живи счастливо, нахоя кавата

рабочий день уже подходил к концу, когда он появился на пороге. нахоя не придал этому значение, продолжая убирать стойку, пока посетитель рассматривал меню. короткий заказ, всего лишь чай, после чего кавата скрылся за дверьми кладовой в поисках швабры. выйдя, парень уже не нашёл гостя – лишь оплата на стойке и кожанка на стуле перед ней. нахоя хмурится слегка, поднимает куртку – знакомую до боли – и чуть ли не бежит к выходу, чтобы отдать её посетителю. но не находит никого и рядом с закусочной. раздражённый потеряшкой, бросает её обратно на стул, проходя мимо, замечает – с кармана выпала фотография. нахоя поднимает её, рассматривает долго, чувствуя, как к глотке подступает ком. с фотографии на него смотрят трое – он сам, младше лет на двенадцать, улыбается ярко, искренне, закрывая вьющимися волосами половину чужого лица; старший парень улыбается тоже, спокойнее, но всё равно искренне, смотрит в объектив прямо, без утайки; третий выглядывает из-за его плеча, будучи абсолютно хмурым, словно его заставили сделать это фото. впрочем, хоя соврет, если скажет, что это было не так. лица смазаны слегка, выцвели за года, но заставляют окунуться в ту пору, когда они ещё совсем дети, наивные, влюблённые... счастливые. нахоя давно научился жить без них. давно отпустил всё, что было, перестал вспоминать, копаться в происшедшем. но фото отзывается ноющей болью в груди, словно всё произошло вчера. словно он видел их сегодня утром, целовал в лоб по очереди и со смехом уворачивался от подзатыльников. кавата зажимает рот рукой, опускаясь на грязный пол, бегает по нему глазами, словно тот даст ответ на сотни вопросов, что вновь начинают роем выть в голове. фото падает рядом, переворачиваясь. на обратной стороне перечеркнутая подпись, едва ли возможно разобрать дату и место. но оно не нужно – нахоя помнит этот день. на обратном стороне коряво нацарапано быстрым, рваным почерком: «не закрывай дверь». нахое хочется рыдать, злиться, бить посуду, но он лишь пусто сверлит противоположную стену, до боли вжимая пальцы в щеку. игнорирует даже звон колокольчика, когда открывается дверь, и по-кошачьи тихие шаги – вошедший направляется к нему. приходится сфокусировать взгляд лишь, когда садятся напротив, стягивая с головы капюшон. лицо за двенадцать лет едва ли изменилось – повзрослело и шрамы стали сглаженнее, но всё то же безразличное выражение, всё тот же взгляд из-под белоснежных ресниц, словно у снежной королевы. – привет. – харучие слегка клонит голову набок, ерзает по полу слегка, садясь по-турецки. нахое происходящее кажется дурацким сюрреализмом, сном кошмаром, слишком реальным, чтобы быть правдой. он убирает руку от лица – тянется к чужому, касаясь осторожно, словно человек перед ним развеется от одного касания. санзу лишь ближе ластится, словно кот, и взгляд опускает. ладонь обжигает родным, человеческим теплом – кавата одергивает её, непроизвольно сжимая в кулак. – «привет»? – нахоя встаёт на ноги, слишком резко, что его даже ведёт в сторону. – «привет»?! – парень слегка истерично усмехается, отходя на пару шагов, старается переварить происходящее. – двенадцать лет, санзу, двенадцать! – оборачивается секунды через две, указывая пальцем на сидящего. – от тебя не было ни слуху _двенадцать_ ебаных лет! – виноват. – парень поднимается на ноги, отряхивая джинсы. – я скучал? – лучше молчи нахуй, пока я тебя туркой не уебал. – нахоя злится. злится до побелевших костяшек, до сухости в глотке. – почему, почему, сука, нельзя было выйти на связь?! почему я вижу тебя только блять сейчас?! – я не мог. – санзу садится на барный стул, поднимая ставит подошву на металлическую перегородку. – это всё ещё, сука, риторические вопросы. – кавата коротко смотрит на него, но вновь отворачивается, разводя руками. – я думал, ты сдох! – ты даже не искал меня. – харучие дёргает плечом, опуская взгляд в пол. – пиздёжь. – словно отрезал. – я искал. да, не сразу, потому что я злился блять и мне было пиздецки больно, когда вы съебались в поднебесье. – ты же знал... – знал. – соглашается. – про муче я всегда знал, с того момента, как меня приняли в свастоны, но ты блять... я не думал, что он втащит в это ещё и тебя. – в ответ - молчание. – блять... – нахоя смеётся, опускаясь на стул за ближайшим столиком. – я не мог не пойти за ним. – санзу смотрит свысока, слегка поджимая губы. – ты мог. – поднимает взгляд, бегая глазами по чужому лицу. – но пошёл по пути наименьшего сопротивления. – снова молчание, нахоя бы принял это за согласие, да только слишком хорошо знает, что это не так. – ладно, в прошлом... когда я понял, что проблема здесь во мне и в моей слепой надежде в то, что мы заставили его передумать, я успокоился. я искал тебя, я ждал тебя, верил, что ты придёшь. но ты словно сквозь землю провалился, санзу. неужели я не был достоин хоть пары слов? «со мной всё хорошо, хоя»? «не волнуйся, хоя»? – кавата качает головой, откидываясь на спинку стула. – я даже пытался связаться с муче, когда его выпустили, но там тоже ответом мне было молчание. – и всегда будет. – парень поднимает взгляд на глаза, в которых читается вопрос. – муче мёртв. – кивает. – я его убил. – нет... – кавата усмехается, отводя взгляд. – хватит нести бред. – кавата, его нет уже больше десяти лет. – пиздёжь. – ведёт по волосам, путая пальцы в кудрях, откидывает голову так, что дневная лампа светит прямо в глаза, ослепляя. – почему ты его убил? – молчание. – почему ты его убил?! – нахоя бьёт кулаком по столу так, что сидящий напротив содрагается. – он пошёл против короля, он его предал. нахоя молчит. смотрит в лампу, глядя, как перед глазами бегают чёрные блики. в голове дважды два не укладывается, но все события тех лет пролетают бесконечным потоком, словно это поможет осознать, привыкнуть, приноровиться, притереться к новой мысли о своём одиночестве, о том, что осталось давно в прошлом. – так ты явился в мою жизнь спустя столько лет отсутвия просто, чтобы сказать это? – нахоя поворачивает голову, поджимает губы, глядя на него. санзу спрыгивает со стула, крадётся ближе, держа руки в карманах. напряжение между ними можно резать лезвием, но тут лишь оно ведёт по их венам, выворачивает наизнанку. харучие наклоняется, смотрит в глаза, будто пытаясь отыскать что-то давно забытое, но видит лишь всепоглощающую пустоту, которая копилась годами. впивается в губы неожиданно, резко, обнимая руками за шею. нахоя теряется сначала, бегает глазами по лицу, но после лишь поддаётся, отвечая на поцелуй. сплетение языков, без чувств, без эмоций, словно они механические, без жалости друг к другу. санзу ведёт рукой по чужой шее, резко вдавливаясь пальцами в сонную артерию, углубляет поцелуй. нахое плевать, он не чувствовует боли, не чувствует обиды, лишь пробирается пальцами под чужую толстовку, оглаживая рёбра. воздуха перестаёт хватать слишком быстро. нахою медленно укутывает сон, поцелуй становится вязким, тягучим, пока вовсе не оканчивается. санзу осматривает бессознательное лицо, на котором уже видны мимические морщинки, на котором ещё не совсем исчезли веснушки. ведёт пальцами по смуглой коже, немного выпрямляясь. оставляет лёгкое касание губ на лбу, прежде, чем уйти. – живи счастливо, нахоя кавата. – дверь вновь издаёт трель и затихает. очнувшись, нахоя спихнет всё на дурной сон, да только куртка муче, мирно покоящаяся на барном стуле, и горький вкус чужих губ убедят в обратном.