Watercolor

Чонину очень нравится наблюдать за тем, как Хёнджин рисует, сидя за мольбертом в ранее белоснежной длинной рубашке, на которой разноцветными бутонами расплылись пятна краски. Каким-то образом та умудрялась попасть даже на локти и плечи недоумевающего от этого Хвана, что вызывало тихий смешок со стороны младшего. Его всегда веселил удивлённый взгляд блондина, когда тот обнаруживал всё новые испачканные акрилом места, вплоть до нечаянно замазанной родинки под глазом, которую так любил целовать Чонин. Впрочем, он любил целовать всего парня – в особенности налитые кровью губы, что от языка и зубов Яна становятся ещё более пухлыми и притягательными. После таких длинных поцелуев Хвану обычно долго не удаётся восстановить дыхание, отчего его взъерошенный – младший в порыве страсти часто не замечает как невольно зарывается пальцами в чужие волосы – вид ещё больше заводит юношу, вынуждая продолжить их вечер уже на кровати. Конечно, потрахаться – Хёнджин всегда легонько похлопывал Чонина по губам за такие слова, будто они не занимались сексом уже достаточно долгое количество времени, чтобы без стеснения говорить о своих предпочтениях и фетишах – парни могли в любой части квартиры, но опыт показал, что удобнее всего делать это всё-таки на мягком застеленном матраце: диван потом практически невозможно почистить, стенка, редко служащая опорой, почти до крови натирала кожу спины, а твердый кухонный стол был не самой лучшей поверхностью для подобных занятий, напоминая о себе болью в суставах и мышцах на следующий день. Светлые простыни с редким вкраплением цветастой краски – младшему порой казалось, что во всём их доме не осталось ни одного предмета, на котором бы она не побывала — приятно холодят кожу, когда Чонин распластывается на ней, предварительно сняв ненужную сейчас футболку. Хёнджин сразу же оказывается сверху и, начиная осыпать тело возлюбленного влажными поцелуями, попутно пытается справиться со всё никак не поддающейся молнией на брюках. Ян тихо смеётся, то ли от ситуации, то ли от щекотящей его шевелюры старшего, но на помощь приходит, ловко поддев язычок и пуговицу длинными пальцами. А Хвану в голову лезут не самые приличные воспоминания того, как Чонин растягивает себя, вводя их по самые костяшки. Смазка с химозным запахом вишни, кажется, никогда не надоест им, став в какой-то степени небольшим ритуальным атрибутом их повседневной жизни. Её требуется немного, но Хёнджин всегда выливает на руки больше необходимого, чтобы сделать подготовку для младшего намного более комфортной. Тот готов с этим поспорить, ибо Хван порой чересчур долго растягивает процесс, заставляя Чонина красиво изгибаться на постели и умолять наконец-то вставить ему, потому что уже невмоготу терпеть. А Хёнджин просто не может оторвать взгляда – и губ – от подрагивающих бёдер и прекрасных тазовых косточек, так и манящих, чтобы их укусили. Но он этого не делает: знает, что для парня это уязвимое и слишком чувствительное место, оставлять укус на котором будет самой настоящей пыткой. Вместо этого старший совсем легко целует их, почти не касаясь, отчего по телу под ним уже проносится дрожь. — Хочу тебя нарисовать, — в слух мыслит Хван и шепотом опаляет горячую кожу. Чужая рука слишком привычно зарывается в его отросшие волосы, а он может думать лишь о том, как скоро закончится его блокнот, отведенный лишь для рисования этих длинных пальцев и мягких ладоней. Чонин на влюбленный взгляд смотрит смущённо, заставляя себя не прикрываться и не сдвигать ноги. — Снова? — Его портреты, казалось, находились по всей квартире и студии старшего, что очень ему льстило, но порой это заставляло краснеть и прикрывать лицо руками. Однажды Хёнджин удосужился с совершенно искренними влюблёнными мотивами запечатлеть абсолютно голого Чонина, срисовав с натуры, пока он спал, и это было даже намного более смущающе, чем язык Хвана в нём. Картина осталась завернутой в большой лист пергамента и отложена к другим личным работам художника, ибо тот не хотел, чтобы она попалась на чужие глаза. Ян никогда не признается, что изредка, когда один дома, он аккуратно разворачивает обёртку и завороженно смотрит на мастерски выведенные кистями очертания своего лица и тела. — Мне никогда не будет достаточно, — Хёнджин напоследок неожиданно проводит языком по члену юноши, вынимая пальцы и принимая сидячее положение. Чонину сквозь дрожь от чувствительности хочется притянуть его к себе и поцеловать, пока воздух в лёгких не закончится. Чужие губы слишком сладкие и пухлые, из-за чего юркий язык и белые зубы чересчур увлечённо терзают их, но старший не против – ему нравится и он готов целоваться с возлюбленным вечность. Чонина хотелось рисовать снова и снова: в разных стилях, палитре, композиции. Хёнджин думает, что никогда не сможет передать его красоту, как бы ни старался и какими бы навыками не обладал – этого не может сделать никто, даже самые известные и талантливые художники. Чонин думает, что Хёнджин и сам есть искусство со своими влюбленным взглядом, милой родинкой под глазом и губами, что постоянно хотелось поцеловать. Первое проникновение совсем не болезненное, как это рассказывалось в прочитанных Чонином в подростковом возрасте книгах. Уж точно не с Хёнджином – тот аккуратный и до трясущихся ног медленный, но Ян и любит его за это. За заботу, проявляющуюся абсолютно всегда; за посвященные ему картины, которыми обставлена большая половина каждой художественной выставки; за испачканные краской длинные светлые рубашки, одну из которых он нагло сворует на следующее утро и будет ходить по квартире, дразня этим старшего. Хёнджин с каждым толчком входит всё глубже и немного ускоряет темп, а Чонин способен лишь на то, чтобы вцепиться ногтями в крепкую спину и смазанно проводить губами по щеке парня, прищурив взгляд и выдыхая раскалённый воздух при движениях. Чонин любит утыкаться носом в острую ключицу словно маленький зверёк и вдыхать слегка душный, но такой нужный сейчас воздух, при резком попадании в организм которого идёт кругом голова. Невольно хочется подметить, что от Хёнджина пахнет красками. Не новыми, только что купленными в магазине и открытыми, от которых веет неприятной и кружащей голову химозностью, а особыми красками. Чонин никогда не мог понять какими именно, но точно знал, что такой запах имеет только Хёнджин и его работы. Хван опускает голову чуть ниже, начиная вылизывать языком ключицы и одной рукой без применения силы слегка приподнимает голову юноши, чтобы открыть доступ к шее, раскрашенной почти зажившими метками и засосами. Ян что-то недовольно мычит, когда его отрывают от лица Хёнджина, но в следующую же секунду громко стонет от попадания по простате, откидывая голову самостоятельно и сильнее сжимаясь. У обоих звёзды перед глазами и Хван не уверен, что они оба протянут долго. Чонин вообще ни о чём, кроме парня над собой, думать не может, поэтому не успевает предупредить о том, что вот-вот кончит. Лишь по привычке прикусывает ребро ладони, почти неслышно изливаясь себе на живот и вздрагивая. Хёнджин в такие моменты хочет сравнить его с милым лисёнком, что прячется за своей лапкой. Он, впрочем, всегда был милым, в своих больших свитерах или рубашках своего парня. Хван выходит из горячего тела, спуская в кулак и целуя младшего в куда-то в районе рёбер, почти пачкая подбородок в чужой сперме. Он бы запросто мог сейчас вылизать Чонина, но знает о его сверхчувствительности после оргазма и что тот не готов ко второму заходу. Хёнджин радуется слабой улыбке, которую так и хочется запечатлеть на очередной картине, но он сдерживается и тянется к прикроватной тумбочке за салфетками, чтобы вытереть их. По-хорошему им нужен полноценный душ и смена постельного белья, но уставший после восхитительного секса младший вряд ли сможет встать с кровати и тем более стоять некоторое время под струями горячей воды, даже при скользкой стенке в виде опоры. В итоге, как только парень устраивается рядом и укутывает их вдвоём в одно одеяло – Хёнджин часто забывает закрыть окна, которые открывает во время работы, чтобы запах красок хоть немного выветрился и не был таким едким – Чонин обхватывает его руками и ногой, ёжась от прохлады и пытаясь обнять горячее тело ещё сильнее. Теплая улыбка сама собой расплывается на губах, заставляя сердце трепетать, а пожелание сладких снов прозвучать совсем тихо.