Хроники Мондштадта

Этой ночью Кайя долго не спит. У него нет на это особых причин, просто его мыслей слишком много для того, чтобы успеть обдумать каждую всего за день. Днём у него просто намного больше вещей поважнее. И то, о чём он думает, тупо глядя в потолок, лёжа в кровати — это то, почему сегодняшнее сражение было менее продуктивным, чем он ожидал. Это мягкая форма того, как это можно назвать, но… он просто не хочет произносить этого снова, даже если только в своей голове, ладно? Итак, они с Джинн были главными стратегами. Ладно, это он был главным стратегом. Пока Джинн, грамотно распределяя свои полномочия, заботилась о том, чтобы их план вступил в силу, Кайя был тем, кто его разрабатывал, потому что Джинн доверяла ему. И это было много на чаше его весов ответственности, которые всё ещё были у него внутри на самом деле, даже если весь день после того, как его план потерпел несколько крушений, он изо всех сил старался заставить себя думать, что это не так. Но это не значило, что он собирался оскорблять память трёх погибших юных рыцарей тем, чтобы хотя бы не выглядеть так, как он реально себя чувствовал по крайней мере на момент их смерти. Потому что каждый заслуживает уйти с честью, и каждый из них стоил слёз их товарищей и Кайиных извинений перед их родителями. И Кайя не первый раз оказывался а подобной ситуации, разумеется, кто-то умирает. Ведь каждый день кто-то умирает, правда? Это просто военная обыденность, то, что Смерть ходит с ними об руку по полю боя, но… не тогда, когда это под твоей ответственностью. Не тогда, когда это новый пункт в списке имён твоего маленького — или не очень — кладбища. Кайя проходил это уже не раз, но каждый раз он говорил себе, что это последний. И вот они снова здесь. У него не было времени реально взвесить это или принять действительность. Сначала он должен был закончить с остальными, теми, кто выжил, потому что он чёртов капитан, потом — сказать все эти вещи, которые хотели бы слышать родители этих парней, а ещё позже — успокоить Джинн, тихо плачущую над тремя неподписанными свидетельствами о смерти и одним незавершённым отчётом о дне в целом, что ещё более больно, потому что… они были живы весь этот день до того, как… — Это происходит каждый день, Кайя, — губы Джинн дрожат, и её голос слаб. — Я каждый день подписываю бумаги о чьей-то смерти, я… — Т-с-с, ты не виновата, — тонкий плед ложится на плечи Джинн также легко, как руки Кайи, хотя во всём этом чувствуется напряжение — в его руках, в её плечах, в воздухе, в том, как он говорит. — Я не… я не говорила, что я да, но я просто… Всё равно, я не могу не… — …не винить себя, да. Я понимаю. Тебе не нужно говорить это вслух. — Джинн моргает, и с её ресниц срывается почти растерянная слезинка. Она уже открывает рот, но: — Я действительно понимаю, прежде, чем ты что-либо скажешь. Джинн морщится, и её лицо такое измученное. — Ах, Кайя… Она тычется ему в руку, и плед немного сползает с одного её плеча. Кайя заботливо подтягивает его назад, чувствуя, как намокает рукав его рубашки, и больше они ничего друг другу не говорят. Кайя гладит её по волосам, пока она не успокаивается, и затем, держа её ладонь в своей, выводит три ровных подписи на документах её рукой, а потом тихо уходит, оставляя её, уставшую и благодарную, смотреть ему вслед с такой смесью нежности и горя, что ему кажется, что он задыхается. Но эту неприятную часть дня, когда у него таки появляется время, а сон не слишком снисходителен к нему, чтобы прийти так просто, Кайя вынужден сносить молча, сжав зубы — потому что дома его родные люди, он не будет будить их ни одной из своих мыслей. Даже если то, что кричит в его голове, почти доводит его до истерики, заставляя захлёбываться в собственной вине. Так что он просто… пялит в потолок, внушая себе, что станет лучше. Даже когда он знает, что лучше не станет никогда, потому что, ну… никогда не становилось. Он просто проснётся и пронесёт в себе чуть больше тяжести за всё это в свой новый день. И на следующий это станет немного больше. Как и на послеследующий. И так каждый день. Вместе с новыми свидетельствами о смерти, подписанными дрожащей рукой Джинн, всё чаще — с его помощью. И он накрывает одной рукой глаза, пока другой ударяет по кнопке электрического ночника (подарок Альбедо. Это было непрактично, каждый раз таскать с собой обычный, со свечой за запотевшими стёклами, в то время как маленькая светящаяся звёздочка легко помещалась даже у него в кармане. Альбедо выглядел почти смущённым, когда его губы, которые улыбались гораздо меньше, чем глаза, вытянулись в тонкую ниточку, тогда, когда он протянул Кайе буквально светящуюся звезду, объяснив только, как включить её — таинственно голубой свет — и как выключить. И больше ничего. Но ему и не нужно было ничего говорить, потому что они итак всё понимали. Ну, знаете, внимание. Когда кто-то обращает внимание на такие вещи, связанные с тобой, это становится ценным). Щёлк. Свет. Щёлк. Тьма. Щёлк. Его рука замирает. Он поджимает губы и жмурится, чтобы свет не просачивался сквозь его пальцы и не рябил кругами под веками. Щёлк. В комнате темнота, но очевидно, что что-то раздражает его глаза, тогда как ничего не может этого делать. Он ведь выключил свет. Но он просто не может признаться себе в том, что его глаза могло жечь по причине слёз в них или что-то в этом роде, так что он проверяет. И в комнате и правда темно. Но из-под двери действительно виднеется полоска белого света — такая, что он может различить очертания своей глазной повязки на тумбе. И затем, окончательно сев на кровати, Кайя слышит тихие, но немного подпрыгивающие в какой-то особой манере шаги. И эта походка во все времена была только у одного человека, которого знал Кайя, потому что, ну, как много вы знаете людей, которых вообще можете узнать по шагам? И да, это на самом деле немного, и это ещё легче, когда ты знаешь эти шаги с того момента, как они были намного меньше, громче, с того момента, как эти шаги были детскими и точно так же шаркали по коридору, как сейчас. И Кайя улыбается, когда слышит, как они обрываются у его двери. Он мысленно считает: один, два и… — Братик Кайя? Три. И он ожидает этого, когда личико Кли неловко просовывается внутрь, потому что он знает её. Он склоняет голову к плечу и улыбается ей. Кли ничего не спрашивает и улыбается в ответ, проскальзывая в комнату. Она усаживается на его кровати, пока он, подперев рукой щёку, выжидающе смотрит на неё. Кли громко втягивает в себя воздух, и её щёки немного наливаются смущённым румянцем, когда она смотрит на него с этим своим странно восторженным выражением в глазах. Она теребит себя за концы волос и становится похожей на ту маленькую девочку, которая не решалась сообщить ему, что она в чём-то провинилась; становится похожа на ту маленькую девочку, которой она была совсем недавно. Кайя тихо смеётся от того, как тепло разливается в его груди. Он спрашивает: — Что? Кли улыбается так, что уголки её губ немного подрагивают в сдерживаемом смехе, и она шепчет, будто секрет: — Лиза сегодня отдала мне целый пакет конфет! — Кли эмоционально всплёскивает руками, и её глаза так ярко сияют, когда она говорит, но потом она внезапно тушуется и бурчит немного виноватым голосом: — Ну, и я думала, что съем их все сама… — Кли. — Ну, я правда так люблю именно эти конфеты! И я немного пожадничала… Кайя добродушно, фыркает, потому что… он называл её взрослой девочкой, знаете. Кли сжимает пальцами юбку ночного платья, когда Кайя смеётся, и на её лице отражается немного возмущения, но она быстро отходит. — Ну, по крайней мере, я сейчас зову тебя пить чай с моими любимыми конфетами! Кайя улыбается ей, всё так же устало подпирая рукой щёку. — Искорка, ты видела время? — Но ты не спал! У тебя ночник мигал. И он не может ничего ей возразить. Потому что: — Ну, это правда. Кли кивает и продолжает: — Я поэтому и пришла — видела, что ты не спишь, а мне ну очень хотелось попить чай именно сейчас, понимаешь? — И одна ты, конечно, не можешь, — Кайя не пытается отказаться, ему просто так весело, когда он может видеть её такой наивной и простой, будто она никогда не взрослела, будто столько ужасных вещей никогда не происходило; тогда он может притвориться, что всё в порядке, потому что это делает легче, знание того, что что-то не меняется никогда. Это внушает ощущение постоянства и, в связи с этим — спокойствия. Насчёт всего. — Конечно же, нет! — восклицает Кли будто самую очевидную вещь на свете. — В общем, ты хочешь устроить пирушку со мной, но это только потому, что сама ты не сможешь съесть все свои конфеты, но ты всё ещё слишком жадничаешь для того, чтобы делиться с остальными, да? — Кли вспыхивает, но в этом всё ещё больше негодования, чем смущения. — Как не стыдно, Кли… — Я не!.. Кайя снова смеётся, немного запрокинув назад голову. — Я шучу, Искорка. — Бе, — Кли показывает ему язык и соскальзывает с кровати. — Ну ты идёшь или нет? — Когда бы я посмел отказаться от сладкого? Кли улыбается и выскакивает за дверь, пока Кайя со вздохом встаёт за ней. Ответная улыбка всё ещё играет на его губах, когда он напоследок касается ночника. Щёлк. Его улыбка меркнет вместе со светом. Щёлк. Кли зовёт его из кухни. Щёлк. Он выходит из комнаты. И они сидят до поздней ночи, поедая конфеты, и смеются над абсолютно нелепыми вещами, тихо и уютно. Это не значит, что он так быстро оправился или что он несёт и чувствует меньше ответственности за это, но он всё ещё может ласково улыбаться своей самой лучшей девочке, пока она шуршит фантиками, комкая их в шарик в своих ладонях. Кли выглядит такой вписывающейся в этой кухне, в этом приглушённом белом свете малой лампы, на стене над часами, показывающими три ночи, что это ощущается так, будто её голос — часть самой комнаты, когда она, немного грустнея, всё же спрашивает его, пропуская в свой голос немного усталости: — Братик, ты в порядке? — Да. — Он отвечает ей не задумываясь, но только потому, что он искренне верит в то, что он должен быть. Но он так же испытывает эту потребность быть с ней честным, поэтому когда в его голове это перестаёт казаться таким уж искренним, он добавляет: — Я буду. — И смотрит на неё с нежностью. Кли улыбается, и это ощущается правильным. В конце концов они будят Альбедо, даже если сейчас они не разговаривают (и Кли ничего у него не спрашивает, она просто здесь, и он благодарен ей), и даже сам алхимик не знает точно, был он разбужен светом из кухни, или это просто что-то, что незримо присутствовало в их доме какое-то время после того, как Кайя принёс это сегодня вечером, но оно, так или иначе, немного давило на него, так что он улыбается им обоим, когда молча наливает чай в свою любимую зелёную кружку и подливает кипятка в их кружки, садясь рядом. Кли протягивает ему конфету, и Альбедо целует её в лоб, забирая сладость из её раскрытой ладони. Кли фыркает, и это мило, потому что они все знают, что она любит это, и делает так просто из вредности. И тогда на кухне также появляется Беннет, и это окончательно становится похожим на семейные посиделки, когда в итоге они все пьют чай и не жадничают (Кайя всё ещё бросает на Кли хитрые взгляды, потому что он видит, что она до сих пор смущена, и это смешно), делясь друг с другом конфетами. И когда за окном светлеет небо, а их стол весь в разноцветных фантиках и шариках из них, которыми Беннет с Кли немного лениво перекидываются с разных концов стола, это возвращает Кайю к пониманию того, почему он называет этих людей родными. Почему он всё ещё возвращается домой, даже когда это очень тяжело, даже когда ему так хочется сложить с себя всю ответственность, никогда не выводить подписей на чужих свидетельствах о смерти, никогда не быть тем, кто является опорой — у него есть, на кого может опереться он. И это не то, за что Кайя чувствует себя виноватым. В конце концов, ему не нужен ночник рядом с ними. И они засыпают, сбившись в кучу, на диване, и каждый из них спит спокойно.