Остановка «Инсомния»

Ранним утром шёл дождь. Это был один из тех дождей, что приходит незаметно и, отстучав гулкими ударами по шиферу гаража, так же незаметно уходит. Намджун ментально разлагается в духоте своей крохотной комнаты и безучастно прислушивается к звукам наружности: усталые капли по асфальту, выезжающие с платных парковок автомобили, кого-то провожают в школу. Слышится высокое, женское: «Куда пошел? Капюшон надень! Промокнешь же!» Промокнешь же. Вентилятор со скрипом пишет круги вокруг своей оси, совсем не циркулируя воздух. Тот, кажется, и вовсе застыл. Протяни Намджун руку, так и наткнулся бы на мелкие капли, что застыли тоже. Будильник по команде раздается невидимой гитарой, Намджун его небрежно отключает. Бесполезный будильник, сомнительная игра на гитаре, ненужный сотовый. Сплошная бессмыслица. Все, в общем-то, крайне бессмысленно. Ким не спал уже четверо, а может… пятеро суток. Такой вот он. Не спит сутками, сгусями, сбобрами. Большой палец тянется к зубам. Намджун откусывает так долго раздражающий его заусенец. Паршивая привычка. Перенял. Однако, «раздражение» звучит слишком громко; так — подбешивал слегка, легонечко так. Из приоткрытой форточки слышится чужое автомобильное радио. Какая-то до боли несуразная мелодия, словно воскресшая из развлекательного шоу для умственно отсталых. Может, его будильник не настолько плох. Эй, будильник, не унывай. Когда не спишь двое суток, все в жизни становится легче: все органы чувств притупляются и испытывать боль в этой жизни уже совсем не нужно. Как нажать кнопку переключателя и сделать себя совсем иным человеком. Его взгляд неспешно следует от вентилятора до картины у домофона. — Как людям вообще может нравиться абстракционизм? — раздается голосом Сокджина в его памяти. — Потому что все мы немного абстракция. Каждый видит в ней простые завершенные фигуры, на которые так легко наложить еще множество всего, — поглаживал он Сокджина по предплечью. — Любимого кота, например. Сокджин лишь кивал, было неясно зачем он все эти вопросы задавал. Будто хотел, чтобы Намджун озвучивал ответы для самого себя. Так обычно поступают наставники или, как бы это обидно ни звучало, собеседники совсем в разговоре незаинтересованные. Когда не спишь трое суток, все становится именно такое, как с картины Мондриана: простое, лишенное содержания, но имеющее до жути точную форму. Намджун бы даже сказал — болезненную. Упавшая банка с джемом — тому доказательство, и ее осколки туда же. — Растяпа, — так его называл Сокджин. Именно Сокджин часто грыз ногти. Намджун смотрел на него откровенно влюблённо, бесстыдно, и говорил ласково: — Вредно же. — Не могу иначе, — отвечали ему. Серое небо выкрашивает комнату в невзрачные серые цвета, серый скатывается по стенам и заливает собой пол. Даже Мондриан кажется полностью серым. Совсем непонятно, где начинается красный, а где заканчивается синий. Серое все. Намджун в том числе. — Знаешь, раньше Мондриан рисовал мельницы. С каждым разом его мельница становилась все страннее и страннее. — Пока не превратилась в квадрат. — Да, можно сказать и так. Овальные капли разбиваются о прямоугольный оконный отступ. Намджун не любит дождь, больше не любит. Это как испытывать отвращение к гортензиям, что чахнут в вазе на похоронах любимого человека. Ненависть до гроба, без права на перемирие. На четвертые сутки без сна Намджун уже знает точно, что вселенная… она огромная, но в то же время понимает, что даже в ней ему нет места. Он тянется к забытому сотовому и отправляет излюбленное: «Придешь?», но получает в ответ лишь безмолвные две голубые птички. Он их тоже, стоит признаться, всей душой ненавидит. Они ехидно смеются с покрытого трещинами дисплея, а затем долго и злобно скалятся. Однако, даже если ему не отвечают, Намджун в любом случае встанет, натянет бежевую, кажущуюся сейчас безнадежно серой, толстовку и выйдет из дома. Они познакомились в такой вот дождь. Намджун сидел на остановке в квартале от здания университета. Ее и остановкой-то назвать было сложно. Намджун уверен, если бы не дорожный знак, никто бы и не понял, к чему в такой глуши одиноко стоит скамейка. Определенно — что-то из остатков древности, о которой все позабыли. Он сидел и, задрав голову к такому же, как и сегодня, пасмурному небу, разглядывал печальные облака; подставлял лицо под легкие удары дождя и ни о чем старался не думать. — Промокнешь же, — произнесли совсем рядом. Тот парень был слишком для него, Намджуна, красив. Никто так и не понял, к чему в такой глуши живет настолько красивый мальчик. Сокджин того не понимал тоже. — Чувствуешь? — спросил он, прикрыв глаза. — Что? — спросил Намджун, удивлённо те сощурив. — Петрикор, — внес ясность Сокджин и присел рядом. Его зонтик возвысился над ними, укрывая. — Это запах после дождя. Намджун уже преодолел здание университета. Он его окончил, кажется, года как два назад. Сложно говорить о цифрах, они слишком для него конкретные. Но… Между ними был год и десять месяцев разницы, они познакомились пятого октября на пересечении восьмой и шестнадцатой в три-часа-пятнадцать-минут дня. У Сокджина было три скалярии, два барбуса и семь моллинезий. Он часто шутил, что любит своих рыб больше, чем Намджуна. Шутил ли? На нем был самый что ни на есть бежевый кашемировый шарф. Вот Намджун уже на злополучном пересечении восьмой и шестнадцатой. Он давит лужи, как давит воспоминания. На пятые сутки без сна память теряет свои привычные очертания и летит куда-то в неизведанные дали. Возможно, когда Намджун проснется после несправедливо долгого бодрствования, он вспомнит как зовут маму и в какой из ящиков он убрал ключи от квартиры. Ничего кроме Сокджина он вспомнить не в состоянии. Он рядом каждой порой, каждым вздохом, каждой каплей пота. Он рядом той самой ночью, когда Сокджин перевернул его на спину, чтобы видеть полное наслаждения лицо с закатывающимися кверху зрачками; когда просил накрасить перед этим ему губы. — Ты не думаешь, что это слишком? — судорожно шептал Намджун, алая губная помада тряслась в его пальцах. — Накрась, прошу, — не успокаивался Сокджин. — Накрась мне губы. Алая губная помада на их ртах. Смешиваясь со слюной, она пошлым пятном размазывалась по щекам и подбородкам. Намджун проводит по губам в очередной раз за день — ничего. Пальцы по-прежнему бледные, ничего с красной помадой Сокджина общего не имеющие. Чертовы пальцы, тоже бессмысленные. Полгода, две недели, три дня и четыре часа с того дня, как Сокджин, пряча свои карие глаза, произнес: — Ты не против, если я немного отстранюсь? Мне нужно побыть одному. Намджун тогда не придал этому значения, он лишь продолжал есть свой кимпаб и любоваться чужой белоснежной кожей. Сокджин говорил многое, фильтр между его сознанием и языком, казалось, напрочь отсутствовал. Он мог, например, рассматривая ночной город, предполагать, что будет, если он прямо сейчас спрыгнет с балкона. — Твой тренч будет проблематично отстирать, — отвечал ему Намджун с набитым ртом. — Ты тогда, гляди, и вовсе с ума сойдёшь. Он сидит на автобусной остановке и, задрав голову к неизменно пасмурному небу, разглядывает печальные облака; подставляет лицо под легкие удары дождя и старается не думать о Сокджине. Он проводил его тогда до дома и ждал звонка через несколько дней, в ту весну были проблемы с практикой и перспектива друг от друга немного отдохнуть казалась не столь обреченной. Но ему не перезвонили, ни через три дня, ни через три недели. С Сокджином всегда было нелегко. Если Намджун ничтожно маленький в этой исполинской, необъятной вселенной, то для Сокджина та безнадежно не вместительна. Совсем некстати в голове крутится стишок из того отрезка времени, что принято звать нежно — детство: «Зайку бросила хозяйка — Под дождем остался зайка. Со скамейки слезть не мог, Весь до ниточки промок.» — Промокнешь же, — произносят совсем рядом. — Ты пришел, — Намджун поднимает к Сокджину взгляд полный детского задора. Стоит, укутанный во все тот же шарф. — Конечно, я же обещал. Сокджин присаживается рядом, укрывая их от безжалостного мира алым зонтиком. Какой чертовски красивый зонтик… Намджун такой впервые видит. Под ним так тепло и уютно, что глаза смыкаются самовольно. Такие столь привыкшие к присутствию Сокджина, что по привычке сами закрываются. Намджун хочет что-то ему сказать, так много слов ведь крутилось в голове бессонными ночами, не давая покоя; такое множество, что они изъедали по крупицам его мозг. Где же они все сейчас? Сбежали? Струсили? Сквозь пелену дремы он слышит голос Сокджина — тихий и спокойный, как солнечное утро в лесу: — Ты так устал, Намджун-и, тебе нужно поспать. Ключи, кажется, лежат в третьем выдвижном ящике рабочего стола. А маму зовут Данби — сладкий дождь; дождь, который падает когда обязательно нужно. Ким Намджун сидел на остановке, и плечи его покрывались беспорядочными каплями. Ким Намджун сидел на остановке, и дождь сливал его с общим ландшафтом. Сделал частью себя самого. Ким Намджун… Промок.