Амбивалентность

Желать чего-то — удел людей, но он не человек, — оружие. Солдат. Ценный Актив. Ему отдают приказы, которые надо не обдумывать, а выполнять. Единственный доступный анализ — скорость ветра, траектория пули, вероятность рикошета и лишних свидетелей. Техническая часть. Сплошь цифры, графики, нули и единицы — не чувства. Он и сам похож на ходячие строчки кода; он есть программа, скомпилированная и отлаженная, без малейшей погрешности. Вранье. Система не может работать без сбоя. Оружие изнашивается, контакты заклинивает, а в чистом, незапятнанном разуме вспыхивают краски желаний. В идеально темной пустоте, поверх которой написаны символы кода, появляется пришелец — ненужная запятая или выпавший пробел — и возникает ошибка. Это нормально. Исправимо. Хаос рабочих единиц так или иначе стремится к порядку, к синхронизации, как метрономы Гюйгенса, если есть единая среда. Если есть Гидра, кураторы и наказания. Да только он — надежный элемент, впаянный в конструкцию винтик, — странным образом оказался на обочине. Из ниоткуда возник этот безрассудный псих (Стив, его имя Стив — тот, второй, очень им дорожит), и разломал систему, частью которой был Солдат. И теперь нет ни приказов, ни языка техники. Нет миссий. Нет смысла. — Какова моя цель? — спрашивает он, безразлично глядя на Капитана. Тот запретил называть его куратором. — Просто… просто жить, Бак. Это не его имя. — Я не понимаю. Обозначьте цель. Голубые глаза смотрят с грустью и бессилием. — Нет никакой цели. — Я не понимаю. Капитан сжимает переносицу и качает головой, но Солдату плевать — раз он не куратор, то не имеет значения.

***

Недели идут. Солдат продолжает оценивать каждого, кто ошивается рядом: анализировать возможный урон, варианты защиты, техники нападения. Чёрная Вдова. Отличные навыки рукопашного боя, умеет обращаться с холодным оружием, метко стреляет, точно знает анатомию, умна и скрытна. Слабые стороны: может быть ранена и убита любым оружием, нет иммунитета к ядам, недостаточно быстрая. Механик. Как и Вдова, по-человечески уязвим, скорость реакций без костюма даже ниже, чем у неё. Однако в своём железном облачении имеет высокий уровень опасности, арсенал нательного оружия безмерно широк. Слишком красивый — непонятно, это сила или слабость. Дополнительную опасность представляет интеллект — даже выше, чем у ученых Гидры. В отличие от Капитана, который питает эмоциональную привязанность к тому, второму, Вдова и механик относятся к Солдату с подозрением. Однако трудно не заметить интерес со стороны Старка. Схожий взгляд Солдат ловил в лабораториях Гидры, когда белые халаты занимались его рукой, но сейчас всё… ощущается по-другому. Куратора нет и, судя по словам Капитана, не будет. Это так не работает. Нужна единая среда, нужно лоно контроля, иначе хаос, в котором он находится, одержит верх. Башню Мстителей, как они её называют, нельзя считать подходящей заменой, потому что здесь каждый предоставлен сам себе и лишен цели. Хаос приводит к ошибкам, к нарушению, к угрозе уничтожения системы. Он опасен и бесполезен. Вывод из строя — лишь вопрос времени, и потеря сознания не становится сюрпризом. Но возвращение — да. Потому что Солдат не в криокамере, однако, судя по сумеркам за окном, прошло несколько часов. Он просто закрыл глаза днем, а открыл ночью. — Баки? — спрашивает Капитан. Его голос полон надежды. — Это не моё имя. Уголки губ ползут вниз, затем рот сжимается в тонкую линию. — Я бы не удивился, если б он соврал, — заявляет Старк, возникнув поблизости. — Имя-то идиотское. Серьезно. Он не опускается на корточки перед диваном, как это сделал Капитан, — нет, садится совсем рядом с Солдатом и, согнув одну ногу в колене, внимательно смотрит в его лицо. — Ты точно не Баки? — Точно, — отвечает Солдат с легкой заминкой. Потому что улыбка этого человека — широкая верхушка икса, острая, белозубая. Глаза — готовая программа, под ширмами-веками которой бегают строки кода. Он очень похож на порождение среды, на ходячее оружие, но в то же время Старк — иррациональность и азарт. Эмоции. Чувства. То, что дестабилизирует систему и приводит к гибели. Непонятное, невозможное доныне сочетание нулей и единиц и взрыва красок. Начинает болеть голова. — Что ты помнишь? — спрашивает Старк. В голосе ни грамма осторожности, лишь любопытство. От него приятно пахнет. — Меня отключили. — Тебя не отключали, — торопливо говорит Капитан, и Солдат нехотя переводит взгляд. — Здесь никто так не поступает. — Ну, это как сказать, — Старк хмыкает, и командный лидер косится в его сторону, хмурит светлые брови (на лбу вертикальный знак равно — две осуждающие прямые). — Тебя действительно отключили, Робокоп, но не мы, а ты сам. Точнее, твоя вторая личность. — Первая, — тихо оправляет Капитан, и Солдат с ним категорически не согласен. Зато Старк, похоже, отлично понимает ситуацию: — Для него — вторая, — он закатывает глаза. — Когда до тебя дойдёт, Стив? Зимний помнит себя, лабораторию и шайку Гидры, это и есть его жизнь, первая и до недавних пор единственная. Баки в его глазах всего лишь вторженец, которому явно не рады. Я прав? Последний вопрос он адресует Солдату, и тот неуверенно кивает. Старк нравится ему всё больше и больше, хотя из всех присутствующих именно он является живым воплощением того, что мешает системе работать.

***

Спустя неделю выдают психолога, затем психотерапевта, затем психиатра. Пока второй и третий спорят (раздвоение личности? диссоциативная фуга?), первый расспрашивает Солдата, как ему живётся в Башне и как складываются отношения с Капитаном. — Не складываются, — отвечает он, безразлично глядя в окно на соседние высотки. — Ему нужен тот, другой. Который не я. — Вас это огорчает? — Огорчение — всего лишь эмоция. — Да, но ведь эмоции важны: они делают нас людьми. — Вот именно. — Вы не считаете себя человеком? Впервые за весь разговор Солдат переводит взгляд на психолога. На женщине нет белого халата: она одета в брючный костюм, стрелки на ткани — строгие линии, ворот пиджака — резкий зигзаг. И всё же в её лице никаких иксов и галок, только мягкие, понимающие овалы. Глаза карие, как у Старка. Живые. Странное слово, странное чувство в груди. — Я Актив. — Вы можете быть и Активом, и человеком одновременно. Его брови сами поднимаются на лоб, будто неумело, впервые — настоящее, отражённое на лице удивление. — Никто не в праве вам запретить. Всё зависит лишь от того, чего вы хотите. Солдат смотрит на неё со смесью непонимания и — неожиданно — страха. Дестабилизация системы, поглощение хаосом. Он скатывается по наклонной, но здесь нет знакомой, карающей длани куратора, готовой его подхватить и затащить обратно. Психолог, словно прочитав мысли, повторяет: — Всё зависит от того, чего вы хотите. Вы имеете полное право хотеть.

***

Первое, чему он учится несколько следующих недель, — открыто, бесстрашно не хотеть: не хотеть разговаривать с Капитаном, не хотеть называть его Стивом, не хотеть общаться с командой или выбираться из своей комнаты. Не хотеть оказывается очень легко, будто желание жило в нём всё это время, подавляемое и скрытое, не рискующее себя обнаружить. Наказания не следует. Солдат может не отвечать на вопросы, может разворачиваться и молча уходить, и никто, даже Вдова, не пытается его остановить. Капитан выглядит расстроенным, но всё реже и реже называет чужим именем или просит воспоминания, которых у Солдата нет. Они есть у того, второго. Баки. Он уже несколько раз перехватывал контроль, не давая времени на реакцию, — всё равно что терять сознание от крепкого удара по затылку. Это пугает. Это злит. Кажется, в любой момент другой займет его тело, выкурит, вытравит, как паразита, и все вокруг — Капитан уж точно — будут рады. В первый раз, когда горло сковывает ужасом, Солдат почему-то вспоминает Старка. Лишиться его было бы… не критично, но… Потерять возможность наблюдать за ним — еще один пункт в списке «не хочу». Может, именно поэтому Солдат шастает ночью возле мастерской, в которой тот обитает большую часть времени. Стекло дрожит от вибраций, от грохота музыки, а потом двери открываются и орущие децибелы бьют прямо в голову. Также быстро звуки стихают. Старк сидит за верстаком, играет с напильником, вертит его между пальцами. Усмехается: — Что привело тебя в мою юдоль скорби и печали? Губы — мягкая скобочка вверх; лучи морщинок в уголках глаз. Солдат молчит. У него нет ответа. Однако Старка это, похоже, не особо заботит. — Ладно, не стой столбом. Можешь упасть на диван и повозиться с Дубиной и Лапой-растяпой, только не учи их плохому, они и сами умеют. Позади тихо закрывается дверь. Солдат даже не помнит, когда успел сделать несколько шагов внутрь, ближе к нему, к этому источнику нулей, единиц и красок. К взгляду, от которого щекотно внизу живота. К улыбке — белозубой верхушке икса. Тони. Визит в мастерскую далеко не первый: рука требовала диагностики и починки, и Тони немало с ней повозился, прежде чем та начала работать. Он не сделал больно, хотя возможностей было много. Это стало одной из причин, почему Солдата потянуло к нему (это — и Капитан, не дающий прохода и упорно называющий чужим именем). Никогда прежде он не шёл к механикам с такой охотой. Теперь, когда механик перестал быть безликим винтиком, причины не важны, — куда важнее их следствие. Проигнорировав диван, Солдат подходит к верстаку и замирает позади Тони. Не слишком близко, но и не далеко. — Чем ты занят? — спрашивает он негромко, но тот, успев погрузиться в работу, вздрагивает. — Господи, блядь, Иисусе, — Тони хватается за реактор и оборачивается через плечо. — Правило номер один: не подкрадывайся ко мне. — А какое второе? — Солдат смотрит на него сверху вниз, скользит взглядом по темным линиям бровей, по такой же темной — повороты и углы — эспаньолке. Розовые губы на её фоне до странности яркие. Тони усмехается, всё в его лице меняется за секунду: удивление — интерес — азарт. Что-то томное, горячее. Оно появляется всякий раз, стоит им остаться наедине. — Второе — в мастерской можно ходить исключительно без футболки. — Но ты сам… — Правила для гостей, не для меня. Солдат сомневается, что в мире есть хоть какие-то правила, которым Тони решит подчиниться. Мелькает мысль — вспышка красок — что ему бы очень это пошло. Тони был бы потрясающим элементом системы, исполняющим приказы, жаждущим контроля. Таким красивым. Хранящим хитрость в уголках губ. Прямо как сейчас. Солдату нравится смотреть на него сверху вниз: непривычный трепет в груди, покалывание в пальцах. Кажется, будто тот видит его насквозь. Не мешкая, Солдат поднимает край футболки и снимает её одним рывком. — Правило номер два, — говорит он тяжелым голосом, наблюдая, как брови Тони выгибаются, а взгляд скользит по обнаженной груди. В этом нет ничего нового: Тони видел его торс много раз до, когда чинил руку. Но сейчас дело не в руке. — Я вроде как пошутил, — сипит тот, продолжая касаться не касаясь. Всю оставшуюся ночь Солдат бродит по мастерской в одних джинсах. Тони не просит его одеться.

***

Его обучили искусству пыток, но он никогда не наслаждался процессом. Ему выдавали пищу — он не обращал внимания на вкус. Потребность в физической разрядке была лишь потребностью тела, никак не разума, и оргазм, вне зависимости от партнера (как правило, кого-то из Гидры), казался облегчением — не удовольствием. Сейчас, яростно толкаясь в свой кулак, Солдат чувствует всё. Пальцы на ногах поджимаются, дыхание сбоит, жар в груди ширится и растет, тянется жгутами к животу и паху. Потому что под закрытыми веками — смуглая кожа и темная эспаньолка. Там губы — розовые, до странности яркие, там белозубая верхушка икса, там лукавый взгляд. Пальцы — умелые, жадные — сжимают его спину, царапают ногтями, оставляют следы. Рот — горячий — ожогами на шее. И рваные хрипы в горле, стоны — сцеловать каждый звук, каждый выдох. Он толкается в свой кулак, вцепившись бионикой в стенку душа, но под зажмуренными веками Тони стоит рядом с ним: упирается лопатками в мокрую плитку, быстро водит рукой, подставляется под губы. Весь он — строки кода и краски, система и анархия — плавится от касаний, дрожит, умоляет, шепчет. Голова кружится, и Солдат едва не теряет сознание, когда сперма выплескивается на стену. Судороги удовольствия почти причиняют боль. Ему хочется, чтобы Тони был здесь. Чтобы отследил всё по записям Пятницы — искусственного интеллекта, почти такого же совершенного, как и её создатель. Однако Солдат знает: в ванных комнатах нет наблюдения, потому что Мстители, в отличие от Гидры, уважают личное пространство. Поначалу это удивляло: у Активов не могло быть ничего личного — ни вещей, ни мнения, ни пространства. Сейчас мысли о былом контроле скорее вводят в ступор, чем дарят привычный покой. Иметь свободу и желания оказалось проще простого. Особенно когда его желания сосредоточились на Тони.

***

Он выныривает из сна, который сном вовсе не был. Если Баки перехватывает управление, Солдат приходит в себя в общей гостиной, или на кухне, или в спортзале, однако сейчас всё иначе. Он понимает это ещё до того, как открывает глаза: привычный запах металла прочно ассоциируется с Тони. — Очухался, спящий красавец? — раздаётся откуда-то сверху. Солдат резко садится. Это мастерская. Тони расположился рядом на диване; судя по позе, ещё минуту назад голова Солдата покоилась на его коленях. — Сколько… — он хрипит севшим голосом и насилу сглатывает. — Сколько меня не было? — Смотря как посмотреть. В глазах болезненно горячо, ресницы слиплись от влаги, в груди непонятная тяжесть. — Он… Это слёзы? Тони осторожно кивает, его лицо — застывшая маска спокойствия. — Почему? — Баки заходил ко мне поговорить. Точнее, не просто поговорить, а извиниться. Солдат хмурится, проводит пальцами по щекам. Призрак чужих эмоций заставляет его чувствовать себя странно. — За что? Повисает тишина, Тони не торопится с ответом. Они сидят слишком близко, но сейчас напряжение между ними совершенно иного рода. — Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит тот тихо, немного сощурившись, будто от усталости. — Если не захочешь отвечать — не отвечай. Но не лги. Солдат кивает, ощущая смутное беспокойство. Если бы он был программой, ровные строки кода внезапно зазмеились бы кривыми линиями. — Что ты чувствовал, когда убивал людей? Он сглатывает. — Отдачу оружия. Яркая вспышка — взрыв красок среди нулей и единиц — появляется и сразу гаснет. Солдат понимает на каком-то ином, совершенно неясном уровне, что этот ответ правильный и неправильный одновременно. — Примерно так я и думал, — произносит Тони ровным голосом. А потом сутулит плечи и проводит рукой по лицу. — Баки испытывает вину за то, что вы делали, будучи Активом Гидры. — Но мы просто выполняли приказ, — тихо произносит Солдат, впервые сказав «мы», а не «я», и даже не заметив этого. Потому что то, как чувствует себя Тони, заставляет его сердце неприятно сжиматься. — Ты… ты разочарован? — Нет, — он резко качает головой. — Нет. Иногда я просто немного теряюсь, но это… Всему своё время. — Я не понимаю. — Стыд и вина — чувства сугубо социальные, к тому же почти бесполезные. Ты только учишься узнавать свои желания. Еще слишком рано. — Тони шумно выдыхает и смотрит на него в упор. — Просто хочу, чтобы ты вспомнил, когда придет время: я не злюсь. Солдат не видит в его словах никакого смысла, но на всякий случай кивает. Беспокойство ворочается в животе, в горле появляется ком, а глаза снова слезятся. Он зло моргает, не понимая происходящего. — Давай, иди сюда, — зовет Тони с фальшивой легкостью, указывая на свои колени. — Баки нравится, когда перебирают волосы, ты знал? Он явно из семейства кошачьих. Может, и ты тоже? Нет, он не знал, равно как и то, что Баки приходил сюда явно не в первый раз. Укладываясь головой на теплые колени, Солдат почти ненавидит его: Баки каким-то непостижимым образом умудрился заработать ласку Тони раньше него самого. Однако рядом с ненавистью мелькает намек на уважение. А ещё страх. — Не хочу уходить, — шепчет Солдат едва слышно. — Не хочу, чтобы он всё у меня отобрал. — Этого не случится, — говорит Тони, зарываясь пальцами в его волосы. — Вы — две половины одного целого, Холодное Сердце. Вам нужно научиться доверять друг другу. Ну или, выражаясь правильнее, научиться доверять себе. Это почти смешно. Как он может ему довериться? Баки — сплошь хаос, разгром и анархия, пульсирующая энтропия где-то в глубине сознания. Солдат — порождение системы, порядка и равновесия; нули и единицы. — Это невозможно. Он совершенно на меня не похож. — И да, и нет. Человек может быть амбивалентным, но при этом целостным. «Как ты сам», — понимает Солдат резко, почти болезненно. Ведь именно таким Тони является: состоящим из противоречий. В этом... в этом может быть смысл. Но происходящего сейчас слишком много. — Мне нужно время, — говорит он сиплым голосом. — Я знаю. И Баки, кстати, тоже знает это. — Тони мягко гладит по голове, его касания вызывают дрему. — Он готов ждать. — ...А ты? — Столько, сколько потребуется. Солдат закрывает глаза и впервые за долгое время позволяет себе расслабиться.