Невозвратные

Belle du seigneur — Nacho Sotomayor Почему счастье считается мгновением, а страдания — вечностью? И кто посмел сказать эту наглую ложь, что жизнь — это некое подобие зебры? Никак нет. Жизнь — это черная полоса, на которой изредка мелькают светлые брызги. Жизнь — это ночь, а то, что этот неизвестный безумец назвал белыми полосами, — не что иное, как крупицы звездной пыли. Но что же отличает ночь ото дня? Что первое мы замечаем, выходя на балкон в три часа ночи, чтобы выкурить последнюю из пачки сигарету перед сном? Тот, кто на этот вопрос ответит, что мы видим звезды, либо самый настоящий лгун, либо тот, кто видит мир сквозь призму розовых очков. Давайте будем реалистами, а не мечтателями. Первое, что мы видим, — это мгла. Густая и липкая, как нефть, разлившаяся в синеве океанских вод. Всепоглощающая, вездесущая. Ты стоишь на своем маленьком балконе, делая очередную затяжку и устремляя взгляд в это недружелюбное небо, и тебе кажется, что оно с секунды на секунду рухнет вниз, а ты задохнешься в этой пучине, выдыхая облачко сигаретного дыма. А потом ты видишь их, звезды. Они слабо мигают на этом иссиня-черном полотне. Они такие маленькие, что едва ли заметны. Но ты видишь их, и стоит сконцентрировать свое внимание на этом бледном мерцании, как чернота вокруг перестает быть такой уж пугающей. Ты все еще чувствуешь этот холодный привкус вечности, но уже не боишься, что весь этот огромный мир сожрет тебя. Почему-то становится спокойнее, а сигаретный дым по-прежнему срывается с приоткрытых губ. Звезды — они и есть те самые искорки счастья. Важно лишь одно — заметишь ты их или нет. Темнота, она ведь одна на всех, ее видит каждый, но лишь единицы начнут всматриваться в нее.

***

Лондонская осень уже всю неделю радовала каждодневными проливными дождями. Мутные реки текли по тротуарам, унося с собой пожухлые опавшие листья, превратившиеся в бурые ошметки. На улицах было почти безлюдно, потому что лишь единицы спешили куда-то в вечер воскресения в такую непогоду. Ливень был настолько сильный, что все в пределах метров пятнадцати становилось лишь размытым очертанием. Будто кто-то изо всех сил пытался написать картину акварелью, но каждый штрих превращался в расплывшееся пятно. Дождь с какой-то неописуемой яростью бил в высокие стекла крытой террасы. Гермиона наблюдала за тем, как капли, одна за другой, в бесконечной гонке стекают по немного запотевшему стеклу, за которым мелькали яркие огни проезжающих мимо машин. Ей казалось, что в этом мире сохранилось только три цвета: красный, черный и серый. На светофоре загорелся красный свет, и все машины встали в ровные ряды. Зажглись алые стоп-сигнальные фары. Перед ней на столе стояла красная кружка, над которой вился слабый дымок, исходящий от наполовину остывшего мятного чая с лимоном. Чуть правее — темно-бордовая винная карта, лежащая поверх общего меню. Закрытая. Будто кто-то за этим столом и собирался пить. Маникюр вишневого цвета, украшающий ногти на тонких пальцах, которыми она до белизны обхватила кружку, слегка блестел. Чай больше не обжигал кожу сквозь керамику. Какая жалость. Плотная черная скатерть на столе, что опускалась до самого пола; черная оконная рама, держащая на себе тяжелые высокие стекла, о которые разбивались миллионы капелек воды; черное пальто, перекинутое через стул, стоящий рядом с человеком напротив нее; черные кожаные перчатки и такая же черная шляпа-трилби, лежащая поверх; черная тонкая водолазка, сидящая как влитая — черным было все, даже цвет ее мыслей. И серый. Цвет, ставший ее любимым, а она даже и не заметила, когда в ней случилась эта перемена. Пасмурное небо, что уже было не отличить от смешавшихся с ним свинцовых туч. Мутные буро-серые лужи, затопляющие дороги и тротуары. Бесцветные дождевые капли, усеявшие поверхность стекла. Серый Лондон. Город, в котором она провела всю свою жизнь. Серые стальные глаза напротив, принадлежащие человеку, который эту самую ее жизнь разделил на до и после. На до и после этого дня. Малфой долил немного молока в чашку темного густого кофе, добавил чайную ложку сахара, а Гермиона буквально наперед знала каждое его действие, ведь уже, казалось, миллион раз видела, как он пьет кофе. И вот сейчас он трижды помешает его, а потом сделает маленький глоток. И, конечно же, добавит вторую ложку белого песка, потому что кофе не будет достаточно сладким без нее. Он молчал. За все это время, что они сидели там, он не сказал и слова. Она тоже молчала, потому что боялась того, что он может ответить. Именно в этот момент она поняла, что самое страшное в этом чертовом мире — это простые слова. Наборы букв, складывающиеся в предложения. Звучит и правда абсурдно, пока эти самые символы не станут последними гвоздями на крышке твоего гроба, в котором ты замурован вживую. И никто на поверхности не услышит твой срывающийся на крик голос и пустые мольбы. Слова не убивают. Нет, они делают гораздо хуже. Они, как смертельный вирус, поселяются внутри и пожирают тебя дюйм за дюймом. Сначала ты не обращаешь на это внимания — подумаешь, сердце пару раз кольнуло, ерунда. Но когда становится тяжелее дышать, а смотря в зеркало не узнаешь себя, ты, наконец, находишь в себе силу сдернуть шелковую ткань ширмы, так тщательно скрывающую тот факт, что ты уже давным-давно не жилец. И причиной всему этому являются неправильные слова от правильного человека, который и бросит последнюю горсть земли на свежую могилу, над которой чуть позже будет стоять памятник с твоим именем. И ты можешь кричать, сбивать кулаки в кровь о внутреннюю крышку своей маленькой гробницы, рыдать, но все это лишь приблизит к тому моменту, когда у тебя закончится кислород. Когда это происходит, перед глазами будто всплывает табличка «Вы проиграли. Попробуйте снова». Но что делать, если ты не можешь пережить это очередное «снова». Ты опять воскресаешь, но ты ли это? С каждым таким проигрышем в земле остается частичка тебя. Наступает новое утро, за ним следующее, потом еще одно. Ты начинаешь постепенно радоваться мелочам, замечать людей вокруг. В твою жизнь возвращаются цвета, не такие яркие, как были прежде, но уже хоть что-то. И ты продолжаешь жить, дышать, улыбаться. Теперь ты знаешь, что в твоей броне не должно быть брешей, в которые прилетели отравленные стрелы в прошлый раз. Латаешь эти самые дыры, но не замечаешь других. Пока что не замечаешь. Живешь со всей осторожностью, которая только присуща тебе, но в какой-то момент понимаешь, что ты снова оказываешься на первой стадии этого замкнутого круга. Не стоит забывать, что в каждом гробу остается одна звезда с твоего личного неба, которую ты не можешь взять с собой на поверхность. И каждый раз небосклон становится на пару фотонов темнее. А что же делать, если в этой персональной мгле не останется ни одного намека на звездную пыль? На этот вопрос еще ни один человек не дал ответа, ведь, чтобы выбраться из подземного заточения, каждый раз нужно пожертвовать звездой. Гермиона была сейчас где-то на середине этого самого круговорота невозвратности. Она смотрела на Драко, что был так близко. Казалось, протяни она руку и коснись его — все встанет на свои места. Но в реальном мире это так не работало. Она смотрела на него, не имея возможности прикоснуться. И это было самой изощренной пыткой, что мог приготовить ей этот мир. Между ними будто была стена из кристально чистого льда, а время нещадно утекало сквозь пальцы. Струйка песка в часах становилась все тоньше. Кофе в его чашке почти закончился. А ее трясло. Она дрожала оттого, что ничего не могла сделать. Возможно, это был последний раз, когда она его видела, и как же больно понимание этого било по ней. Обычно ты понимаешь, что что-то случилось в твоей жизни в последний раз годы спустя. Ты сидишь, и это осознание резко накатывает на тебя, но на губах остается лишь соленый привкус тоски, а боль мороком растворяется в воздухе. Совсем другая ситуация, когда ты пытаешься изо всех сил заставить себя понять, что что-то на твоих глазах уходит в прошлое. Ты не можешь сжиться с мыслью, что оно больше не будет существовать в твоем настоящем, а останется лишь тускнеющими с каждым днем картинками на страницах книги твоей жизни. И почему так больно? Почему то, что делает счастливыми нас, с большой вероятностью сделает несчастливыми других людей? Почему клинок, брошенный легкой рукой судьбы, должен найти свою цель? Еле слышно чиркнуло колесико зажигалки, и по воздуху поплыл терпкий аромат табака. Малфой молча курил, выпуская кольца, которые тотчас растворялись в воздухе. Спустя пару минут остатки сигареты тлели в стеклянной пепельнице, которую Драко придвинул ближе к себе. — Ты хотела поговорить, — вот он, ее клинок, который вонзился прямо в сердце, а она лишь стояла, раскинув руки и закрыв глаза. Ее палач. От его руки умереть не так страшно, но неимоверно больно. — Драко… Я… — она спрашивала себя, куда исчезли те километровые речи, которые она прошлый вечер напролет репетировала перед зеркалом. Где затерялись все нужные и правильные слова, которые она собиралась сказать ему? Он тяжело вздохнул, смотря куда-то сквозь нее. Его серый взгляд был пуст, как была пуста его чашка. В нем не осталось ничего, кроме пасмурного неба. И она ненавидела его за этот взгляд. Ненавидела настолько, что еле сдерживала слезы, которые так и норовили сорваться с ресниц в ту же секунду. Гермиона спрятала руки на коленях, сжимая измятую тканевую салфетку. Нет, она не заплачет перед ним. Он не удосужится таких почестей. — Ближе к делу, Грейнджер. Замолчи. Замолчи. Замолчи. Как же ей хотелось, чтобы он ничего не говорил. Ей была жизненно необходима та самая тишина, висевшая между ними, словно туман, пару минут назад. За ней не было видно ледяной стены, отделяющей от него. И оглянувшись назад, на прежнюю себя, она не смогла бы определить, насколько ее жизнь принадлежала ей самой, ведь теперь, чувствуя, как он безвозвратно отдаляется, она понимала, что он забрал с собой огромную часть ее души. — Ты знаешь, что я хочу тебе сказать, но посл… — начала она, сделав глубокий вдох и по-прежнему не оставив попыток отыскать за этим ледяным взглядом что-то живое. — Тогда ты знаешь, что я собираюсь ответить. Она не узнавала его. Ледяная пустыня была везде, куда ни глянь. Его холод пробирал до костей, ломая их, как сухие прутики. Это не было простым разбитым сердцем. В ней было раздроблено на мелкие кусочки буквально все. То, что когда-то величалось душой, превратилось в однородное месиво, серое и безвольное. — Драко, я прошу тебя, — голос с каждой фразой становился все тише. Разве были ее слова оружием? Они не весили ничего даже в сравнении с одним его мимолетным взглядом, который она успела поймать, произнося его имя. — Пожалуйста. Его губы сжались в тонкую линию, он смотрел прямо перед собой. В тот момент он напоминал статую, неживую и обездвиженную. — Зачем все это? Она проигрывала. Позорно сдавала позиции. А он и не думал отступать. Эта война давно шла на поражение. — Ты же знаешь, что я… я… — Нет, не говори это. Я не хочу слышать. Гермиона резко подалась вперед и схватила его за руку, лежащую на столе, но он не шевельнулся. Его кожа была ледяной, и Грейнджер хотелось, чтобы этот холод вновь стал ей родным. Она вспомнила, как он всегда нежно костяшками пальцев касался ее щек перед тем, как поцеловать. И в те моменты этот холод был лишь ее. Но сейчас, хватаясь за него обеими руками, как утопающий за соломинку, она чувствовала, что больше не имеет права касаться его. Он с каждой секундой отдалялся все дальше и дальше. Она старалась догнать его, но на ее один шаг приходилось три его. — Я люблю тебя, — на этом поле битвы у него был карт-бланш, но и она пришла не с пустыми руками. И после этих слов он наконец посмотрел ей в глаза дольше, чем на долю секунды. И опять ничего. Абсолютное невозвратное ничего. Такое бесконечное, могущественное, давящее. И ей не верилось, что за этой пустотой где-то был человек, которого она любила. Гермиона уже давно не боялась этих слов. Точнее говоря, ее больше не страшила правда, стоящая за ними. И она знала, что он чувствует то же самое к ней. Чувствовал. Наверное, она никогда не свыкнется с использованием прошедшего времени относительно событий, связанных с ним. И внезапно все это оборвалось. Будто кто-то что-то сломал. Ничего не закончилось, все было уничтожено, раздавлено и убито. Для нее это не было логическим завершением их истории, скорее, пулей в висок, ведь в этой самой истории она не видела конца. — Грейнджер. То, что мы не можем быть вместе, не означает, что я ничего к тебе не чувствую. Замолчи. Замолчи. Замолчи. — Нет. Нет. Нет, — Гермиона еще крепче сжала его руку, но он все также оставался неподвижен. И теперь она жалела, что он смотрел ей в глаза, ведь она не могла ни выдержать этот немой поединок, ни оборвать его. Она была в маленькой ловушке, разрывалась в ней на части, а он продолжал наблюдать за ее страданиями и попытками выбраться. — Ты должна это знать, Грейнджер. — Она бы так хотела, просыпаясь по утрам, слышать этот бархатный низкий голос, произносящий ее фамилию. У них осталось слишком мало времени, и это было так несправедливо. — Я люблю тебя. Гермиона до крови прикусила губу, но не позволила батальону непрошеных слез вырваться на свободу. Она пообещала себе, что он не увидит ее слез. Время тянулось, а весь окружающий мир потух. Были лишь этот пронзающий насквозь и читающий ее, словно открытую книгу, пасмурный взгляд и его холодная рука. И на секунду ей показалось, что его пальцы совсем чуть-чуть сжались, а северные ветры, что будто защищали его плотной непроходимой стеной, утихли, но моментом позже все вернулось на свои места. Так и должно быть. Так всегда должно было быть. Она до последнего верила, что из них может что-то получиться, когда все укоризненно смотрели и говорили, что они обречены. Гермиона же отбрасывала все эти слова в сторону. Никто не смел сомневаться в ее выборе. Только она сама. Но даже в тот момент, когда он был так далеко от нее, она не сомневалась, что он был лучшей частью ее жизни. И ничего бы не сравнилось с теми метаморфозами, которые происходили в ней, когда она находилась рядом с Малфоем. Эти ощущения нельзя было описать словами — настолько глубоко они вплетались в ее существо. Эта была кристально чистая магическая эссенция. Нить, соединяющая лишь их двоих. Она все еще чувствовала эту тонкую связь между ними и хваталась за нее обеими руками, но та слабела, затухала с каждым мгновением. Хватит ли у него сил ее оборвать, пока она так отчаянно старалась сохранить хоть что-то, делающее их родными. Как можно проститься с тем, без кого не сможешь жить? Драко вновь отвел взгляд, а затем аккуратно забрал руку. Гермиона смотрела туда, где еще пару минут назад тлела сигарета. Она потухла. Нить разорвалась. Жалобно скрипнул стул, отодвинутый им назад. Драко быстрыми бесшумными движениями надел длинное пальто и шляпу. Перчатки обволакивали кисти его рук словно вторая кожа. Выписав чек и вложив его в вытянутую темную книжку, он поправил головной убор и медленным шагом отправился к выходу. Гермиона смотрела ему вслед, надеясь в последний раз поймать его взгляд, и не важно, что от него разило арктическим холодом. Если бескрайние льды — единственное, что у нее осталось, она будет рада замерзнуть в них. Как поставить время на паузу, чтобы в последний раз обнять его? Но он не повернулся. И сидя в этом кафе, она уже скучала по нему. Скучала по прикосновениям его холодных рук, по мягким поцелуям, по легкому запаху его парфюма. Она скучала по каждому моменту, проведенному вместе с ним: по утрам, когда она просыпалась немногим раньше него и наблюдала за тем, как его лицо не было скрыто под привычной каменной маской; по их частым прогулкам, которые порой растягивались на часы из-за обсуждений буквально всего на свете; по вечерам, когда она засыпала на нем, а он потом всегда ворчал, что не может пошевелиться, но все равно продолжал прижимать ее к себе. Дверь, ведущая на улицу, громко хлопнула, и тогда Гермиона дала волю слезам, которые более не могла сдерживать. Вот и все. Так закончилась их история. Печально, не правда ли? С его уходом опустело ночное небо. Но Гермиона никогда не узнала бы одного: Драко считал каждый гребаный шаг до двери, закрыв которую он перевернул страницу своей книги.

***

— Твою мать, Грейнджер, — прошипел он, пропуская светлые волосы сквозь пальцы. Драко, прежде стоявший к ней спиной, резко развернулся на месте и теперь смотрел ей в глаза. — Когда же ты уже, блять, поймешь? Гермиона попыталась что-то ответить ему, но слова будто застревали в горле, превращаясь в тихие выдохи. В полумраке комнаты глаза Драко ярко блестели недобрым огнем. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, светлые волосы были взъерошены. На пару секунд между ними вновь повисла вязкая тяжелая тишина, нарушаемая лишь гулкими порывами осеннего ветра за окном. — Ты не хочешь меня услышать, — начала Гермиона, но эта фраза лишь больше подлила масла в огонь. Казалось, что температура в комнате медленно накалялась, а воздух испарялся, уступая место сухой духоте. Она смотрела на него и не узнавала того человека, которого любила. В его взгляде горело неизвестное ей пламя, и это был не согревающий огонь, а пожар, не щадящий ничего на своем пути. — Нет, это ты не хочешь меня услышать, — он говорил так тихо, что его голос терялся в пустоте комнаты, едва ли долетая до нее. И от этого было еще страшнее. Этот шепот, сочившийся одновременно болью и злостью, пробирал до костей. Лучше бы он кричал. — Я давно все сказал по этому поводу. Но ты никак не хочешь понять меня. Ты не можешь осоз… — Драко, я могу понять, что… — О нет, — кривоватая ухмылка расплылась по его лицу, но она была искусственной, совершенно ненастоящей. Так не улыбались люди. — Если бы ты могла понять, мне бы не приходилось тебе доказывать в сотый раз, что так будет правильно. Так будет правильно. Вот они. Эти самые слова, так больно режущие, выпускающие последние капли крови из и так истощенного тела. Будет правильно не стоять здесь, направив друг на друга невидимые дула пистолетов. Будет правильно, если бы всего этого не было, как бы противоречиво это ни звучало. Так считала она, но он был совершенно с ней не согласен. — Пойми, я не могу остаться, — и эти самые нотки горькой грусти делали этот и так ядовитый коктейль из боли и отчаяния смертельным. Один глоток — и ты мертв. — Я не могу больше быть здесь, ты же знаешь это. Я не могу. Гермиона, смотрела в пол, боясь встретить серебристый взгляд, потому что знала, что каждое слово, сказанное им, — чистая правда. Но одно дело было это знать и совершенно другое — принимать. Разумная часть блеклой тенью стояла где-то рядом с ним, полностью соглашаясь, но вторая половина ее сознания не верила. Не верила в то, что единственным правильным вариантом будет отпустить его. Она видела, что Англия давно перестала быть родным домом для Малфоя. Война закончилась будто вчера, оставив за собой пустое пепелище, на котором люди начали возводить что-то новое, но он не мог найти себе места в этом обществе, даже несмотря на то, что она была рядом. Фамилия Малфой стала таким же клеймом, как и черная метка, украшающая его предплечье. И здесь, в магическом обществе Англии, он никогда не смог бы стать частью толпы. Люди страдали вокруг, и он тоже, но лишь единицы могли заметить это. В глазах людей он был тенью своего отца, заточенного в Азкабане. Он был тем, кто не нуждался в уважении, любви и понимании. Мальчик для битья — вот кем он был для всех. И заставить его остаться здесь означало бы подписать приговор на исполнение этой несправедливой роли до конца дней. Во время войны было тяжело, но после нее не стало легче. За последние годы в каждом человеке накопилось слишком много страха и ненависти, и никто не гнушался выплескивать их на окружающих, не заботясь о том, заслуживают этого окружающие или нет. Людям всегда нужен был тот, кого они смогут ненавидеть всей толпой, иначе шипящий комок ненависти просто-напросто поглотит их самих же. И проще всего избавиться от этой негативной энергии — выплеснуть ее на других. А о последствиях можно было дальше не заботиться, ведь эта проблема уже лежала на других плечах. Люди по природе эгоисты, но почему-то лишь единицы не боятся признать этого. Это не плохо, просто так складывается, что в этом мире каждый в итоге сам за себя. Это одновременно ломает и делает сильнее. У каждого свои пределы: кто-то ломается в самом начале пути, кто-то проходит четверть, половину, две трети, кто-то останавливается прямо перед самой финишной чертой. И в этом нет ничего постыдного. Ничего плохого в том, чтобы признать, что ты не можешь что-то сделать. Невозможно прыгнуть выше головы, а попытки доказать обратное будут выглядеть откровенным враньем и бредом. Можно сколько угодно строить воздушные замки, прячась за облаками, которые рассеются, стоит ветру подуть чуть сильнее обычного. Сила заключается в том, чтобы вовремя сказать «я не могу». И это не проигрыш, это маленькая победа над самим собой. Важно найти в себе силы посмотреть в свои же глаза и сказать «нет». Это сложнее, чем пытаться что-то доказать другому человеку, ведь тот, кто находится по ту сторону зеркала, всегда оказывается сильнее. Но надо понимать, что твое отражение не противник, а единственный союзник. Порой судьба прокладывает твою дорожку сквозь настолько узкие переулки, что лишь один человек может протиснуться между каменными шершавыми стенами. И только тебе решать, пойдешь ли ты этой тропой навстречу будущему или останешься, застыв на месте, не отпустив людей, которых рано или поздно придется оставить за спиной. Малфой стоял на перепутье, преисполненный готовности сделать шаг вперед. Но было что-то, за что он до сих пор держался, хотя и должен был отпустить. Это была маленькая белая птичка, трепещущая хрупкими крылышками в его ладонях. И звали ее Надежда. Лети. Но почему руки не слушались и по-прежнему сжимали пернатое тельце, дрожащее и рвущееся к просторам неба? Отпустить ее означало бы принять окончательное решение. И хоть ему казалось, что он уже давно все решил, стоя посреди комнаты, освещенной тусклым светом перегоревшей лампы, он раскалывался на куски, понимая, что любой выбор будет неправильным. Здесь не было победителей и проигравших, в этой игре приз оставался нетронутым. Они оба были полумертвыми, что вовсе не означало, что их наполовину наполняет жизнь. Нет, это были пятьдесят процентов смерти. За последние два года симбиоз их миров достиг пика, и, если эта самая связь будет разрушена, обе маленькие вселенные рухнут в бездну. — Грейнджер, — он бесшумно подошел к ней и провел костяшками пальцев по влажной щеке. Какой обманчивый жест, подумала она, ощутив призрачное касание его губ, но Драко не шевелился. Он просто смотрел на нее, будто стараясь запомнить каждый миллиметр лица напротив. И эти слезы, что текли по бледным щекам, были его поражением. — Я пойду. А время медленно умирало, пока он стоял рядом, выскребая из самых дальних уголков души силы на то, чтобы сделать первый шаг, который был самым тяжелым. Этот момент напоминал последние секунды перед смертью. Ты обречен и искренне не понимаешь, зачем тебе эти самые последние секунды, превращающиеся в часы. И ты немо молишь черт знает кого, чтобы эта пытка закончилась, ведь ты сам не можешь поставить точку. Не можешь закончить все, потому что это выше тебя. Потому что ты чертов слабак, который может только красиво говорить, умудряясь обмануть даже самого себя. Так будет лучше. Я принял решение. Ты должна понять. Драко сам не верил в эти фразы, а еще больше он не верил, что сам сказал их. Ничто никогда не кончится, пока ты сам не обрубишь концы, но откуда взять эти силы? Как заставить себя перестать касаться ее холодных щек, собирая пальцами кристаллики слез. А она смотрела на него с немым вопросом в шоколадных глазах. Помнишь меня? Помню, Грейнджер. И никогда не забуду. Даже когда уйду. — То есть это все? — такой простой вопрос, на который был лишь один ответ. Вроде бы проще некуда: «да» или простой кивок, чтобы не тратить больше сил, но тогда откуда появилось это острое лезвие, крепко прижимаемое к горлу. Драко буквально чувствовал холод металла. Гермиона не шевелилась. Просто смотрела на него, желая найти хоть самое маленькое доказательство того, что в ближайшие пару секунд он даст отрицательный ответ. Но ее встречала лишь пустота. Это правда конец? Неужели их истории было суждено закончиться посреди этой комнаты в холодный осенний вечер? Драко мягко улыбался, как улыбается врач, когда старается смягчить выносимый смертельный диагноз. Улыбка, более похожая на немые слова прощания. Он — мастер своего дела. Прекрасный убийца, скрывающийся за маской ужасного принца. Любимый лжец. — Да. Это конец. Не ври мне. Он сделал шаг назад, отнимая руку от нее и забирая ощущения от своих прикосновений, и это маленькое движение могло сравниться с поцелуем дементора, пожирающим каждую эмоцию одну за другой. Ее взгляд, словно магнит неимоверной силы, вырывал из его груди предательски громко бьющееся сердце, которое было не прочь перейти в полноправное владение своей хозяйки. Но у нее же должно остаться что-то на память? Такая малость, как истекающий алой густой кровью пульсирующий сгусток, вырванный из клетки ребер, будет лишь самой низкой ценой за его шаг назад. Грейнджер не шевелилась. Стояла совершенно неподвижно, будто каменное изваяние. А Драко, как профессиональному скульптору, лишь оставалось наблюдать за своим творением со стороны, что имело так много сходств с живой версией себя, хоть это больше и не была она. Реплика. Хорошая подделка. Но внутри пустая, потому что он забрал то, что делало ее самой собой. Отступая еще дальше в полумрак коридора, Драко не сводил с нее взгляда. А чего он ждал? Неужели он хотел, чтобы цветок, который он вырвал с корнем, а затем растоптал, вновь расцвел яркими цветами? Он был тем, кто все уничтожил, хоть на то и имелись причины. Каждую секунду он повторял про себя лишь одну фразу. Так будет лучше. Так будет лучше. Так будет лучше. Полная обреченность и невозможность что-либо поменять. А клинок еще сильнее впивается в горло, оставляя глубокий надрез, сочащийся кровью. Он надел черное пальто, наспех застегнув пуговицы дрожащими холодными пальцами, а она все так же стояла посреди комнаты. Одна. Совершенно одна. И в какой-то момент ему показалось, что он видит себя, стоящего рядом с ней и прижимающего к себе, но иллюзия исчезла, оставляя Грейнджер один на один с собой. И когда Малфой закрыл за собой дверь, Гермиона поняла, что чувствует человек, теряющий зрение. Все вокруг стало мутным и серым. Она села на краешек мягкого кресла, обхватив себя руками, и вновь застыла. Лишь ее взгляд оставался живым и с бешеной скоростью скользил по комнате в поисках чего-то, о чем она сама не знала. А потом она увидела его серую футболку, перекинутую через спинку стула, стоящего около стены. Плотина рухнула. Это был конец, теперь до нее начала доходить эта простая истина. Он ушел. Вот так вот просто, бросив ее одну. Ушел, не попрощавшись и оставив после себя этот чертов запах одеколона, который успел въесться в ее кожу и волосы. Как он посмел уйти, не забрав с собой все до последней капли? Зачем оставил столько напоминаний о себе. Хотя, если честно, ей пришлось бы сжечь весь Лондон дотла, а потом и себя, чтобы вырвать из памяти его. И все равно бы не вышло, потому что он был так глубоко, что даже смерть не смогла бы избавить ее сломленный разум от его влияния. И поэтому все, что ей оставалось, — это рыдать, уткнувшись носом в ту самую футболку, и представлять, что он просто куда-то ушел на недолгое время. Может, в магазин или же на вечернюю поездку, а может, решил навестить Нарциссу в мэноре. Если так, то он будет поздно, потому что Драко всегда засиживался у матери. Но под вечер он обязательно вернется. Скорее всего, она уже будет спать, но все равно проснется, когда почувствует, как сильные руки обвиваются вокруг ее талии и притягивают к себе. А потом легкий поцелуй в висок, без него никак — это была неотъемлемая часть негласного ритуала перед сном. И вот его дыхание уже выровнялось. Он заснул, а ей было страшно пошевелиться, чтобы не прогнать сон, окутавший его. Она моргнула, и все исчезло. Растворилось в холодном северном ветре, ворвавшемся в комнату из открытого настежь окна. Темно-серая футболка совсем не согревала, но Гермиона не спешила укрыться одеялом, а она даже не заметила, как перебралась сюда с кресла. Дрожь сотрясала ее тело. Она повернула голову вправо — часть кровати пустовала. Грейнджер усмехнулась, а потом почувствовала что-то соленое на губах. Проще себя убить, чем его любить. Который был час? А не остановилось ли время? То, что она принимала за вечность, оказалось не более, чем самообманом. Очередной порыв ветра ворвался в комнату и пробежался по ее телу. Гермиона сильно прикусила нижнюю губу, чтобы отвлечься от слез, скопившихся в уголках глаз. И в тот момент, когда ее тело истекало кровью, сочившейся из тысяч маленьких ран, испещряющих ее, она дала себе слово, что обязательно попрощается с ним. А маленькая белая птичка с поломанными крылышками еле заметно дышала.

***

Где же он? Где он, Мерлин его побери? Гермиона стояла в рядах учеников Хогвартса, слушая голос Волдеморта, пробирающий до костей. Она никак не могла понять, что именно пугает в нем. Может, едва заметное шипение, проскальзывающее между строк? Или длинные паузы, которые дробили его речь на предложения? Но в тот момент ей было абсолютно плевать на то, какой тембр голоса у чудовища, стоящего в нескольких метрах впереди. Она скользила взглядом по ровному строю фигур в черных одеяниях, которые молча внимали своему господину, порой кивая в знак абсолютного согласия. Их было много. Слишком много. Гермиона впервые смотрела в глаза людям, так отчаянно жаждущим ее смерти. И вроде их лица были совершенно обыкновенными, ничем не отличающимися от лиц людей, стоящих напротив, но нездоровый звериный блеск глаз выдавал их. Лестрейндж крутила в костлявых пальцах изогнутую палочку, кривовато ухмыляясь, а потом Гермиона встретилась с ее безумным черным взглядом, в котором было немое обещание, что она будет первой, когда змееподобное чудовище спустит своих цепных псов с поводков. Ногти больно впились в ладони, оставляя на них красные полумесяцы. Было бы глупо говорить, что Гермиона не боялась людей, стоящих напротив и более похожих за обозленных животных, но сейчас даже этот первобытный страх жертвы перед хищником снизошел на нет, притупляясь совершенно другим чувством. Отчаянием. Гермиона просматривала ряды Пожирателей уже в незнамо который раз и давно сбилась со счету, как внезапно заметила Люциуса, вышедшего в первые ряды и вставшего рядом со своим владыкой. Нарцисса была рядом с ним, нервно озираясь по сторонам и до боли заламывая руки. И он… Драко тоже был там. Он стоял справа от матери, но его взгляд был устремлен на людей по ту сторону баррикад. Малфой заметил ее почти сразу же, а потом моментально отвел взгляд. Ей хотелось сделать хоть что-то, что могло бы повлиять на эту ситуацию, но от нее ничего не зависело. Чья-то могущественная рука провела между ними жирную черту, постепенно превратившуюся в раскол, заглянув в который можно было увидеть адскую бездну. И сейчас Гермиона понимала, что эта пропасть между ними навсегда там и останется. Изначально она старалась не замечать этого, кормя себя ложными надеждами о том, что они смогут пройти через все, лишь бы вместе. И каждый раз, засыпая на его плече, она всегда думала о том дне, в котором была, но не о следующем. За окном была война, не дающая такой простой возможности, как знать, что тебя ждет завтра. Это была недостижимая роскошь — быть уверенным в чем-то. И Гермиона позволяла себе это только в отношении Драко. И почему она вбила себе в голову, что у них может что-то получиться? Их союз был заведомо обречен на проигрыш, но она все равно надеялась, хотя Драко всегда говорил, что у них нет будущего. Изначально они были друг для друга способом забыться — как легкий наркотик, оставляющий после себя шлейф надежды и веселья. И никто из них и подумать не мог, что простое развлечение незаметно превратится в настоящую зависимость, которую люди прозвали любовью. Малфой долго избегал этого слова, до вечера дня накануне битвы. Но ему было не обязательно что-то говорить Грейнджер, потому что она видела его насквозь и знала до самых мелочей. Но он все равно сказал эти три слова, десять букв, потому что сам нуждался в этом. Говоря ей это, Драко доказывал сам себе, что в его сердце есть место чему-то еще кроме страха. Доказывал себе, что у него есть за что бороться, что у него есть то, что он должен сохранить несмотря ни на что. Другой вопрос, сможет ли он? Почему-то ему казалось, что да. И стоя в рядах людей, пропитанных насквозь черной магией и ненавистью, он исподтишка смотрел лишь на нее. Грейнджер нервно терла руки, и Драко сильно сжал челюсти, заметив это движение. Он все помнил. До каждой миллисекунды. Все ее крики, ее слезы, скатывающиеся по щекам, когда она узнавала о новой смерти, а он не мог ничего поделать, лишь быть рядом. Но ему всегда казалось, что этого было недостаточно. И как ему было мерзко от самого же себя, стоящего и смотрящего на нее словно с другой стороны мира. Вроде бы так близко, всего каких-то двадцать шагов, но одновременно так далеко, что и жизни бы не хватило, чтобы добежать. И теперь они стояли здесь, по разные стороны от обрыва, разделяющего их, и опять не могли ничего сделать. Все они — марионетки в этой большой игре, а простые куклы не выбирают себе судьбу. Их участь заключается в том, чтобы следовать за нитями, тянущимися от пальцев кукловода. Но иногда эти путы рвутся, а кукла с глухим стуком падает на землю и лежит, не осознавая, что теперь делать. Как действовать, если вся жизнь протекала под чьим-то постоянным и тщательным контролем, каждое движение и слово были хорошо спродюсированы, а внезапно возникшая свобода более не кажется таковой, потому что теперь выбор стоит перед тобой. Нет больше тех нитей кукловода, которые стали в какой-то момент путеводными. Есть только ты и твои решения, за которыми стоят их последствия. И когда Поттер уверенно держал в руках палочку из боярышника с волосом единорога, пойманную в воздухе, Драко понял, что сделал верный выбор. А когда боль молнией пронзила его тело, перед глазами была лишь она. Грейнджер улыбалась и протягивала ему руку, но, как бы он ни старался дотянуться до нее, последние сантиметры никак не давали коснуться тонких пальцев. Он бежал ей навстречу, но она была слишком далеко. Шаг. Еще один. Дыхание сбивалось, и Малфой хватал холодный воздух ртом, лишь бы наполнить горящие легкие. Казалось, что в этой кромешной темноте от Гермионы исходил слабый свет, такой теплый и манящий. Еще чуть-чуть, и он будет рядом. Еще шаг. Другой. А потом земля ушла из-под ног, и он полетел куда-то вниз, набирая скорость. И больше не было того света, к которому он так спешил. Не было больше руки, протянутой к нему. Вокруг — тишина и вязкие потоки воздуха цвета мрака, которые душили, заползая в ноздри и рот. Глаза не видели ничего, даже собственных рук, вытянутых вперед. И он летел в эту пропасть, совершенно не зная, что ждет его на дне, если оно вообще есть. Так ощущалась обреченность. Таким на ощупь было одиночество. Назад пути уже не было, как бы он ни хотел выбраться. Глаза щипало от ветра, бьющего в лицо и путающегося в волосах, ставших на пару тонов темнее от пыли. Прекрасные иллюзии рассыпались в прах, а маленький мирок, что он так бережно выстраивал вокруг себя, давным-давно пал, но Драко знал, что этой крепости суждено было превратиться в руины. Может, если бы он не знал, что все так закончится, было бы менее больно?

***

Теплые красные цвета гриффиндорской спальни старосты ночью казались черными. Силуэт свирепого льва слабо мерцал в прозрачном свете луны, выглядывающей из-за пушистого облака. Окно было слегка приоткрыто, и весенний воздух с привкусом ночи наполнял комнату. Драко спал на спине, слегка повернув голову в сторону Гермионы, которая уже несколько часов не могла уснуть. Она не знала почему, но сон совершенно не шел. Мысли тучами роились вокруг нее, не давая сомкнуть глаз. Гермиона не хотела разбудить Драко, постоянно переворачиваясь с одного бока на другой, поэтому легла на спину и стала считать до ста, что совсем не помогало заснуть. Бросив это бездумное задание, она взглянул на Малфоя, который выглядел слишком непривычно умиротворенным. Уже чуть больше месяца он оставался на ночь в ее спальне. Кровать более не казалась слишком пустой, как тогда, когда она калачиком сворачивалась на краю, отвернувшись от окна и накрывшись почти с головой теплым одеялом. Ей отчетливо запомнилась та ночь, когда он вновь пришел к ней под покровом ночи. И тогда все почему-то ощущалось совсем по-другому. Вроде те же самые поцелуи были где-то далеко за чертой откровенности, которую он обычно не пересекал. Его руки медленно перемещались по ее телу, задерживаясь буквально на долю секунду дольше, но она из раза в раз успевала это заметить. Движения — плавные и нежные, без привычной резкости. Она чувствовала его в себе каждой клеточкой тела. И в те моменты что-то изменилось в них. Грейнджер видела это в его по-новому горящем взгляде, который скользил по ее обнаженному телу, запоминая каждый миллиметр. Он был другим. А вокруг них плясала магия в самой чистой консистенции. И когда он вышел из нее, тяжело дыша в унисон, Гермиона подумала, что через пару секунд вновь останется в этой огромной постели один на один со своими мыслями и бескрайним звездным небом, но он не ушел, хотя ни разу так не делал. Малфой прижался лбом к ее плечу, закинув руку ей на талию, и уснул. Его дыхание почти сразу же стало ровным и размеренным, а Гермиона не смогла сдержать улыбку, с каждой секундой делающуюся все шире. Она почти не дышала, боясь, что даже самое маленькое движение может спугнуть волшебство этого момента. Он был таким теплым, а его дыхание слегка щекотало плечо. Гермиона накрыла его руку, лежащую на ее животе, своей и легонько сжала. Драко что-то пробормотал во сне, и она уже успела испугаться, что он тут же проснется и уйдет, но он лишь поцеловал ее в плечо. Не спал. Он не спал. И все равно остался? Пазл не складывался в ее голове, точнее, она просто не верила тому, что картина, состоящая из тысяч мелких деталей, начала превращаться во что-то не абстрактное. И после Драко приходил к ней каждую ночь. Иногда поцелуи с привкусом надежды превращались во что-то большое, а иногда он просто ложился рядом, прижимаясь к ней всем телом, и засыпал, вдыхая цветочный аромат ее волос. С того самого дня Гермиона стала любить ночь больше, чем день. Слушая мерный ритм его дыхания, она охотнее верила в то, что рассвет принесет что-то хорошее, а ее маленький иллюзорный ночной мир проживет еще чуть-чуть. Иногда она бесшумно плакала, когда на нее накатывало осознание того, что постоянство не может существовать в мире, где идет война. Она вспоминала, что у вечности нет других вкусов, кроме кроваво металлического. В такие ночи он всегда просыпался и покрывал ее лицо поцелуями до тех пор, пока она не переставала плакать, а потом прижимал к себе, гладя по непослушным волосам. И она снова начинала верить в мир, который они возводили вокруг себя. Начинала верить, что шанс все-таки есть, несмотря ни на что. Она же Гермиона Грейнджер, а это очередная головоломка, которую ей предстоит решить. Отвратительные мысли часто пытались пробраться в ее голову, но она умело заменяла их воспоминаниями о его руках, сжимающих ее бедра, о его губах, оставляющих красноватые следы на ее шее. Воскрешала свои ощущения в тех моментах, когда он ритмично двигался в ней, так идеально заполняя. Гермиона прикрыла глаза, и перед ней тут же ярко загорелся его серый взгляд. Он всегда так смотрел на нее, когда она была обнажена. И в те моменты она ощущала, как он прикасается к ней. Не в этом банальном физическом плане, а на каком-то более высоком уровне. Она позволяла ему быть настолько близко, что нити их душ путались между собой, сплетаясь в причудливые уникальные узоры, которые могли сотворить лишь они. А Малфой, в свою очередь, перестал быть куском холодного льда. Он словно был заточен в огромном айсберге, который с каждым ее прикосновением таял, сокращая расстояние между ними. Сантиметр за сантиметром она уничтожала тот самый лед, которым он огородил себя от внешнего мира, разбивая свою многолетнюю защиту. Эти моменты, когда он откладывал свои доспехи в сторону, обнажая душу перед ней, мелькали перед глазами, как калейдоскоп. Гермиона прикусила губу, словно наяву представляя его руку, скользящую вверх по внутренней стороне ее бедра. Она была бы и рада прогнать желание, которое пыталось взять верх над ней посреди ночи, но это наваждение оказалось сильнее. Она бросила взгляд на Драко, проверяя, спит ли он. Ничто не выдавало того, что он может проснуться. Для приличия мысленно себя отчитав, Гермиона скользнула рукой под резинку пижамных шорт. Когда она коснулась себя, с ее губ едва ли не сорвался стон, наполненный наслаждением. Она бы совершенно точно сгорела со стыда, если бы он застукал ее за этим, но это отчасти и было фактором, распаляющим еще большее желание. Она лежала с закрытыми глазами, пальцами выполняя круговые движения, то замедляясь, то, наоборот, ускоряясь. И когда ее тело уже выгибалось дугой, свидетельствуя о приближающейся разрядке, тихий мурлычущий шепот раздался у самого ее уха: — Грейнджер, надо было всего лишь попросить. Гермиона замерла, открыв глаза и посмотрев на Драко, который слегка улыбался. Он провел кончиком носа по ее шее, а затем оставил поцелуй где-то за ухом. Его пальцы мягко скользили по низу ее живота, рисуя невидимые круги. Если бы в комнате не висела кромешная темнота, он бы уже успел отпустить пару шуток про то, что лицо Грейнджер было пунцовым. — Вот, оказывается, чем ты занимаешься, пока я сплю. Его рука скользнула под тонкую футболку, сжимая грудь. Тихий стон сорвался с губ Гермионы, и Драко ответил лишь тихой усмешкой, продолжая исследовать ее тело, покрывающееся волнами мурашек. Его прикосновения заставляли ее оживать и поддаваться каждому движению прохладных рук. Малфой что-то шептал ей на ухо, но она не могла разобрать ни слова, потому что все внимание было приковано к мягким касаниям, что сводили с ума. И пусть она потом долгое время не отделается от его шуток, здесь, в этой постели, она была готова умолять его не останавливаться. Но он двигался слишком медленно, изводя ее. Гермиона кожей чувствовала его изучающий взгляд, сосредоточенно рассматривающий ее, а потом он поцеловал ее, одновременно проведя кончиками пальцев по влажной ткани ее пижамных шорт. Гермиона сжала рукой сбившуюся простыню, запрокидывая голову назад. Драко вновь поцеловал ее в напряженную шею, не останавливая плавные движения, в такт которых она тихо стонала. — Я смотрю, ты скучала по мне, — низким хриплым голосом прошептал он, слегка прикусив мочку ее уха и наконец скользнув пальцами под влажную пижаму. Гермиона резко открыла глаза, когда почувствовала его пальцы в себе. Она действительно скучала по нему настолько сильно, насколько это было возможно, учитывая тот факт, что он почти всегда находился рядом. Малфой был уникальным, он занимал все ее мысли, прочно пустив корни в ее сознании. А в тот момент, когда его пальцы скользили между ее складок, перед глазами яркими вспышками взрывались разноцветные фейерверки. Был только он — его тяжелое дыхание, опаляющее шею, и мягкие движения, из-за которых низ живота сводило, а приятная судорога сотрясала тело. И когда узел напряжения развязался и она выгнулась дугой навстречу к нему в последний раз, Драко достал руку, слизывая ее влагу с пальцев. Если бы Гермиону попросили посчитать, сколько раз он вгонял ее в краску, она бы уже давно сбилась со счету, ведь он делал это буквально постоянно. И она вновь не могла оторвать глаз от Драко, что с хитрой ухмылкой смотрел на нее, опираясь головой о согнутую руку. Она торопливо притянула его к себе, прижимаясь к тонким губам, расплывшимся в улыбке. Их языки переплелись, и она отчетливо ощущала свой вкус вперемешку со свежестью мяты. В этом поцелуе она тонула, теряя остатки самообладания. Теперь уже ее руки скользили по его обнаженному торсу, очерчивая упругие мышцы, переливающиеся под гладкой кожей. Не теряя времени, Гермиона перекинула ногу через его талию и села сверху, ощущая твердость члена, упершегося во внутреннюю часть ее правого бедра. Она хмыкнула и слегка двинула бедрами, наблюдая за изменениями в выражении его лица. Руки Малфоя моментально заняли свое законное место на ее талии, несильно сжимая. Драко улыбался, пока она целовала его шею, спускаясь к острым ключицам. Она очень любила его улыбку, что так редко появлялась на этом холодном лице. Но в тот момент он искренне был рад. Она чувствовала это на каком-то глубинном уровне — то искрящееся счастье, светящееся на его лице и согревающее ее саму. Гермиона не сдержалась и слегка прикусила тонкую кожу шеи чуть выше левой ключицы. Драко одобрительно провел рукой по ее позвоночнику, крепче прижимая к себе, а через секунду он уже нависал над ней, полностью сменив позицию. И все та же чистая улыбка украшала его лицо. Грейнджер гладила его широкие плечи, а он таял, как горячий шоколад, в ее объятиях. И в этот момент весь окружающий мир растворился, исчез, перестал существовать. И все, что стало важно, — это Драко и улыбка на его тонких губах. Остальное было даже не на втором плане, а где-то неведомо далеко, в тысячах милях от них. Завтра от этого момента останутся лишь воспоминания, которые с каждым днем будут становиться тусклее, пока не превратятся в черно-белые картинки. Возможно, это был последний раз, когда они наслаждались близостью друг друга, а может, будут и другие ночи, когда он будет так же улыбаться ей. Но Гермиона не знала. Она просто пыталась ухватиться за этот момент, не желая отпускать его. Какая разница, что будет завтра, если у нас есть сегодня, не так ли? Давай не будем думать об этом «завтра», ведь оно может не настать.

***

Звуки шагов глухим эхом гуляли по пустому темному коридору Хогвартса. Гермиона шла впереди, сжав в руке палочку, испускающую слабый голубоватый свет. Длинная темная тень молчаливо следовала за ней по пятам, не отставая ни на шаг. Малфой шел молча, спрятав руки в карманы черных брюк. Грейнджер ощущала его взгляд, скользящий по спине и прожигающий насквозь. Она чувствовала себя весьма некомфортно в его компании, но еще хуже было бы ходить в ночной темноте в одиночестве, поэтому его присутствие хоть немного, но успокаивало ее. Во время первых патрулирований Гермиона едва ли не тряслась от страха от одной мысли, что ей придется проводить время один на один со старостой Слизерина, но со временем она привыкла. Он хоть и оставался эгоистичным, надменным засранцем, но она заметила, что их общение как старост, если так вообще можно было назвать то, что медленно строилось между ними, стало более сносным. Он бы перестал быть самим собой, если бы не поддевал ее за каждое сказанное слово, но все его высказывания перестали бить по больному. Гермиона не знала, было ли дело в том, что она привыкла к манере его поведения, или же это он чуть-чуть поменялся. В глубине души ей почему-то очень хотелось надеяться на второе. В тот вечер Драко был подозрительно тих и даже ни разу не отпустил ни одной шутки в ее адрес. Он просто молча шел сзади, не сокращая, но и не увеличивая расстояния между ними. Парадоксально было то, что такой Малфой ей нравился куда меньше. Его будто подменили. Гермиона мельком посмотрела через плечо и тут же поймала его пустой взгляд. Она сразу же отвернулась, стараясь скрыть легкий румянец, выступивший на ее щеках. — Чего тебе? От его голоса, прорезавшего тишину, висевшую между ними уже почти час, по ее телу пробежал табун мурашек. Она ненавидела эту инстинктивную реакцию своего организма, появляющуюся каждый раз, стоило ему что-то сказать ей, нечаянно коснуться или же просто посмотреть. — Тебя не учили, что нужно отвечать, когда задают вопрос? — его голос прозвучал так близко, как если бы он стоял в нескольких сантиметрах, эхом проносясь по ее сознанию. Гермиона едва удержалась от того, чтобы хоть на толику ускорить шаг. Она не собиралась убегать от него. — А тебя не учили, что таким тоном невежливо говорить с людьми? Не успела она закончить эту фразу, как он схватил ее за предплечье и припечатал к каменной стене. Свободной рукой она уперлась в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но эти попытки являлись смехотворно бесполезными, потому что он был почти на полторы головы выше ее и в несколько раз сильнее. Он стоял настолько близко, что она чувствовала его дыхание. — Не надо так со мной разговаривать, — тон скорее уставший, нежели с нотками злости. И вновь эти мурашки по коже, расползающиеся от запястья, сжатого его холодными пальцами. Это было впервые. Она впервые могла рассмотреть его лицо до мелочей. И как бы она ни отпиралась от этих мыслей, в итоге пришлось признать, что он был привлекательным. Она смотрела на него с широко распахнутыми глазами, пытаясь вырваться из стальной хватки и избавиться от этой близости. Это было неправильно. Гермиона боялась не его, а себя. Она опасалась своих собственных мыслей о нем, загнанных в самый дальний угол сознания — туда, где им было самое место. И сейчас, когда он смотрел на нее своими серыми глазами в голубую крапинку, она понимала, что если не освободится сейчас же, то увязнет в этом грозовом небе навечно, а этого она никак не могла допустить. — Отпусти меня, Малфой. Мерлин тебя побери, — Грейнджер старалась не смотреть в водоворот его глаз, затягивающий ее целиком и полностью. Надо было срочно отойти от него на безопасное расстояние, хоть она уже знала, что будет прокручивать этот момент в голове еще не одну ночь. И ничто не сможет заменить эти секунды, что плотно отпечатались в ее памяти. Она помнила каждый момент, когда они каким-либо образом контактировали. Порой это был мимолетный взгляд, пойманный в коридоре, полном студентов. И скорее всего, этот самый взгляд предназначался даже не ей, но она тайно надеялась, что ошибки все-таки не было. И иногда, когда мысли о нем переполняли ее сознание и выплескивались через края, она давала себе несколько минут на то, чтобы дать им власть над собой перед тем, как вновь запереть где-то под самым сердцем. И эти мгновения были самыми счастливыми в серых буднях, ведь она будто держала в руках призрачный шанс на то, что никогда не будет ее. Глупо было надеяться на что-то, когда одна фраза «Он же Малфой» перечеркивала все. И не было в мире того сценария, в котором ее мечты могли бы стать явью. Было что-то, чем ты уже обладаешь, что-то, чего можешь добиться, и что-то, никогда не принадлежащее тебе. Порой Гермиона думала — родись они в другом обществе, был бы у них шанс? Возможно, но тогда в них не осталось бы почти ничего от себя, а значит, и такой ход событий ни к чему бы не привел. Поэтому она впитывала в себя те крохи его присутствия, которые были обречены стать лишь маленькими капельками яда, медленно отравляющими ее сердце. А Драко будто издевался над ней, приподняв ее лицо за подбородок и вновь заглянув в глаза. Нет, куда-то дальше и глубже. Так не смотрят незнакомцы или враги. Так смотрят люди, которые являлись чем-то большим. И она уже не вырывалась, а стояла неподвижно, вдыхая запах его одеколона, отдающий хвоей. Гермиона чувствовала себя мошкой, попавшей в прозрачные сети паука, в которых лишь сильнее запутывалась с каждой бессмысленной попыткой выбраться на волю, а он наблюдал с предвкушением, опутывая ее новыми слоями липких нитей. Она уже не могла сопротивляться и просто смотрела в лицо напротив, ожидая чего угодно, но никак не холодных губ, коснувшихся ее — слегка приоткрытых. Палочка с глухим стуком упала на каменный пол, и свет погас, уступая кромешной темноте. И в эту же секунду все чувства обострились в миллионы раз. Под ее рукой, что по-прежнему упиралась в крепкую грудь Малфоя, ритмично и гулко билось его сердце, посылая импульсы в ее тело. А потом Гермиона почувствовала, что он ослабил хватку и теперь его пальцы плавно скользили по ее спине и талии. Драко бережно прижимал ее к себе, будто боялся напугать, но он не знал, что в этом пустом коридоре она боялась лишь единственного человека — себя. Грейнджер боялась своего тела, что полностью потеряла над ним управление, и теперь ее руки обвивали его широкие плечи, а пальцы путались в мягких светлых волосах. Она испортила ему прическу. Плевать. Он сломал ее оборону, от которой уже ничего не осталось к тому моменту, как их языки сплелись. Когда он оторвался от ее губ с тяжелым вздохом, Гермиона задала себе лишь один вопрос: Что с нами будет? И смотря в его потемневшие глаза, она понимала, что он тоже не знал ответа.

***

— И не забудьте, — профессор Слизнорт сделал длинную паузу перед тем, как продолжить, — зелье нужно помешивать ровно семь раз по часовой стрелке. Не больше и не меньше. Гермиона уже в который раз перечитывала инструкцию по приготовлению усыпляющего зелья, чтобы не допустить ни одной неточности, ведь на Невилла, что совершенно ничего не смыслил в зельях, надеяться было глупо. Она терпеть не могла командные работы, потому что чаще всего ей приходилось все делать самой или даже хуже — переделывать то, что сотворили другие. Грейнджер привыкла надеяться сама на себя, но порой приходилось мириться с тем, что задания не всегда были индивидуальными. А Невилл тем временем подбирал с пола веточки валерианы, которые по своей неловкости рассыпал. Гермиона лишь прикусила губу, заметив это. Спокойствие сейчас было важнее всего, иначе она отвлечется и зелье может оказаться испорченным. — А что это он на нас так смотрит? — спросил Долгопупс, и Гермиона едва успела перевернуть флакон со слизью флоббер-червя, ловя третью — лишнюю — каплю. — Кто? — спросила она, бросая недовольный взгляд на Невилла, что невинно хлопал глазами и все еще держал в руках веточки, увенчанные белыми соцветиями. — Малфой. Как ни посмотрю за их с Забини стол, он постоянно пялится. У вас все в порядке? Гермиона машинально кивнула, отвечая на его вопрос, и бросила взгляд на стол напротив. Блейз следил за временем, в течение которого котел должен был подогреваться, а вот Драко, казалось, вообще не обращал внимания на задание. Он немигающим взглядом смотрел на Грейнджер. И только когда Забини толкнул его локтем в бок, Малфой слегка тряхнул головой, будто стараясь прогнать неизвестные мысли, и стал читать инструкцию. Гермиона заметила, как Блейз что-то недовольно шепчет на ухо другу, при этом смотря на нее. Драко же хмурился, но молчал, лишь пару раз кивнув в знак согласия. На протяжении всего урока Гермиона наблюдала за слизеринским столом, но Малфой более ни разу не посмотрел на нее. Даже мельком. Зато Блейз порой исподтишка бросал на нее взгляды, мрачные и неприветливые. Урок пролетел незаметно, и зелье, приготовленное Гермионой и Невиллом, получило высший балл, а Забини и Малфой потеряли пару очков за «неправильный бордовый оттенок». Шумная толпа студентов стремилась скорее выйти из душного класса, в котором пахло сыростью, и Гермиона последовала за ними, обернувшись, чтобы окликнуть Невилла, который, видимо, уже успел уйти. Вместо этого она наткнулась на задумчивый серый взгляд Малфоя, изучающий ее. Она тут же отвернулась и поспешила к выходу, но почему-то не смогла избавиться от ощущения, что чувствует его невесомые прикосновения. Гермиона тряхнула головой, стараясь избавиться от воспоминаний о том вечере, когда он весь в крови пришел в башню старост после очередного собрания Пожирателей. Она до малейших деталей помнила его лицо, перекошенное от боли, и рваную рану на правом боку. Не могла она забыть и свои руки, покрытые горячей алой кровью, когда залечивала его рану. Его чистой кровью, которую он совершенно не берег. Интересно, как он себя чувствует? — подумала она, но тут же одернула себя. Это было не ее дело, и она не станет волноваться о его здоровье. Их с Малфоем объединяли лишь три вещи: значок старосты, вечернее патрулирование и общая гостиная. Ничего больше. Где-то в глубине души Гермиона надеялась, что шрам, который остался после ранения, не будет слишком заметным.

***

Громкий шум в гостиной заставил Гермиону оторваться от учебника по трансфигурации и отложить книгу на прикроватную тумбочку. Она села, прислушиваясь к тишине, нависшей в башне. Ей показалось, что упало что-то тяжелое, но более не было слышно ни одного шороха. Грейнджер встала с кровати и, надев теплые носки, подошла к двери, вновь прислушиваясь и стараясь выловить хоть какой-то звук, но по ту сторону стояла мертвая тишина. Она ожидала чего угодно в гостиной, потому что было сложно сказать, на что способен Малфой, — кроме него пароль знали только она и деканы факультетов. Но кому из учителей придет в голову вламываться в башню старост почти в два часа ночи? Поддавшись своему любопытству, Гермиона выглянула за дверь, но ничего не увидела из-за ночной темноты. Тусклый серебряный свет луны, проникающий сквозь небольшой просвет между плотными шторами, совсем не прогонял сумрак, что, будто плотный темный туман, окутал комнату. Вернувшись к кровати за палочкой, Грейнджер надела легкую кофту, так как в башне было прохладно для того, чтобы ходить в тонкой футболке и шортах. Она вышла из спальни и магией зажгла свечи, висевшие по периметру комнаты. А потом ей пришлось закрыть рот рукой, чтобы сдержать крик, превратившийся в тихий испуганный писк. Драко лежал навзничь без сознания подле камина. На лице застыла гримаса боли. Из уголка его рта тянулась тонкая алая дорожка, а под телом расползалось темное пятно крови, смешивающееся с чернотой его плаща. Палочка откатилась к дивану, стоящему у окна, а маска, наполовину испачканная темными пятнами, была зажата в руке. Гермиона на негнущихся ногах подошла к нему, чтобы проверить, жив ли он. Она низко склонилась над ним и выдохнула с облегчением, когда услышала еле слышное дыхание. Вокруг него все было в крови. В вязкой, липкой жидкости, что впитывалась в черную форму Пожирателя смерти. Гермиона понимала, что ему остались считанные минуты, если она не поможет. Возможно, когда-нибудь потом она об этом и пожалеет, но в тот момент, когда он лежал перед ней на последнем издыхании, она не могла просто так уйти. Гермиона уже была около выхода из башни, направляясь в больничное крыло, как тихий хрип заставил ее замереть. — Грейнджер… Нет… Мне нельзя туда. А потом он закашлялся, выплевывая кровь. Драко попытался пошевелиться, но Гермиона, тут же оказавшись рядом, мягко надавила руками на его плечи, заставляя оставаться на месте. Его лицо было белым, как лист бумаги, а ярко-красные губы, перепачканные в крови, смотрелись неестественно на этом контрасте. Глаза были полуприкрыты, но даже в таком состоянии в сером взгляде читалась некая непоколебимая решимость. Грейнджер только тогда заметила, что правой рукой он зажимает бок. Это стало для нее хоть какой-то помощью, потому что сама она бы не могла обнаружить на нем рану. И что она делает? Почему не идет за помощью? Она аккуратно отвела руку Малфоя, которая была тяжелее, чем казалось. Следы его чистой крови остались на ее дрожащих пальцах, высыхая и становясь бурыми. А он просто смотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего, кроме холодной черной пустоты. Гермиона попыталась успокоиться, ведь лечащие заклинания требовали наибольшей точности, а она совершенно не была сильна в них. Голубой луч вырвался из ее палочки и окутал тело Малфоя прозрачной блестящей дымкой. Она видела, как его лицо искажается от боли, но старалась отвлечься от этого, сосредотачиваясь на ране. Как только слабое свечение растворилось в воздухе, Грейнджер использовала успокаивающие чары. Драко вновь лежал с закрытыми глазами, не показывая признаков жизни, кроме едва заметного слабого дыхания. Гермиона приподняла рваную черную рубашку — рана затянулась, но она могла сделать все аккуратнее, если бы не торопилась так сильно. Останется большой шрам. Поджав губы, она отстегнула плащ, который остался лежать на полу в луже крови, и левитировала тело Малфоя на диван возле окна. Если бы не пятна крови на его бледном лице, можно было бы подумать, что он просто прилег поспать. Гермиона остановилась около дивана, не в силах оторвать от него взгляда, а потом легким движением палочки стерла темно-красные подтеки на его губах и скулах. Теперь все выглядит хорошо. Какая наглая ложь. Ничего не было хорошо. Если бы она спала, он был бы мертв. Безмозглый идиот. И почему он не пошел в больничное крыло? Умри он тут, никому бы уже не было важно, Пожиратель он или нет. Гермиона посмотрела на свои руки, заляпанные его кровью, и вновь произнесла очищающее заклинание, но ей все равно казалось, что алые пятна уже навсегда въелись в кожу. Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от жуткой кровавой картины, свидетельницей которой она стала, и направилась в свою комнату. Может, хоть там она сможет спрятаться и выбросить из головы эти воспоминания. Она уже почти прошла мимо лужи крови подле камина, но ее взгляд остановился на блестящей маске. Гермиона аккуратно отлевитировала ее и очистила, а после взяла в руки. Она впервые видела атрибут формы Пожирателей так близко. До этого момента она не до конца верила в то, что Малфой — один из приспешников Волдеморта, хотя многое указывало на это. Даже его частое отсутствие по ночам легко объяснялось этим. Она знала, что, скорее всего, он все-таки один из них, но закрывала на это глаза, ведь прямые доказательства отсутствовали. Да и она не могла бы смириться с тем, что зараза, посеянная черной идеологией, проникла так глубоко в общество. Нет, она никогда не думала, что Малфой будет ярым защитником чьих-то прав или встанет на сторону Ордена, но и то, что он вступит в ряды Пожирателей, не укладывалось у нее в голове. И сейчас она держала в руках доказательство всех своих опасений, на которые так старательно закрывала глаза. Пора было снять розовые очки. Стакан оказался наполовину пуст. Она медленно подошла к Драко, лежащему на диване, и оставила маску на подлокотнике около его головы. Гермиона смотрела на юношу, на чьем лице теперь не было ни одной эмоции, и уж лучше так, чем кровавые подтеки и отпечаток боли. Он спал, его грудь едва заметно вздымалась. Сейчас Драко казался совершенно обычным студентом Хогвартса, но блестящая маска, лежащая поодаль, словно усмехалась, смотря на Гермиону пустыми черными глазницами. Не выдержав больше этого молчания, Гермиона быстрым шагом направилась в комнату и, заперев за собой дверь, упала на кровать. Она свернулась калачиком с краю и тихонько заплакала. Мир вокруг постепенно рушился.

***

Гермиона шаг в шаг следовала за Макгонагалл, стараясь не отставать от декана. Пару раз она споткнулась о высокие ступени винтовой лестницы, ведущей в башню старост, но смогла удержать равновесие. Она и представить себе не могла, что весь следующий год ей придется жить бок о бок с Малфоем. И кому вообще пришла в голову идея назначить его старостой? Несомненно, его оценки были почти такими же отличными, как и ее, но значок старосты заслуживался не только хорошей успеваемостью. Гермиона понимала, что, скорее всего, со стороны Малфой выглядит просто высокомерным парнем, который привык получать все, что ему захочется, по щелчку пальцев, но она знала, что за этой ширмой скрывается совершенно другой человек. Он был непредсказуемым, и даже тогда, когда они шли в башню, она несколько раз нервно озиралась, но Драко делал вид, будто не замечал этого. Конечно, он не стал бы марать созданный образ перед деканом, но что будет, когда они останутся одни? Что будет, когда никто не сможет вступиться за нее? Обычно Гермиона не боялась постоять за себя, но всегда существовали исключения, и он как раз был таковым. Все, чего ей хотелось в тот момент, — это побыстрее закрыться в новой комнате, наложив на двери все возможные запирающие заклинания, но нельзя же все время проводить в четырех стенах. Этот год обещал быть самым отвратительным за все ее обучение. Ко всему прочему, Гарри и Рон отправились искать крестражи вместо последнего курса, но Грейнджер посчитала, что от нее больше проку будет в Хогвартсе. Более того, ей запретили отправляться с друзьями из-за повышенной угрозы ей как маглорожденной. Мир переворачивался с ног на голову, а она не успевала привыкать к этим изменениям. Еще несколько дней назад она болтала с лучшими друзьями, стараясь скрыть свою грусть за натянутой улыбкой. Гермиона не хотела огорчать Гарри и Рона своими слезами, которые так и норовили сорваться с ресниц. Возможно, это был последний раз, когда они виделись, но она старалась не думать об этом. Оставшись одна в Хогвартсе, она сначала очень обрадовалась, что будет жить в отдельной комнате, пока не узнала, кем будет ее сосед. После этой новости она ходила сама не своя и даже подумывала отказаться от должности старосты, но потом решила, что не собирается из-за Малфоя отказываться от мечты, к которой так долго шла. Поднимаясь по лестнице, она уже сто раз пожалела о своем решении сохранить значок. Как она собиралась жить с ним целый год, когда не может провести и пяти минут? Они зашли втроем в полном молчании в гостиную, и Макгонагалл ознакомила их с правилами проживания, пообещав выслать полный реестр задач старосты, с которым Гермиона была уже очень хорошо знакома. Пожав плечами и кивнув Гермионе будто в знак поддержки, Минерва скрылась в дверном проеме, оставив их вдвоем. Малфой сразу же сел на диван около окна, закинув руки на спинку, а Гермиона застыла посреди комнаты, нервно сжимая ремень сумки, висевшей на плече. Она должна что-то сказать? Или лучше просто уйти от греха подальше, пока он не решил вновь обрушить на нее шквал ругательств? Только этого еще не хватало. И о чем она только думала, когда считала, что сможет справиться с этими обязанностями. Не успела она сделать и пары шагов по направлению к комнате, как вновь застыла на месте, услышав его голос: — Уже убегаешь, Грейнджер? — судя по тону и отсутствию его любимого обращения к ней, подчеркивающего «неравенство» между ними, Малфой был в хорошем настроении. — А как же обсудить обязанности старост? Гермиону передернуло от ноток издевки, исходящих от этой фразы. Он с радостью бы обсудил с ней лишь несколько вещей: ее грязную кровь, спала ли она с Гарри или Роном и как ее волосы могут быть настолько отвратительно неопрятными. Она уже все это слышала миллион раз и больше не собиралась вдаваться в подробности его мнения, поэтому, запрещая себе смотреть в его сторону, Грейнджер быстрым шагом оказалась у двери в спальню, которую тут же захлопнула за собой, а после сползла на пол, пряча лицо в ладонях и слыша его низкий смех, пробирающий до костей. Малфой пугал ее, хотя она и старалась этого не показывать, но постоянно стоило ему появиться в поле ее зрения, что-то внутри инстинктивно сжималось. Она была бы и рада не бояться его, но это получалось само собой, а он будто питался этим страхом, каждый раз злорадно усмехаясь. В ту ночь Гермиона не смогла заснуть и все время просидела на подоконнике, смотря в густую синеву неба, усыпанное бесчисленным количеством звезд.

***

— Смотри, куда идешь, — голос Малфоя был полон злобы, когда он отряхивал черно-зеленую мантию, с ненавистью и отвращением глядя на Гермиону, собирающую упавшие учебники и пергаменты. — Поганая грязнокровка. Она так спешила к Гарри и Рону, что стрелой выскочила из класса по нумерологии и налетела на Малфоя, проходившего мимо по коридору. Крэбб и Гойл противно хихикали, а Забини и Нотт просто молча наблюдали, стоя за спиной у Малфоя, который смотрел на нее с неприкрытым отвращением во взгляде. Руки, как назло, не слушались, вновь выронив перья, что вызвало очередной смешок слизеринцев. Почему они просто не могли уйти и не пялиться на нее? Наконец собрав все свои вещи, валявшиеся на полу, она протиснулась сквозь стену хихикающих тел и почти что побежала к лестницам вниз по коридору. Слезы сами собой навернулись на глаза, и она быстро смахнула их рукой. Грейнджер не хотела, чтобы Гарри и Рон увидели, что она плакала, потому что друзья начали бы расспрашивать ее, и было бы не трудно догадаться, кто стал причиной ее слез, а она не желала очередного столкновения факультетов. Два позорных слова пульсировали в голове, повторяемые голосом Малфоя. Поганая грязнокровка. Она ненавидела его за то, что он так хорошо отпечатал в ее памяти это оскорбление, что она почти в это поверила. Почти поверила в то, что она чем-то хуже остальных, но это было на втором курсе, с которого прошло два года. Теперь она понимала, что эти слова никак не характеризуют ее, но старая закостенелая обида давала о себе знать каждый раз, когда Малфой вновь обращался к ней таким образом. Как бы сказал Рон, он был просто самым обыкновенным ублюдком, который мог лишь разбрасываться словами. Но тогда почему эти самые слова щепками застревали в сердце, причиняя неимоверную боль?

***

Девочка с длинными кудрявыми волосами каштанового цвета обнимала улыбающихся родителей. Хогвартс-экспресс отходил через пару минут, и ей надо было поторопиться, чтобы занять место, но почему-то она совсем не хотела расставаться с семьей, хотя магия и манила ее. Миссис Грейнджер крепко прижимала к себе дочь, тоже желая отсрочить момент расставания. Гермиона первая высвободилась из объятий матери и неспешно направилась к вагону. Около лестницы она обернулась и помахала рукой родителям, а потом поднялась на поезд. Она шла по узкому коридору, ища свободное место в купе. В один момент она пересеклась взглядом с мальчиком с удивительно светлыми, почти белыми волосами. Грейнджер заметила, что у него были необычайно большие серые глаза. Он что-то рассказывал трем другим первокурсникам, внимательно слушающим его. Гермиона на пару секунд замерла около дверей, смотря на блондина, но тот уже давно потерял к ней интерес, продолжая свой рассказ. Слегка хмурясь, она пошла дальше по коридору в поисках места, а блестящий серый взгляд незнакомца ярко отпечатался в ее сознании. Интересно, кто он?

***

Гермиона приоткрыла опухшие от слез глаза и пару раз проморгалась. В комнате было темно и холодно, а она по-прежнему была лишь в нижнем белье и его футболке, что почти не согревала. Правая сторона кровати пустовала. Грейнджер притянула к себе вторую подушку и вдохнула запах мужского одеколона, который ощущался еще достаточно ярко, ведь только прошлой ночью она лежала в этой постели не одна. В носу защекотало, и она снова всхлипнула, еще глубже утыкаясь носом в подушку, а реальность тем временем теряла свои очертания. Гермиона больше не верила миру вокруг себя, он казался картонным и полным лжи. Она больше не знала, что будет дальше, ведь существовала лишь одна правда, перечеркивающая собой все остальное. И сверкающие серые глаза, которые она вряд ли когда-либо сможет стереть из своей памяти. Он ушел. Но это все равно казалось настолько иррациональным, что плохо укладывалось в голове. Тем не менее это было так, а она будто любила его даже сильнее, несмотря на всю ту боль, от которой душа разрывалась в клочья. Сердце же остановилось в тот момент, когда дверной замок тихо щелкнул, и она осталась в квартире одна. Гермиона посмотрела в окно на черное ночное небо. И хоть дождевые тучи больше не владели им, можно было заметить всего пару мерцающих точек. Вот бы хоть одна сорвалась, оставляя за собой тусклый серебряный свет. Всего одна. И тогда Гермиона смогла бы загадать желание. Но звезды молчаливо смотрели на нее с небес, бессильные и такие далекие.

***

Ты смотришь на небесные светила, удивляясь их красоте и волшебству этого момента, и между вами десятки, сотни, тысячи и миллионы световых лет. Скорее всего, эти звезды, чьим волшебством ты восхищаешься, уже давно мертвы, потускнев и превратившись в космическую пыль. Их красивые истории закончились, ведь в мире не существует ничего вечного. Кроме моей любви к тебе.