She

Оставь надежду всяк сюда идущий.

Данте

Темно-серые тучи заволокли беззвездное ночное небо над городком Литтл-Хэнглтон. Воздух здесь был настолько холодным, будто застыл в удушающем ожидании событий вечера. Прошел всего час с тех пор, как ублюдок Морфин выложил всю подноготную его семьи, пять минут с того момента, как Том его обездвижил и забрал палочку, и минута, как он пересек долину до нужного места. Дом Риддлов возвышался на холме над всей деревней, окна в нем были заколочены, а с крыши сыпалась черепица. За буйным плющом не было видно даже фасада и некогда величественный особняк скорее доживал свои дни и прозябал в пустоте и полузаброшенности. Как же это было… жалко. Но, к его счастью, никто не знал, что новоиспеченный отцеубийца и наследник Слизерина, подогреваемый чувством отвращения и ненависти, скоро сравняет этот самый дом с землей. Том сжал челюсть, опустил палочку и переступил порог уже открытой Алохоморой входной двери. Он ждал этого дня с тех пор, как она рассказала ему о его наследии. Он обещал ей выбрать другой путь, но его дорогой отец должен был искупить вину за позорное преступление, и только после этого имя его семьи будет очищено от позора. Сегодня это время пришло. Том чувствовал напряжение, возрастающее с каждым шагом, подходя все ближе к той самой комнате, где сейчас находился его… отец. На секунду остановившись, он набросил маску безразличия, чтобы скрыть очевидное намерение убийства, и постучал. Конечно, в доме жила горничная, которая поспешно открыла дверь, а глаза старой женщины расширились при виде очевидного сходства с хозяином дома. Том ухмыльнулся и потребовал острым и хищным взглядом отойти, после чего прозвучало громкое: – Том Марволо Риддл, представь меня ему. Горничная нервно сглотнула и кивнула, подошла к старику и что-то нервно прошептала. После чего вышла в коридор и практически успела закрыть за собой дверь, уловив напоследок низкий голос Тома: – Обливиэйт. Он снова повернулся к центру комнаты и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на своем сердцебиении, если на том месте еще был проклятый маггловский орган. Переступив порог дома, он разбудил те детские травмы, что так долго скрывал от нее. Еще тогда его ошибка была в том, что он был уверен в своей исключительности. Ему казалось, что целый мир пристально следил за его успехами или неудачами. Казалось, что кому-то есть дело до его родословной или скрытых терзаний. И то эгоистичное и охраняющее свои владения сердце, что билось в его груди, вскоре начало мстить. Мстить за то, что этому миру не было до него никакого дела. Пульсирование в грудной клетке подтверждало наличие органа, и первым, что он увидел, когда открыл глаза, был сидящий за столом мужчина, который медленно встал на ноги. Его болезненно бледное лицо заметно потемнело от ужаса, а голубые стеклянные глаза застыли при виде незваного гостя, но даже при виде такой очевидной и жалкой старости Том мог понять, почему Меропа когда-то выбрала его. Маггл, сын богатеньких и очевидно заносчивых родителей, которые по счастливой случайности сегодня тоже присутствовали в доме. Впрочем, Том знал и об этом. Наконец он обратился к человеку, ради которого пришел. – Отец, – он полностью игнорировал зрительный контакт. – Какая долгожданная встреча… – Сын? Было очевидно, что он все еще сомневался в новоиспеченном наследнике, а весь его вид выдавал сейчас отвращение. Конечно, даже ему трудно было признать внешнее сходство, что только больше раздражало самого Тома. После чего тот продолжил: – Значит, ты жив, – коротко отрезал старший Риддл. Том едва сдерживал рычание. Он действительно думал, что его ребенок мертв? Или что мать смогла так легко от него избавиться? На его лице застыла неприятная ухмылка, а Том был в восторге, что сможет исправить ошибочное предположение своего отца прямо перед его смертью. Какая… ирония. Ухмылка превратилась в жесткую улыбку, что исказила его красивое лицо, а то ничтожное расстояние между ними сейчас сократилось до одного шага. Отец его боялся. Том легко распознавал чувство страха. – Если ты заявился за наследством, то проваливай, жалкое отродье грязной ведьмы, тебе здесь не рады, – выдал он гневную тираду, размахивая руками. – Что молчишь? Нечего сказать? Проваливай. Насколько же она отчаялась, что ей хватило наглости отправить тебя… И тут его слова застыли в воздухе, потому как первый взмах палочки пришелся прямо в подбородок, откуда хлынула жидкость. Возможно, если бы Том мог различить этот оттенок, то назвал бы его грязной кровью. Так завистью пылала кровь моя… Том сжал его горло, а тот, задыхаясь, не мог произнести больше ни звука, за исключением коротких хлюпающих вздохов. Он схватился одной рукой за стол, громко опрокидывая чайный сервиз, подозрительно грязного цвета, возможно, зелёного. …что, если было хорошо другому, ты видел бы, как зеленею я. Медленно отступив назад и переступив через осколки фарфора, Том снял кожаные перчатки, за которыми скрывалось золотое кольцо с простым камнем в центре, и в глазах его блеснула гордость. Гордыня, алчность, зависть — вот в сердцах три жгучих искры, что во век не дремлют. У старика не было времени отдышаться, среагировать или понять, что происходит, когда палочка вновь была приставлена к горлу, а ближе к уху раздался низкий смешок, признающий совершенство момента. Чем ближе к совершенству каждый станет… Том крепче сжал руку и буквально видел в глазах напротив, как их пронзила леденящая острая боль всего от одного заклинания. Вот в чем было преимущество Магии. Он заметил, что пожилой мужчина слишком погрузился в свои мысли, его дыхание участилось, а губы болезненно сжались. Он был уверен, что это было не то состояние, которое принесет ему приятные воспоминания, но Том должен был напоследок показать отцу всю свою жизнь в ярких красках. … тем ярче в нем добро и злее зло. Уже спустя несколько минут кожа старика покрылась мурашками, сосуды на шее лопались, а руки чуть ниже локтя были расчерчены четкими глубокими порезами. Лицо его приобрело синий оттенок, и Том мог лишь предположить, сколько времени потребуется на то, чтобы залить грязной кровью всю эту гостиную. Что бы она сказала, увидев его сейчас? Она бы убежала в ужасе. Это осознание причиняло ему боль. Том внимательно наблюдал за тем, как печаль и страх искажают идеальные черты лица старика. – Прошу, прекрати, – тихо прохрипел отец, пытаясь отстраниться. – Разве ты не видишь? – еще одна усмешка и ровный глубокий порез. – Мы только начали. Еще пара заклинаний, за которыми последовал жалобный крик, оглушили комнату. «Убей его, – кричало все его нутро. – Ты должен его убить! Не бойся!». Не бойся тьмы, хоть и страшна на вид. Еще минута, и последние сомнения были отброшены, сильная ненависть вновь наполнила его, как огонь, горящий изнутри. Голова Тома сейчас болезненно пульсировала и становилась тяжелой от тьмы, окутавшей сознание. Он больше не мог мыслить рационально. Единственное, что он видел сейчас ясно, так это того, кто находился прямо перед ним. Дрожащая фигура человека, который когда-то стал его отцом, сейчас должна была умереть. Как жаль, что Авада Кедавра не оставляет следов на теле, но застывшее выражение ужаса на лице его отца принесло ему удовольствие. Сразу вслед за ним на тот свет отправились и его жалкие родители, которые в страхе даже не смогли зайти в комнату. А дом практически сгорел дотла, не оставив возможности определить личности троих покойников. На его же лице застыло безразличие, и Том больше не чувствовал того гнева и ничтожности, что маячили проклятьем его жизни целый год. Он насмехался над этим тихо и по-своему, переживая все заново и скрываясь за притворным кашлем от пронзившего грудь ощущения. Еще один осколок его души был утерян, а мысль о втором, третьем и четвертом убийствах вызвала лишь насмешку, когда он вспомнил трупы на полу, что теперь изображали скорбную тишину. Конечно, он запомнил внешний вид бездыханного тела отца, и это еще надолго укоренится в его сердце темным пятном. Но сейчас ему надо было перевести дух, вернуться в дом Морфина, закончить начатое и аппарировать к ней домой, чтобы не вызывать подозрений своим долгим отсутствием. Быстрое Тергео стерло с его одежды остатки крови, избавиться же от пятна крестража было не так легко – внутри Тома немного потряхивало, но надо было снова переступить через себя. Переступив границу зрелых лет, я в темный лес забрел и заблудился… Громкий хлопок раздался в прихожей. … и понял, что назад дороги нет. – Том, – ну, конечно, она звучала обеспокоенно. – Ты сегодня поздно. Когда он увидел ее в этом платье, первое, что пришло ему в голову, это то, как сильно он хотел... разрушить ее. В душе к любви заложено стремленье… Он не мог точно определить, какой это был цвет, но шелковая ткань, обтягивающая ее талию и обнимающая изгибы, дополненная каштановыми волосами, спадающими на обнаженные плечи, отрезвили его. … и все, что нравится, ее влечет, едва ее поманит наслажденье. – Ты прекрасно выглядишь, – сказал он ей, пытаясь скрыть истинные эмоции в своем голосе. Комплимент был встречен нежной, почти беззаботной улыбкой на ее лице. Она передала ему бокал вина и оставила легкий поцелуй на его губах. – Ты тоже выглядишь… неплохо. Сними эти жуткие перчатки, – его девушка прошлась до кухни, возвращаясь на место за столом. Том осушил бокал за несколько секунд, расслабился и потянулся вниз, чтобы стянуть черную кожу с рук. Он закатал рукава рубашки, пока его взгляд в это время блуждал по фигуре в платье, представляя, как скоро она будет прижата к нему, а ее теплое дыхание останется на его губах. «Она узнает, Том», – шептало его сознание. Он проглотил комок, образовавшийся в горле, пока Гермиона, как и всегда по вечерам, практиковала заклинания. Том всегда пристально следил за движением ее палочки, чтобы точно знать, что за Депульсо идет Перикулум, а не Экспеллиармус, способный его обезоружить. Еще в Хогвартсе он испытывал некоторые… трудности во время дуэлей, поэтому довел до автоматизма свою реакцию и навык легилименции, чтобы предугадать действия противника, что стало его преимуществом в бою. Или чтобы скрыть еще один позорный факт из его биографии. Конечно, пришлось немного потревожить своих Рыцарей, которые по вечерам служили скорее пушечным мясом для тренировок, но Том умел убеждать. И угрожать тоже. Никто из них так и не разгадал его маленький секрет. Никто, кроме нее. Способной, надоедливой гриффиндорки, которая раздражала своей вытянутой спиной на парах по Защите от темных искусств и была на удивление непредсказуемой. Он счел ее появление вызовом. И увлекся, возможно, даже слишком. Если их встреча в библиотеке стала его очевидной ошибкой, поскольку ее крайне слизеринский взгляд на некоторые вещи весьма усложнил процесс определения принадлежности новенькой девушки к змеиному факультету, и раньше Том именно поэтому предпочитал ни с кем не общаться вне своей гостиной. То их неслучайные стычки в коридорах, в Большом Зале, во время уроков и даже после он признал своим осознанным выбором. Том увлекся ее дерзостью и умом, возможно, привлекательностью и проницательностью. Но даже она не знала всех его тайн. Ведь простить убийство грязнокровки Миртл в начале этого лета, которое он умело скрыл от всего Замка, она бы не смогла. Не после всего, что Гермиона рассказала ему о будущей жизни. Сначала она доверяла ему, как доверяют другу, чтобы спрятать ощущения страха за принципиальным чувством безопасности. И это скорее было ее выбором, а не внутренним состоянием, что Том прекрасно понимал. Позже он мог сравнить ее чувства с иллюзией, которой можно было добиться с помощью силы воли и надежды. Сейчас она была открыта и уязвима для него, ведь он умерил ту бурю, которая стала ее штилем. Так они стали жить вместе как пара. И все же, влюбиться в нее было его ошибкой. – Я соскучился, – прошептал он ей, оказавшись позади и прижавшись ближе, поднимая ее со стула. Прозвучавшие сейчас слова не были ложью. Пока что. Его губы двигались вдоль ее шеи, и он нежно сдвинул несколько локонов волос вперед. Пальцы прошлись до ее ключиц и она откинула голову назад. Это было… мило – то, какой податливой Гермиона могла быть для него. Его поцелуи опускались ниже, но руки не двигались, чтобы дать ей немного пространства и сфокусировать ее желание. Как бы она ни хотела сейчас повернуться к нему и потянуться к губам за поцелуем, в чем Том был уверен, все движения были бессмысленны, ведь он твердо прижимался к ней со спины, не давая сдвинуться с места. Часть его ненавидела, что она казалась такой непринужденной, когда он поднес большой палец, быстро прикоснувшись к ее нижней губе. Он умел сводить Гермиону с ума всеми возможными способами. И сегодня был подходящий день, пока в его крови еще бушевал адреналин, а клочки разорванной души надо было скрыть за нарастающим возбуждением. Руки Тома проследовали дальше, сжав и приподняв ткань платья выше, что вызвало ее легкий смешок и улыбку. Ее тело практически умоляло его прикоснуться к ней. – Ммм.. Том? – голос был ровным, но почти сразу издал мягкий стон, когда его бедра прижались ближе к ее хрупкому телу. – Выбирай… – его пальцы стали настойчивее, чем губы, и двигались быстрее, пока он представлял, каково это – прижать ее и слушать те звуки, которые она сейчас издавала, заглушая его внутренний крик, – стол или стена? Ответом был вздох. – Значит, стена. Он повернул ее, удерживая в объятиях, и она осторожно прикоснулась к его лицу кончиками пальцев. Как он мог так долго ей лгать? Почему она не могла его разгадать? У него не было ответа. Гермиона очертила языком контур его губ и мягким шепотом утянула в глубокий поцелуй. По его подсчетам их отношения должны были продлиться максимум… месяц. Это было чем-то вроде взаимовыгодного сотрудничества для обеих сторон, подозревающих в чем-то друг друга. Но спустя несколько месяцев он счел это шансом, чтобы позволить своим чувствам взять верх. Они хорошо сработались вместе, даже когда спорили или непреднамеренно вмешивались в планы. Или в моменты, когда их мысли синхронизировались в едином порыве, отчего захватывало дух. Они были почти как две противоположности — совершенно разные, но при этом до невозможности близкие. Их своеобразное притяжение могло рухнуть в любой момент под тяжестью его… секретов, но Том старался об этом не задумываться. Казалось, ему нравилось так играть с ней, блуждая по краю и с нетерпением ожидая ближайшего прыжка вниз со скалы. Это была та слабость, которую он мог себе позволить. Пока мог… Но все это время он оставался сыном дьявола, прямо из глубин ада Данте, пока она была ангелом с чистым сердцем. И если бы у нее был шанс, то он бы дал ей сбежать и защититься от своего демона, поджидавшего в темноте. И снова, какая ирония. Как, черт возьми, ее жизнь дошла до такого? Спать с врагом. Доверять врагу. Любить? Сладкое искушение этого незнакомого для него чувства призывало Тома продолжить и прильнуть к ней, как к сирене, ближе, чтобы успокоить свой и без того находящийся в хаосе ум. Гермиона сделала глубокий вдох, прежде чем запустить руки в его волосы. Температура ее тела пробуждала каждую пору в нем чувствовать себя живым. Игнорируя слабые повторяющиеся эхом мысли, он остановил взглядом на ее лице, отметив глубину карих глаз. Он не знал, сколько прошло времени, может, минута или четыре, прежде чем он отстранился от ее губ. Гермиона закрыла глаза, но умелыми движениями рук расстегнула две верхние пуговицы его рубашки и сняла галстук. Пальцы Тома прошлись по ее подбородку, приподнимая голову выше, чтобы встретить такой необходимый жадный взгляд. Когда она, наконец, открыла глаза и посмотрела на него, его темные зрачки расширились от невысказанной ярости. В его гневе всегда было что-то почти дикое, пока она из раза в раз задерживала дыхание под его рукой, слегка сжимавшей горло. В ней не было страха. – Гермиона, – спокойный шепот мог выдать Тома с потрохами, ведь он немного дрожал. – Продолжай. – Вам невозможно угодить, Гермиона Грейнджер. Вновь утягивая ее в поцелуй, Том снял с нее платье и скользнул губами по телу, оставляя следы укусов и нашептывая что-то грязное на парселтанге. Его ухмылка становилась шире, когда он читал ее мысли, точно зная, как влияет на нее. – Но я не перестану пытаться, – когда он снова заговорил, его голос был необъяснимо низким. Он всегда читал ее как открытую книгу. Но Гермиона никогда не сможет прочитать его. Ее пульс сейчас двигался в отличном от его грудной клетки ритме, а кожа под его руками была такой горячей, что он мог отследить, как повышалась температура, пока он двигался в ней пальцами, а затем подхватил за бедра и прижался к обнаженному телу. Чуть хриплый стон послужил ему согласием. И Том начал двигаться в ней медленными и плавными толчками, которые все сильнее прижимали ее к стене и, скорее всего, оставляли неприятные ощущения и следы на ее теле. Он мог быть жестким и страстным, чтобы заставить ее нежно стонать его имя, пока он продолжал удерживать ее горло в своей руке. Том подавил шипение, когда ее руки поднялись, чтобы остановить его длинные пальцы, но держал их неподвижно, лишь в вопросительной манере изогнув бровь. Спустя минуту он затаил дыхание, сдался и вцепился рукой выше нее, чтобы каждая часть его тела напряглась от магии, удерживающей Гермиону на весу. Длинный толчок – и она откинула голову назад, ударившись ей о стену. Том наклонился ближе к ложбинке у ее ключиц, чтобы лизнуть и попробовать на вкус возбуждение, пока ее спина при каждом толчке царапалась о стену. Он зачарованно наблюдал, как ее бедра крепко обхватывают его, как ее пальцы крепче вцепляются в его локти, пока они дышали в унисон. Медленно. Жарко. И грязно. По мере того, как он увеличивал темп, его пальцы уже впивались в ее бедра, а Гермиона постепенно превращалась в размытое пятно перед его глазами. Именно тогда что-то пошло не так. Девушка в его руках резко и скорее беспомощно опустилась на ноги, посмотрела куда-то вниз и отдернула от него свои пальцы. – Что это? – Том внимательно проследовал за ее взглядом. Кольцо. Блять. – Кольцо. – Кольцо… – то, как она на него смотрела, разбивало в нем всякую надежду. Что-то сейчас в его крови, должно быть яд, черный, густой и маслянистый, стучал по венам. Он был испорчен и уже давно. Это было его рук дело. И каждая капля ее слез нанизывалась, как росинки на паутину в призрачном свете комнаты. Гермиона нервно натянула на себя платье. Том все это время молчал в стороне. Она выжидательно прожигала его темным нечитаемым взглядом и понимала, что сегодня все закончится. Уже закончилось. Они оба играли с огнем, пока вокруг них сгорал мир. Но Том пересек ту черту, которую Гермиона провела для себя несколько месяцев назад. И больше они не смогут вернуться к тому, чтобы стать просто парой влюбленных волшебников. Не после всего. Не после… этого кольца на его пальце. Возможно, потому что она с самого начала знала, что они обречены, ведь знала его лучше, чем кто-либо другой. Но, попав в 1942-й год, Гермиона увидела Тома Риддла другим. Она увидела то, что было скрыто под маской неуверенности, озлобленности и той ужасной тьмы, что скрывалась в его сердце, но оставалась на поверхности. Он коснулся ее руки, грубо притянув ближе. – Отпусти. Его хватка стала сильнее. Он, что – подмигнул ей? Гермиона безуспешно пыталась вырваться из объятий и отстраниться достаточно далеко, чтобы его шепот больше никогда не коснулся ее кожи. – Как думаешь, что будет дальше? – Том, ты делаешь мне больно… – Ты – моя. Думаешь, что сможешь так легко от меня сбежать, м? – Я тебя ненавижу! – О, кого ты пытаешься обмануть, Гермиона. Я тебе нужен. Ты ненавидишь себя, — все в нем сейчас звучало наигранно. – Тогда скажи мне правду, Том. – Я вернул то, что принадлежало мне. – И что это, черт возьми, значит, а? – Я. Вернул. То. Что мое. По праву. – Хватит игр. Просто скажи, где ты был? Что ты с ним сделал? — она отстранялась от него все дальше. – То, что он заслужил. Я убил его. Вот оно. Три простых слова, которые изменили ее жизнь. И теперь она не была уверена, что не ошибалась в нем раньше. Гермиона резко оттолкнулась, призывая невербально свою палочку, и готова была сбежать, не в силах находиться с ним в одной и той же комнате. Ее мир сейчас задыхался. Она побежала в спальню, но прежде чем смогла захлопнуть дверь, Том поставил ногу между дверью и легко толкнул ту вперед. Он поймал девушку одним движением руки. – Пусти меня! – она впервые за сегодня закричала. Гермиона била его спину кулаками и жестко пинала ногами, пока он шел до их кровати. Том бросил ее вниз, опускаясь перед ней на корточки и, когда она попыталась встать, толкнул обратно, прижимая ее весом своего тела. Внутри нее нарастала паника, а слезы застилали глаза. Они уже просто свободно бежали по щекам, пока он не провел по ее лицу пальцем. – Тсс, – прошипел тихо он. – Это пройдет. – Нет. Это не… Он ухмыльнулся, все еще возвышаясь над ней. – Ты меня ненавидишь? – его вопрос звучал так, будто он уже знал ответ. – Ты должна. Он сам признался в этом вслух, хотя глупая часть ее сознания все еще с этим не соглашалась. Его тон не был насмешлив, скорее мягок, будто он пытался успокоить ее как капризного ребенка. Взгляд Тома снова застыл на ней, а огонь практически догорал. Это служило доказательством того, что он воздвиг барьер между ними. Она думала, что поняла его однажды. Что рассказав о будущем, сможет уберечь его от бессмысленных поступков. Она думала, что изменила его. Правда была в том, что Гермиона действительно никогда не знала его так хорошо, как ей хотелось об этом думать. Ей казалось, что она больше ничего не чувствует. – Нельзя всех исправить, Гермиона, – снова стал успокаивать ее Том, чем только сильнее раздражал. – Поэтому ты никогда не говорил, что любишь меня. Потому что тебя уже не исправить? Он просто ей кивнул. – Я не понимаю, как вся эта ненависть уживается в твоем сердце? – Я хотел стать кем-то другим и… – Ты убил его! – она снова повысила голос. – Ты убил собственного отца, чтобы ему отомстить, создал крестраж, кстати, какой уже по счету? – ее глаза нервно метались по комнате. –  А после ты заявился домой, чтобы трахнуть меня. Боже! – ее пронзило осознание. – Мне надо это с себя смыть! Пусти. Отпусти меня! Еще одно невербальное заклинание, на этот раз Агуаменти, окатило ее холодной водой с головы до ног. – Придурок! – Стала чище? – он звучал намного враждебнее, чем минутой раньше. Она шумно выдохнула и взяла себя в руки. Раз он хочет поговорить, то они поговорят. – Это пустая трата самого себя, Том, – начала Гермиона. – Я просто… я не понимаю, чего тебе не хватало? Власти? – Я просто забрал свое. – И чем все это закончилось? Что будет дальше? – Будет июль. – И все? – И все, – разговор казался ей бессмысленным. И эта боль в его взгляде. В ней что-то было… Не привыкай к человеку, Гермиона. Иначе погибнешь от боли, когда он тебя оставит. Его преимущество было в том, что это он ввел тебя в заблуждение, а ты была слишком чувствительна. Независимо от того, когда случилось бы их расставание, она успела отдать ему часть себя и осталась с чувством горького разочарования и предательства. Она знала, что ее сердцу понадобится больше времени, чтобы принять то, что уже известно ее разуму. – Хочешь уйти? Уходи, – конечно, сегодня был день, когда Том читал ее мысли. День пролетел, как быстрое мгновение… Том вознес ее на вершину и с гордостью заявлял, что она его, так легко привязав к себе. И сейчас он видел, как остро она желала, чтобы он остался, даже если был ей уже не нужен. … и я в слезах опять спускаться стал из мира света в мир грехопаденья, где смрадный воздух жаром трепетал. – Я не лгал о том, что чувствую к тебе, – его глаза кричали о чем-то, что ей уже было не разобрать. Ложь. Гермиону одолевало чувство вины, стыда, отвращения и ненависти к себе. На самом деле это было даже больнее, чем быть преданной, ведь он разрушил ее доверие. Обман его заключался в том, что мог глубоко ранить только ее. Все так... запуталось. Среди многих ошибок в жизни, которые с ней произошли в будущем, прошлом и настоящем, оказалась только одна, которую она считала самой глупой. Этой ошибкой был Том Риддл. – Мне все равно, – ответила она через мгновение. Верила ли она в их счастливый конец? В реальном мире его не бывает. – А если я умру? – Том медленно вложил в ее ладонь свою палочку. Он продолжал давить на нее, что было в его духе, а она просто не понимала, чего Том добивался. Гермиона молчала. Он наносил ей глубокие раны и оставлял шрамы, сохраняя такое убийственное сейчас спокойствие и предлагая что? Убить себя? До неё стало доходить осознание того, что она видела знаки, но пренебрегала ими раньше. Она сама позволила им сгореть, а теперь он предлагал ей отнять у него одну из жизней. А может и несколько. – Я не люблю тебя, – он закрыл глаза, потирая пальцами переносицу. – И не любил. Ты сама хотела, чтобы я оставался рядом. Ты меня таким создала. Не так ли? – Замолчи… – Прими это, Гермиона, – нервы сдавали его с потрохами, и он закричал, вцепившись ей в руку. – Посмотри на меня! Я убил его! И убил ту девчонку в школе. Я сделал то, что ты мне рассказала. Но намного идеальнее. У меня был план, – он протянул к ней дрожащую руку, собирая слезы в уголках глаз, и опустил вниз, напоминая про палочку, зажатую в ладонях. – Нет, Том… – шепот сдавливал ее горло. – Я тебе не позволю… Позволь… мне помочь тебе? Он приложил ладонь к ее щеке, будто в последний раз, а ее глаза отчаянно пытались найти ответы. Парень, которого она когда-то полюбила, смотрел на нее сквозь неестественную тюрьму, в которую сам себя загнал, умоляя сейчас спасти его душу. – Слишком поздно… – он закрыл глаза, и его голос снова дрожал. Том встал и отошел в конец комнаты. – Разве ты не видишь? Меня уже не спасти. Меня создали прежде твари сущей… – Мы могли бы… … но после вечных, и мне века нет… – Нет никаких мы, Гермиона. Я сам по себе. Оставь надежду всяк, сюда идущий. В тот момент Том решил, что если… когда она уйдет, то его душу будто пронзит насквозь ножом. И то сладкое чувство, что бежало по его венам, снова станет для него пыткой. Ему надо было вывести ее из себя, чтобы она смогла сотворить заклинание. И тогда он пошел ва-банк – Том вторгся в ее сознание, прокручивая картинки сегодняшнего вечера и приоткрывая свои мысли о том, какое удовольствие он от этого получал, лишь немного его приукрасив. Мысли были отрывистыми и смешивались с воспоминаниями ее рук на его теле, его в ней и отдаленных всполохов видений еще со времен Хогвартса. Он показал, как убил девчонку, как заметал следы и как целовал Гермиону после всего. – Я не любил тебя, Гермиона, – снова вторил он. – Ты просто была… подходящей. Похожей на меня. Слишком похожей. Мы могли бы изменить мир. Но я не люби… – Не надо… Не… говори этого снова. Она подняла руку вверх и, резким движением кисти вычерчивая правильные линии, произнесла его вслух. На этот раз ему не надо было угадывать. Ярко зеленый луч стал первым оттенком, который Том все же увидел в своей жизни, и последним заклинанием, отправленным прямо в его сердце.