Лунный дар

— Эй, ка́та, выходи! — Не вечно же тебе там сидеть! — Выходи, на скалы пойдём! Неправильно произнесённое имя бьёт как пощёчина, раз за разом, не давая выдохнуть. Давно должна была привыкнуть, давно не обращать внимания. — Иди-иди, играй с друзьями. Мать ласкова притворно, помогает завернуть светлыми тканями тонкие руки, ноги, накрыть лысую головку так, что только болезненно-голубые, почти прозрачные глаза остаются открыты. Одежда заменяет собой кожу, сливается с ней цветом, скрывает темноватые пятна, оставленные жестоким солнцем. — Иди. — Толчок в спину выносит её из прохладного тёмного дома под сухой жар. Мелькнув белыми одеждами, мать скрывается внутри. Ка-Та остаётся одна перед кучкой стервятников. Опускает глаза, не желая смотреть вверх: хватит и секунды, чтобы сначала ослепнуть, а потом долго-долго видеть плавающие тёмные звёзды. Да и захотят — заставят, разложат на песке перевёрнутым жуком и насильно раскроют веки. Смешно она, слепая, ходить будет, глупо дёргаясь на голос, запинаясь о каждую песчинку. Мать потом опять закричит, даст по пустой голове до звона. И не поверит, что не сама она это делает, сама не хочет оплеух и жгучих глазных капель. Лунный дар. Мусор. Кто-то кидает в её сторону битую жёлтую сливу, непрошеное угощение. Капля снисхождения перед очередным днём. Она не отказывается, бережно берёт плод. Неожиданно твёрдый, и где только такой нашли?.. зубы справляются с, кажется, деревянной мякотью. Косточку Ка-Та прячет в рукаве, хочет посадить позже. — Пошли, ката. Её покровительственно хлопают по склонённой голове, заставляя уткнуться носом в слегка влажный песок. Слабая, тонкая, она гнётся как чахлый побег, чудом лишь не ломаясь. — Сегодня идём на скалы. — Стервятники радостно вопят. Притворяются, не знают словно. — Говорят, последний из внешних потерял в щели артефакту. Ти-Мет сам видел. — Говорящий замолкает, отдавая слово. Ненадолго. — На акридку сел, а она каааааааак понесёт! — вступает в разговор один из кучи. Память Ка-Ты срезает им лица, сводит к одной ноте голоса, и различает она их по идеям. — Еле удержался внешний, а с акридки на скалы так и посыпалось! Ух, успел поймать! — Он гордо показывает монетку с профилем чужих, забытых королей. — Но в скалы много добра упало, брать надо, пока песок и люпы не утащили. Или такие же каты как ты! Чужие руки грубо поднимают её, стягивая с плеча один из платков, голоса жужжат злыми веспами. Ка-Та впадает в какую-то прострацию, пока её ведут к скалам, ускоряя иногда пинками и тычками. Ткани смягчают, но тонкая кожа покрывается синими пятнами от одного лишь косого взгляда. Она пробует вспомнить внешнего, но одурманенная солнцем голова дёргает лишь ниточки мыслей: бледные, как у неё, руки, взгляд странный, жалостью полный, набитые диковинными вещицами сумки… В пятку впивается камешек, остро чувствующийся через плотные ножные повязки. Вырывает он из мутного состояния, заставляет вяло оглянуться. Скалы всё ближе, ближе. — Ката! — слово-пощёчина бьёт сильно, на момент проясняя мысли. Её опускают на иссохшую землю, становятся вокруг кружком. — Слушай план! С ней обращаются, словно с самой тупой акридой в стаде, повторяя всё по нескольку раз, закрепляя слова тычками. Может, и к лучшему. Лунный дурман в голове расходится лишь к ночи, укутывающей небо тёмным покрывалом. Днём она почти не соображает, глаза не видят, тело еле-еле шевелится, а безжалостное солнце метит её тело жаркой лаской, оставляя вечные шрамы. Ка-Та опускает голову, смотрит на мелкий песок, мажущий одежды. Жужжание весп рассеивается, сыпятся в голову отдельные слова, становясь словами, предложениями, смешиваясь в речь: — Мы привяжем к тебе верёвку! — Чьи-то руки показывают короткий грязный моток, украденный, видно, из дома. — И пустим по расщелинам. Верёвки должно хватить на несколько шагов, а дальше укатиться она не могла. Ясно? — Я не хочу, — одними губами говорит она в бессмысленной мольбе. — Мы тоже! — стервятники смеются треском цикадид. — Поэтому пойдёшь ты! А если не пойдёшь, мы матери твоей скажем, что ты опять на земле мёртвых возилась! — Не поверит, — в отчаянии шепчет Ка-Та, понимая, что это бред, что чужое слово, даже слово лжеца, мать ценит превыше тысячи её. Прямо в лицо тыкают ей пустой хитиновой головой сколоса, висящие челюсти шевелятся, пытаясь укусить в последний раз. — Ты убила Ия! — визжит тонкий голос, вкручивается острым-острым шилом в уши. — Отрезала ему голову и хотела отдать мертвецам! Ия Ка-Та помнит. Многоногая мерзость с отвратительным характером невзлюбила её даже сильнее людей. При любой их встрече Ий бросался на ноги, стараясь прокусить повязки и покрывала (портя при этом их острыми челюстями и едкой слюной; Ка-Те влетало за это каждый раз), скрипел пластинами, шуршал ногами по песку. Ка-Та также при любой встрече кидалась наутёк, настолько далеко, как позволяло солнце, люди и вообще весь мир. Убегать проще всего было на землю мёртвых — противная тварь разделяла страх людей и пыталась лишь плюнуть ядовитой слюной, останавливаясь у граничного камня. Проще и сложнее. Стоит вспомнить о наказаниях после таких пряток — и ноют кости, ноют следы от солнца. — Что молчишь?! — визг становится громче, хитиновую голову резко толкают ей в лицо. Лоб взрывается болью, с лица сползает платок и челюсти сами касаются губ, которые сразу же начинают жечь и трескаться. — Фу! Она сколоса поцеловала! — Сколосова невеста! — цикадидами смеётся толпа. — Вот ведь пара — ката и сколос! Новая шутка нравится им многим больше, кажется, затмевая собой грядущий спуск в пещеры. Ка-Та молчит — горячие лучи плавят разум, делают многие мысли одной и ответить не дают. Можно услышать, как лопается кожа на губах, кровавой росой окрашивается белая кожа. То ли Ий после смерти не растерял своего запала, то ли проклят был землёй мёртвых. Не имеет значения. — Ката, ката! — веспами гудят голоса, цикадидами трещит смех. — А моего сколоса поцелуешь? А у нас целый выводок, надолго хватит! Я ми́рмеля видел, пойдёшь жёнкой? Кровь течёт на одежды, оставляет грязные пятна. «Мать убьёт», — приходит понимание. Не обратит внимание на многочисленные цветы побоев, оставит без внимания растрескавшиеся губы. Только на кровь, так плохо оттирающуюся песком с белого, яркие пятна, не спрятать. Её снова поднимают, ведут на убой как отслужившую свой срок акриду. Никто не будет жалеть поцелованную луной, проклятую солнцем. Тащат и голову сколоса, блики солнца от хитина жгут глаза. На скалы стервятники залетают легко, летят из-под повязок мелкие камешки, все на Ка-Ту, ползущую последней. Расщелины, мелкие и привычные, остаются позади. Чем дальше, тем сильнее её сковывает холодом в страшном предчувствии. Первый раз за всю недолгую жизнь она молится солнцу, просит за себя так отчаянно, что звуки срываются с губ, сухими лепестками падают на камни. Солнце не любит чужое дитя, молчит лишь и светит. Ка-Та продолжает пустые просьбы, не замолкает, даже когда поднимается к стервятникам. — Эй, ката! — Её поднимают на ноги, с «заботой» отряхивают одежду. Издёвка такая же, как и забинтовывать раны мёртвому телу. — Сейчас полезешь в Щель Духов. — Нет! — она шепчет, просит, чуть ли не плачет, пробует вцепиться в чужие одежды. Её руки брезгливо стряхивают, тело отталкивают от себя словно безвольную куклу. — Я всё сделаю, и в сад за сливами, и на землю мёртвых за рукой, и… и… И к безумцу Ли-Кану полезу — только не в Щель Духов! Из верёвки, старой, грязной, должно быть, гнилой уже, вяжут петлю. Могли б и обойтись, Щель казнит сама собой. Шептались дети, слышала Ка-Та, — скидывали сюда мёртвых. Деревней отверженных. Чужаков. Проклятых… На этих словах Ка-Та ощущала обычно, что колкие взгляды вонзались в затылок и под худые лопатки. Сейчас она не может скрыться от глаз-игл, подставлена им всем естеством. По лицу текут белёсые слёзы, красятся серым от пыли, розовым от крови, падают и поят скалы. — Нет, нет, нет! — она бьётся в почти беззвучном припадке: лунный дурман и солнечный жар слились в голове и пробили выход сквозь судороги, корчи. Цикадками несётся над ней смех — потешно бьют воздух тонкие руки и ноги. — Я не полезу!.. — Полезешь. — Дождавшись конца припадка, говорят ей. — А если нет — скажем, что старостиного сколоса ты на земле мёртвых убила, а потом ещё и закопать хотела. — И всё равно в Щель скинут! — кричит кто-то на фоне и начинает смеяться. Скинут. Словно только повода ждут. Держат её до того проступка, который нельзя искупить материнскими оплеухами и пинками. — Вставай, ката! — Больно бьют ногой, шипят, отбив пальцы о кости. Шатаясь, она встаёт. Не сразу, в несколько попыток. Дурно от всего: яркого солнца, треска-смеха, пустого желудка и понимания, что её казнят. Щель заберёт её душу, оставит в себе тело. Навязывают многослойно на запястья верёвку и ведут к краю. Щель Духов голодно смотрит, от этого взгляда даже под палящим солнцем холодно. Ка-Та чувствует, как леденеют пальцы на ногах, пробует рвануться, пробиться через толпу, но её лишь толкают назад, заставляя опасно покачнуться на краю. — Не тяни, ката! — голосят стервятники. Она лишь всхлипывает, стоит столбом. Назад нельзя, вперёд нельзя. Одними губами просит солнце решить. И оно неожиданно откликается. Из носа течёт неожиданно тёплая струйка, щиплющая губы, мир совершает несколько оборотов перед ней, силы резко покидают её, уходят в Щель Духов, а потом и свет меркнет. Ка-Та не чувствует, как летит вниз, и не слышит треск прогнившей верёвки.

***

В сознание Ка-Та приходит под своей матерью и своим проклятием — луной. Стоит она прямо над Щелью и смотрит, смотрит на бедную дочь. Глаза хорошо привыкают к темноте, но видеть Ка-Та не хочет. Голову разрывает боль, один глаз и губы не хотят открываться. Она осторожно щупает себя. Больно, но кости целы. Хорошо. Лечить её дорого, слишком дорого. Мать озлится, будет долго бить, а стервятникам лишь смех сдирать целебные повязки и кидать песок в лекарства. Нет. Ка-Та осторожно касается глаза. Тоже цел. Просто слиплись белёсые ресницы от вытекшей из брови крови. Блеск чего-то отвлекает. Хоть где-то не соврали, потерял внешний артефакту. Не вставая, Ка-Та ползёт по холодной земле. Страшно. Из темноты, кажется, смотрит кто-то мёртвый, буравя взглядом тощую, но живую спину. Им сгодится даже проклятая. Сейчас закроет тёмное облако взгляд луны, и… От этого «и» Ка-Та жалостливо всхлипывает. — Пожалуйста… — срывается с губ. Кровяная корочка трескается, кое-где отпадает, лишний раз ударяя болью. — Помогите… Эхо искажает её голос, пугая её саму. Снова текут слёзы. Ранки пощипывает, но в страхе она этого почти не замечает. Наконец-то сжав в ладони что-то, она скручивается в комок, накрывается тканями. Становится совсем темно. Ещё не холодно — ночь упала недавно, но до рассвета она вряд ли доживёт. Не всю ночь будет смотреть Луна, не сможет. Цапнут за ногу кости… Или сразу зубы… И всё. — Помогите… — молит она, забыв все другие слова. Сухая земля жадно забирает её капающие слёзы. Что-то в её руке нагревается от крох тепла. А потом толкается в пальцы вместе с ритмом сердца. Ка-Та каменеет. Отбросить нельзя — снаружи точно услышат, заметят… И оставить страшно. Ходили байки о древних сокровищах, проклинающих своих хозяев, что нашли их в неурочный час. И повезёт, если проклятье подобно её, лунному. С белой кожей плохо жить, нельзя почти. Но можно, если украдкой. А без лица — нет. Она сжимается ещё крепче, жмурится. Это в ладони заполошно толкает, отзываясь на сердце. Дёргается рядом и что-то длинное, касаясь холодом лежащих на земле пальцев. — Хватит… — Ка-Та шевелит губами, не уверена, что слышит её кто-то. Что-то. — По… Затихает мгновенно, услышав шорох и стук. Словно чьи-то тонкие пальчики крадутся по камням, стучат острые ноготки. Песок тоже звучит. По нему ползёт что-то тяжёлое. И звук всё ближе-ближе-ближе к ней, множится и эхом бежит от стены к стене. Ка-Та закусывает разбитую губу, пытаясь не заскулить от страха. Всё, конец. Плакать никто не будет, помнить никто не будет. Ветер и песок унесут о ней память, заберёт остатки солнце. И всё. Уйдёт Ка-Та. Биение в пальцах замирает, исчезая совсем. Его заменяет тихое, но вполне различимое дыхание. Звуки вокруг затихают, мёртвые таятся, хотят, чтобы она сама вышла. Не выйдет. Будет ждать. Что-то выскальзывает из сведённых спазмом пальцев. Дыхание становится громче, недовольнее. Но с места падения не сдвигается. Ка-Та на излёте касается её — дыхание успокаивается. Убирает руку — снова недовольное дыхание и начинается беспокойное шуршание вокруг. — Обережник, — неверяще шепчет. Всё становится понятно. Оно и верно — уходит ночью лунный дурман, Ка-Та может хорошо думать. А думает она хорошо, внешний, как услышал ночью, сказал ей. На самом деле в Щели Духов есть мёртвые. Вот они, сидят, ждут, пока её можно будет убить и съесть. Но что-то не пускает их, делает Ка-Ту недопустимой для мёртвых. Ка-Та крепко сжимает руку, снова забирает себе артефакту. Дыхание успокаивается. Вместе с ним успокаивается и Ка-Та. Длинное и холодное оказывается металлическим шнурком. Неловко она завязывает его на шее. Артефакта виснет у худой груди. — Вот. — Она гладит пальцем обережник. — Я тебя никому не дам. Так странно — иметь что-то своё. Ка-Та знает, что обережник не отдаст. До смерти. Пусть бьют, пусть давят шнурком — не отдаст. Она недолго слушает тихое дыхание, набираясь смелости. И дёргает покрывало с головы. В груди застревает крик. Вокруг руки, вокруг ноги. И костлявые, и совсем живые, и что-то между. Сердце хочет забиться пленённой птицей, но обережник не даёт. Как не даёт и сорваться с места, забиться в угол. Не даёт ничего, лишь смотреть и дышать. Сколько она лежит в странном окаменении, нельзя сказать. Лишь холодный воздух давит сверху — ночь взяла свои права. — Они меня не тронут, — как только Ка-Та говорит это вслух, окаменение спадает. Обережник вздыхает, безмолвно соглашаясь. Стараясь их не касаться, Ка-Та проходит к стенам Щели. Те шершавые и в трещинах, но, может, она сможет залезть по ним наверх. Попытки заканчивается провалами: не могут худые пальцы поднять даже лёгкое тело. Не хватает сил, лишь кожа сдирается о камень. Стук и шорох за спиной почти не пугают. Ну почти. Холодок по спине всё равно пробегает, хоть и исчезает мгновенно от тихого вздоха обережника. Крупными пауками залезают наверх живые руки, виснут так, что Ка-Та может ухватиться за виднеющиеся кости, гнилое мясо. Что-то толкает в пятки, кажется, тоже мёртвые-живые руки. Она приподнимается на цыпочки — и холодные ладони сразу ныряют под ноги, придерживают слегка. — Они мне… Помогут?.. — Ка-Та спрашивает у обережника. Он не отвечает, но Ка-Та понимает и без слов. Преодолевая страх, она хватается за свисающие руки. Пальцы скользят по задубевшему мясу, легко сдирают сухую кожу. Но за сухие торчащие кости держаться даже удобно. Словно не чувствуя её веса, руки ползут вверх. Медленно, мелкими рывками её поднимают и тянут за собой. Ка-Та знает — не выдержит весь путь. — Помогите, — она шепчет, обращаясь к мёртвым. И призыв её слышат, шуршат-стучат снизу кости, собирают из себя удобную подставку, на которую Ка-Та может опереться всем своим весом. Так она и стоит, разминая уставшие руки, хрустя хрупкими суставами. И опять цепляется за кости, руки неутомимо ползут вверх… Когда Ка-Та подставляет лицо под начинающий нагреваться воздух, она чувствует себя смертельно уставшей. Послушная пара рук помогает ей вылезти — и опадает безвольными кусками мяса. Ка-Та пугливо озирается, сталкивает их вниз ногой. — Да скроет песок ваши следы, — шепчет она. — И заберёт луна вашу душу. С глухими шлепками руки падают вниз. Снова мёртвые, убитые солнцем. А Ка-Та живая. Назло всем живая. Она смотрит вниз. Щель Духов уже не кажется такой страшной. Спасибо обережнику. Она совершает благодарный жест, насколько позволяет шнурок. И падает назад, спиной на песок. Платки и покрывала похожи на старые тряпки: в грязи, в крови, в ошмётках сухой кожи, местами порваны, а некоторые вообще потерялись где-то. Под солнцем лунный дурман наступает снова, но не настолько плотный, как прежде. Новый день. Новая Ка-Та. Сколасом она переползает под один из небольших утёсов. Там устраивается так удобно, как может, накрывается платками. Пусть так. Дома не ждут, а с обережником она и на землю мёртвых сходит. Засыпает она со слабой улыбкой на губах. Всё изменилось.