Солнечный зайчик

*** Микаса сидела на краю кровати. Взгляд ее был прикован к колеблющемуся солнечному зайчику. Откуда он взялся? - машинально отметила она. Мысль эта не давала покоя, крутилась, зацикливалась, как уроборос. Так бывает, когда тебе плохо. Перед глазами солнечный зайчик, ты думаешь только о нем, но это на самом деле происходит на краю сознания, а в глубине растёт чёрная дыра, поглощающая все, что реально занимает всю сущность девушки. У чёрной дыры было имя, короткое и хлёсткое, злое и жестокое, невыразимо прекрасное, одно воспоминание о котором заставляло виски стучать, а грудь сжиматься, как ржавые обручи обхватывают старую иссохшуюся бочку, что стоит у входа в полуразрушенный замок. Первый звук имени звенит колокольчиком, отдаётся эхом, вызывает в памяти высокие фигуры древних эльфов - Э. Потом язык перекатывается, как весенняя горная река, трепещет на нёбе, вибрирует, и завершает слог длинным и тягучим звуком, который, кажется, не хочет покидать рот, а желает остаться там, поселиться навечно (РЕННН), как хотела бы Микаса от Эрена - навсегда, рядом, не разжимая объятья, боясь пошевелиться, только бы не спугнуть, только бы не встал, не ушёл, ведь уйдёт - это навечно. *** Нельзя, невозможно, чтобы все твои мысли были только о нем. Она помнит, как вчера в штабе он сидел, задумавшись о чём-то, и вдруг бросил мимолётный взгляд на чашку в руке Леви, и губы его искривились, едва заметно. О, она увидела этот взгляд, эти любимые губы в не свойственном им движении, и это легло в ее копилку памяти рядом с той улыбкой, которую он подарил ей прошлым летом, с тем смехом, с которым он бежал с ней за руку, когда им было по десять лет, и они неслись к подножию холма, переплетя пальцы. А то прикосновение, когда он надел на неё шарф? Одно легкое, как кончик пера, прикосновение его пальцев к ее шее, наверняка невольное, оно лежит на самом почетном месте в ее сердце. Он такой родной, близкий, - и такой далёкий. Она знала, что нужна ему как воздух, но воздух - это только возможность дышать, существовать, но не больше. Во всем мире ее мог понять только Леви. Леви всегда видел, как Микаса задыхается от слез, когда Эрен произносит очередную речь или планирует операцию, а ей нужно только, чтобы он забыл про этот мир, про титанов, а просто подошёл к ней, прижался грудью и животом к ее спине, примкнул щекой к ее волосам, обвил руки вокруг ее груди и стоял, боясь разомкнуть объятия, долго, не замечая минут, а потом развернул бы лицом к себе и смотрел глаза в глаза. *** Микаса стряхнула с себя наваждение. Спасибо Леви, он всегда оказывался рядом в такие мгновения, накрывал ее руку своей или протягивал ей чашку с чаем, держа ее поверх ладонью. Леви - брат, друг, с которым за жизнь сказано не больше десятка слов, но большего и не требовалось. Невидимая связь аккерманов. Их уважали за их боевые качества, за их внутреннюю силу, но никто и не знал, насколько истерзана их душа. Над их преданностью посмеивались, перешептываясь по углам, на них заключали пари - удастся ли затащить их в постель, но никто и никогда не мог и не хотел их понять. Микаса вспомнила свой первый и единственный бунт, бунт против собственной сущности, против своей души. В тот день она помогала Эрену с чертежами. Карта не сошлась на один сантиметр, у Эрена побелели глаза, превратившись из огромных зелёных в маленькие точки, рот сжался, и, казалось, он превратился в пружинку с острыми концами, готовую поранить всех и вся, кто попытается ее разжать. Не помня себя от страха за него, она понеслась к нему, лишь бы только унять его боль, согреть пружину, чтобы она мягко разжалась, но он оттолкнул ее, и острый конец пружины, да, она физически его почувствовала, вонзился ей в грудь, заставил кровь выплеснуться фонтаном, толчками, пульсируя и каждым толчком крови крича ей: вИновАта, вИновАта, забрызгав глаза, руки, заливаясь в рот. Она бежала по улице, и ей казалось, что все видят кровь, которая продолжала выплёскиваться из неё, пока кто-то не догнал ее. Это был солдат из городской стражи. Ваш шарф, вы его обронили - сказал он, робко протягивая ей что-то, что в тот момент показалось ей сотканной в воздухе ее собственной кровью. Она смотрела на солдата, не понимая его участия, она, привыкшая, нет, не к унижениям, но к равнодушию, к тому, что ее роль сводилась лишь к перу, миске или ещё чему-то подобному, необходимому, без чего сложно, но что принимаешь по умолчанию, она стояла, внезапно поражённая, что на неё смотрят с восхищением, как на древнюю богиню Имир. В эту ночь она испытала все, доселе неведомое. Его пальцы нежно порхали по ее телу, его язык проникал повсюду, его движения были полны нежности и чувственности, он ее боготворил, превозносил, и возносил к вершинам блаженства, снова и снова. Она была свободна, она вбирала в себя все восхищение, которое вызывала у этого юноши, она клялась себе никогда не возвращаться к прошлому. Но вот он уснул, обняв ее, баюкая у себя на груди, оградив ее руками от всего враждебного мира, а она, дождавшись, что его дыхание станет ровным, вскользнула из постели и ушла. Перед этим она подошла к зеркалу, решительно взяла ножницы и состригла свои длинные волосы, избавляясь от прошлого - от всей жизни до сегодняшнего дня, и от памяти об этом мальчишке. *** Солнечный зайчик вновь дернулся, пробуждая Микасу от оцепенения. Она поняла, что ей надо. Ей нужен ветер в ушах, отчаянная скорость, самозабвение и восторг солнечного света, слепящего глаза. Микаса поднялась, нашарила глазами красный шарф, медленно подошла к нему, распластанному на растрескавшемся полу, вобрала пальцами нежную полуистлевшую ткань и задержала дыхание. Внезапно, резко развернувшись, словно боясь потерять решимость, она шагнула на подоконник, - и свобода подхватила ее, подарив свист ветра в ушах, ласкающее солнце, вызывая в памяти счастливые моменты жизни. Эрен - в последний раз выдохнула она, и земля приняла ее в объятия, прижавшись своей зелёной грудью к спине Микасы, обняв свежими ростками ее грудь, словно говоря: я никогда не позволю себе потерять тебя, ты моя, я хочу быть с тобой. *** Эрен так и сидел в штабе. Камин был разожжен, искры вылетали словно злые маленькие пчёлы, грозящие ужалить того, кто подберется слишком близко к ним. Леви вошёл в комнату. Сев напротив Эрена, он молча смотрел ему в глаза. Он хотел кричать, отчаянно бить тупым носком своего ботинка по этому ненавистному лицу, прижать его к пылающим поленьям, но вместо этого лишь молча смотрел ему в глаза. Этого мира больше нет, - наконец, проговорил он: Вместе с Микасой умерла надежда. Леви вышел. Эрен сидел, сгорбившись, словно все кошмары, ночные и наяву, придавили ему плечи. Внезапно солдаты в зале почувствовали дрожь под ногами. RUMBLING!!! И гул отдался эхом во всех уголках земли…