаси ее!».       Словно не мои дрожащие пальцы пытаются смастерить петлю из простыней, на которых еще недавно я спал праведным счастливым человеком.       Не имею понятия, как это делается, и сейчас об этом сильно жалею.       Наконец-то получается!       В ладонях покоится петля.       Остается только найти место к чему пристроить это, в грехе придуманное, изобретение человека.       Люстра меня не устраивает. Из-за давней детской травмы я боюсь электричества. Свечи — это мое все. Я совсем не боюсь пожара, потому что умею приручать огонь. Но не свою похоть…       Дверная ручка! Да. Сесть под дверь, вытянуть ноги. Затем опираясь руками об пол сделать уголок, при этом, постепенно, усилие с обеих рук передавать на торс и шею. Вполне получится. Ничего уже не изменишь.       Вяжу узел на дверной ручке. Пальцы уже не дрожат. Я все решил, как настоящий мужчина.       Петля на шее… Небольшое усилие… И чувствую, как теряю сознание:       «Мой Бог, спаси ее!».

***

      — Откройте, милиц… тьфу ты… никак привыкнуть невозможно! Полиция, в общем, пришла. Открывай! Соседи сказали, что ты дома! — противный гнусавый голос сотрясает мои барабанные перепонки, а в голове болезненным резонансом отдаются удары кирзовых сапог в металлическую дверь квартиры.       Господи, за ЧТО мне это?! Я же хотел тихо-мирно уйти из жизни, никого не трогая! Даже умереть не дадут спокойно!       Сознание невольно проясняется. Судорожно делаю вдох и понимаю, что живой и не искупил свою вину перед ней.       Ведь дверь запер и записку не стал писать… не подумал, пока с этой удавкой возился. А надо было прощальное письмо на дверную ручку с той стороны повесить, чтобы у служивых мимокрокодилов вопросов не было!       Да и с петлей возился долго…       Нет, ну, почему есть пособия по вязанию свитеров, есть пособия, учащие завязывать галстуки, но нет пособий по вязанию удавок?! Это ведь тоже жизненно-необходимая вещь! А так было бы хорошо: купить в магазине брошюрку с нежным названием «Самоповешение и способы его осуществления». Проштудировать ее, и никаких проблем! Бери, да вешайся! Быстро. Удобно. Эффективно.       — Эй, вы нас слышите? Открывайте немедленно! Иначе мы выломаем дверь! — снова ор, пробуждающий встать и идти.       Д-а-а, неудачно получается… Тяжко вздыхаю. Насколько знаю, дверь у меня дома, хоть и металлическая, но установлена гастарбайтерами с ближнего зарубежья, так что вынесут ее незваные гости на раз-два… Ничего не поделать, придется открывать. Все равно умереть не успею: надо, по крайней мере пять минут провисеть, чтобы мозг погиб от недостатка кислорода, а у меня их нет, да и руки уже устали.       — Иду! — кричу хрипло. — Открываю! И нечего так орать, я не глухой, — с этими словами снимаю с шеи петлю, тяжело поднимаюсь и ковыляю враскоряку к входной двери.       Не успевает ригель замка выскочить из паза, как дверь распахивается, чувствительно задев меня по самой выдающейся части моего организма. Нет, не по той, что вы подумали, хотя она тоже выдается, причем в последние два дня особо явно. Да еще отекла, зудит и чешется. Но не будем сейчас о грустном, и так паршиво.       Так вот, получил дверью я все же не по гениталиям, а по носу, о чем свидетельствует ручеек крови, пробежавший по подбородку и тут же испортивший любимый коврик в прихожей. Беда не приходит одна, как говорится.       В подъезде стоят двое суровых мужиков одетых, как на разгон демонстрации.       — Старший сержант Бу-бу-бунич, — бубнит один из них, тыкая мне в лицо развернутой корочкой.       — Бабуиныч? — переспрашиваю растерянно.       — Бабанич, — раздраженно поправляет. — Гражданин Игнат Кондратюк?       — Да, это я, — чувствую себя, как перед расстрелом. Уж лучше бы контрольный выстрел пустили, чтобы не мучился. Чуть не прошу об этом, но мужчин в белых халатах видеть хочется еще меньше.       — Паспорт предъявите, пожалуйста, гражданин, — требуют.       Делать нечего, приходится, еле передвигая ноги, ползти за паспортом.       — Вот, пожалуйста, — приношу, показываю.       Смотрят. Кивают.       — Отлично! Заявление на вас, гражданин Кондратюк, поступило от гражданки… м-м-м… неразборчиво как… — полицай вглядывается в бумажку в руке, как для подтирания одного места по виду. — Ольги Ромашовой. Обвиняет вас в том, что вы заразили ее венерическим заболеванием, путем полового акта без барьерных средств защиты. А это уже статья.       — Какая статья?! — возмущаюсь. — За что?! Я только перед Господом в ответе за грехи свои!       — Статья сто двадцать один, УК РФ. Цитирую: «Наказывается штрафом в размере до двухсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода, осужденного за период до восемнадцати месяцев, либо обязательными работами на срок до четырехсот восьмидесяти часов, либо исправительными работами на срок до двух лет, либо арестом на срок до шести месяцев». Так что, гражданин Кондратюк, готовьте денежки или придется вам сидеть.       — Я вообще не сидеть, а висеть хочу! — негодую. — Что вы мне заладили: сидеть, да сидеть! Я, между прочим, самосуд вершить собирался, а вы помешали! Какие деньги платить, я гол, как сокол! За квартиру долг с нового года не плачен.       — Ну, вы не расстраивайтесь, — как-то нехорошо переглядываются служивые, — Медицина у нас пока еще бесплатная, дадут вам феназепамчика, а физический труд, как ничто другое способствует укреплению здоровья. Так что, пройдемте, прогуляемся…       — Никуда я с вами не пойду! Вызывайте повесткой! — припоминаю свои гражданские права. — И вообще! Я требую адвоката и… и… у меня есть право на один звонок!       С чего в моей голове, вдруг, всплыли эти штампы из голливудских фильмов, сам не могу сказать.       — Повесткой, гришь… звонок? Ну, на — позвони, — с этими словами полицай, до этого молчавший, достает из кармана и протягивает мне… колокольчик. — А адвоката тебе потом дадут. И еще добавят.       С этими словами они хватают меня за шиворот рубашки и пытаются выволочь из квартиры силой. Но я парень смекалистый, поэтому подаюсь назад, поджимаю ноги и опускаюсь на свою пятую точку. Руками же судорожно вцепляюсь в стойку для галош, отлитой, согласно семейной легенде, еще прапрадедом, работавшим на чугунолитейном заводе.       Это меня и спасает! А я еще за бутылку водки загнать как-то хотел, да тяжелая — не поднять в одиночку — так что Всевышний меня отшептал.       Пока «мусора» пытаются преодолеть закон всемирного тяготения, а я продолжаю взывать с мольбой к духу давно почившего прапрадедушки, вцепившись мертвой хваткой в прутья стойки, внезапно в нашу потасовку вмешивается третья сила.       В вечно темном подъезде, — как хорошо, что не живу в элитной новостройке, — ибо называть парадным вонючее и загаженное пространство, простирающееся за дверью квартиры, мне не позволяет врожденная праведность и не менее врожденное чувство прекрасного, разливается сияние, высветив всё, вплоть до последнего бычка и россыпи мусора.       Даже ухитряюсь на заднем плане разглядеть в мусоропроводе выброшенные соседями использованные шприцы. А у одного из моих конвоиров замечаю в кармане пакетик с наркотиками. Вот же «братья по-разуму».       — Оставьте его! — гремит Глас, словно в тысячу рупоров. Эхо эпично разносится на весь подъезд. Даже штукатурка падает с потолка. К счастью, не на обладателя Гласа.       — А! Кто это говорит?! — полицаи еще пытаются хорохориться, но видно, что главным их желанием становится не выяснение личности возмутителя спокойствия, а стремление оказаться где-нибудь подальше от моей квартиры.       — Это говорю Я! Склонитесь пред Мощью Моей и примите Волю Мою, аки положено истинным сынам Церкви и рабам Моим! — изрекает сам Господь в обличье седобородого старца, от нимба которого разливается чуть ли не северное сияние. — Этот отрок принадлежит Мне! Вы, рабы Мои, понадобились только и исключительно как орудия промысла Моего, дабы не допустить эту заблудшую душу до греха смертного.       Слушая Глас, «мусора» мгновенно отпускают мои ноги, я тут же падаю ниц перед Отцом небесным. Затем служивые невольно вытягиваются в струнку, а один даже пытается отдать честь, правда, добивается этим только того, что чуть не выкалывает себе глаз.       — Вольно, сыны Мои. Наалево круугом, шагом марш! Ать-два, сено-солома… — по-генеральски и на понятном служивым языке провожает их Господь, заодно перекрещивает на прощание.       Слаженно развернувшись через левое плечо, чеканя шаг и оттягивая носки, полицаи промаршировали по озаренному Божественным сиянием подъезду, оставив меня наедине с Творцом.       — Что же ты, песий сын, надумал сотворить? В ад сбежать от Меня собрался? — по-отечески раздается надо мной Глас и отвешивает мне нематериальную, но весьма чувствительную оплеуху, — Разве, тебя этому учил Я?       — Нет, Господи! Прости мя… грешного, — бью поклоны лбом, стоя на коленях. — Нет мне прощения ни на земле, ни на небе…       — Ну, пока еще не совсем, — смягчается Бог. — Венера — не грех. Ибо, раз создал Я хламидии, значит им надобно где-нибудь обитать. А ты, сын Мой, вполне подходящее для них пристанище. Не забывай, в гордыне своей, что пред ликом Господним все твари земные равны! И люблю Я всех одинаково! Так что ступай с миром, сын мой и больше не греши! Ныне, и присно, и во веки веков. Аминь!