водка, туннельный синдром и ненормальные

Резкая судорога прогоняет игольчатую боль с очередным скручиванием. Отключившаяся на несколько секунд чувствительность позволяет только со скрипом разогнуться, накрыв остро-звенящей слабостью с завершением неровного выдоха. Игнорируемый уже, кажется, довольно продолжительное время режущий холод в желудке резко нагревается, подкатывая кисло-вязкой волной тошноты к горлу. Остатки сил выбивает вместе с воздухом из лёгких - бок прошибает тупой болью неуклюжего шлепка-переворота. В груди сдавливает образовавшимся вакуумом, мелкие судороги дрожат по всему телу, до шероховатости сушит во рту, и мокнут щёки. Перед глазами холодные блики мрамором высвечивают на тёмном кафеле узор хлористо-мыльных разводов. Криво приплясывает у ножки высокого стола-стойки вывернутый отражением программный интерфейс. Вдох вздрагивает всхлипом, качнув неподвижный воздух, налипший на сырые ресницы. Мысли комкаются и вьются, раздирая ноющей болью начинку черепа. Мелкая дрожь стучит телом в пол, поскрипывает в челюсти. Кисло-кофейный привкус разжижает густую слюну. Едкий раствор заливает глотку, царапая нёбо комочками сахарного крошева. Тяжёлые удары шагов разносятся по помещениям, звенят в стеклянных стенах. Напряжённо скребёт в голове. Сейчас не время нормальных людей: для не ушедших слишком поздно, для пришедших слишком рано. Копчик едва не дробится, через усилие снова встретившись с полом. Футболка комкается под спиной, натянувшийся ворот протирает заломанную изгибом шею, подошвы кроссовок скрипят об кафель. До сухой рези скошенные глаза с трудом фокусируются, почти в упор, на тяжёлых разношенных берцах. —О, живой,—больно гремит над головой смятым медвежьим басом.—Ну и чего это ты здесь? Сергей чуть крениться, нависая над ним мощной косматой тенью. Пряди непривычно растрепанного хвоста топорщатся в стороны, норовя сцепиться с ресницами. —Пытался разогнать кровь, но вместо этого, кажется, что-то потянул,—хмыкает Тихонов, пытаясь подавить позывы пассивной агрессии. —Кровь разогнать?—Майский с почти детским восторгом потирает руки.—Это мы быстро организуем. Тяжёлая, шероховато-мозолистая ладонь опускается над грудной клеткой, выжидающе перебирая пальцами. Иван протягивает руки, обхватывает широкое запястье сразу обеими, с усилием подтягивается, передвигаясь выше, повисает почти на крепком предплечье. В лёгкие забивается остро-приторный запах спирта и мелкого пыльно-прахового ворса. Сергей позволяет с усилием упереться острым подбородком в плечо, прижаться к руке решёткой рёбер, распрямляется, прочертив скулящей резиной подошв по полу. В попытке освободить пространство отступает назад, неловко стукнувшись в край стола-стойки. Крышка ноутбука в последний раз колеблется, в следующее мгновение обрушившись вниз. Пятна, вычертившие в глянце %49,0 еинедапвос, схлопываются, оставив после себя глухие отголоски щелчка. Ноль версий. Ноль зацепок. Три трупа. Устойчивость отказывает, попытка удержать равновесие ударяется в ладони лакированной гранью. К горлу подкатывает вязкая горечь, отдающая желудочной кислотой. Бедные-несчастные искромсанные девочки. Разводы грубо затертого макияжа, холодная синюшность закоченевших конечностей, фантомное послевкусие вяжущего железа, медикаментов и выветрившихся почти дешёвых духов. Колотые, резанные, рваные. Ему в лабораторию, расфасовав по стерильным брендированным пакетикам, притащили (не)целый неживой конструктор. Наверное, отделённых и отделившихся биоматериалов хватило бы на ещё одного человека. Из вороха мыслей вырывает шуршание ткани о соседний высокий стул, свистящее вжикание молнии, звон стеклом бутылочного дна. В холодном свете трубкообразных ламп запотевает зернистыми пятнами прозрачная стенка, кристальной чистотой переливаются остатки жидкости. От обкрошившегося с резьбы под крышкой белого налёта отчётливо разит спиртом. —Серёг, ты совсем?—нервно смеётся Тихонов, неверяще уставившись на бутылку водки.—Ты хоть представляешь, что Рагозина с нами сделает? Скептически приподнятые брови, долгий мутно-насмешливый взгляд. Майский пытается взять его на слабо настолько очевидно, что честно продолжить "гляделки" невозможно. Иван сдаётся, дёргается отвернуться, стыдливо отводя глаза, рукой возвращается на стол за бутылкой. Крупный глоток прямо из горла жжёт глотку, тяжелеет тупым покалыванием в обожжённом желудке. Пальцы вздрагивают, качнув сосуд. Звякает о звенящие стенки стылая жидкость. Излишне пристальное внимание тяжело сверлит в запястье мелкими судорогами. —Так,—Сергей перехватывает движение, резко ударяет бутылкой вниз, выдернув из скользящих пальцев.—А с рукой чего? —Туннельный синдром. Слышал про такое? Горячие прикосновения ползут под широкую ленту истрёпанного напульсника, лижут спицы сухожилий. Майский если и не понимает, о чём речь, то очень правдоподобно изображает невозмутимое спокойствие, дёрнув уголком губ. —Ну типо. Шероховатые подушечки пальцев до смешного мягко растирают запястье, отщёлкивают почти сросшиеся по печатным загибам костяшки, прощупывают тщательно, будто на синевато-отбеленной коже брайлем выколота вся Тихоновская суть. Сергей смотрит - пялится - на початую (явно ещё до прибытия в ФЭС) бутылку водки с видом познавшего тайны вселенной, а потом поворачивает голову и выдаёт вдруг, сверкнув пьяными бликами в глазах: —А пошли в тир? Выправлю тебя так, что стрелком будешь не хуже Танюшки. Ну,—от кивка в сторону разлетаются в стороны пушащиеся пряди хвоста—ага?