Палатинский Феникс в Вестеросе

      Первый варп-переход в реальное пространство звёздной системы Лаэран, к которому позднее будут отсылать архивные когитаторы в качестве преддверия кампании по приведению единственной обитаемой планеты к Согласию, был совершён приблизительно на двухсотом году Великого Крестового Похода. Это было славное время подвигов и героев, ощущения причастности к чему-то большему, чем пустое прожигание жизни. Единые в своём стремлении, люди обращали взгляды к новым рубежам. Все чувствовали, что близится день, когда необходимость в войнах и борьбе исчезнет навсегда, под властью Того, Кто действительно знает, как привести людей к процветанию.       И Третий Легион, ещё совсем недавно распрощавшийся с братьями из Лунных Волков, начал молниеносные операции по объединению человеческих цивилизаций.       Разбросанные по звёздам флоты Империума постепенно отдалялись от звезды, согревавшей колыбель их расы, расширяя границы государства до невероятных масштабов. Одно из таких военных формирований — а именно выкрашенная в царственный пурпур и увенчанная Аквилой Двадцать Восьмая Экспедиция — достигло региона космоса, находящегося в области, известной имперским картографам, как Восточная Окраина.       Информация о существовании системы Лаэран была выявлена в ходе дотошного изучения древних дата-носителей мира-кузницы Тигрус, расположенной в нескольких переходах по Имматериуму от неё.       Приняв во внимание все факты, примарх Фулгрим решил, что Лаэран может стать потенциальной опорной точкой маршрутов между Сигнус Праймом и Тигрусом, а при возможном наличии враждебной ксенорасы или неизвестной ранее ветви человечества — серьёзной угрозой для путей снабжения авангарда Похода.       Проследив за укреплением имперского режима на 28-3, пополнив ресурсы, основные силы были отозваны с поверхности. Зазвучали сирены, в ангарах приземлились последние челноки, нёсшие с собой бесчисленное количество оружия и боезапасов, экипаж занял свои места и Двадцать Восьмая Экспедиция начала удаляться от окутанного смогом оранжевого шара, отправляясь к новым завоеваниям.       Был устроен пир в честь грядущей победы, как того требовали традиции Детей Императора, а затем, примерно в то же время, и созван военный совет, ставящий целью определить в общих чертах действия при обнаружении посланными вперед разведчиками жизни. После легко одержанной ранее Третьим Легионом победы, многие капитаны, ещё не усмирив бушующую в жилах лихорадку триумфа, настаивали на ведении максимально быстрой кампании — это упрочило бы положение Детей Императора в глазах других, уже давно самостоятельно ведших войны, легионов. К сожалению, среди данных Тигруса не нашлось никакого упоминания о поверхности Лаэрана. Несмотря на этот прискорбный факт, офицеры мобильных соединений, у которых в запасе имелись скоростные гравициклы, ужесточили режим тренировок. Они справедливо полагали, что для достижения быстрой победы Легиону понадобятся именно они, как это и было во многих прочих кампаниях. И так в самом деле было бы, если эта планета была похожей на предыдущие.       После кратких сводок разведчиков всё стало ясно. Лаэран представлял собой океанический мир, над водами которого парили некие структуры, которые за неимением других слов назвали «атоллами». В очередной раз собравшийся военный совет определил, что именно контроль над ними и будет являться ключевым пунктом в приведении Лаэрана к Согласию военным путём; уничтоженные населяющими поверхность ксеносами через несколько часов после сканирования ауспиком и доклада разведывательные корабли Империума стёрли всякий шанс на милосердие в глазах Астартес.       Тем не менее, выражались робкие предложения о протекторате этой развитой цивилизации, так как на военную кампанию ушло бы слишком много времени и сил. Примарх, услышав эти слова, громогласно заявил: «Лаэран будет покорён через месяц!».       Этим словам, как и иному сказанному на собранию в Гелиополисе, пришлось войти в историю и быть записанными летописцами. Главный навигатор «Гордости Императора», также присутствовавшая на совете, скорее просто по причинам уважения владыки Легиона к её должности, через долгое время после того, как эта фраза была произнесена, признавалась, что вздрогнула и почувствовала нечто роковое в ней. Смутными предостережениями она поделилась с другими навигаторами, связанными с ней родственными узами, но они сошлись на том, что скоро они просто весело посмеются все вместе над этим.       Первыми на поверхность планеты были посланы доблестный капитан Соломон Деметер и Марий Вайросеан, вместе со своими ротами, для проведения, как выразилось командование, «разведки боем». Деметер был идеальным кандидатом на эту роль: сыграли его отвага, послужной список и непомерная страсть к импровизации на полях сражений. Вайросеан же во всём, кроме храбрости и заслуженных почестей, был противоположностью своему товарищу, демонстрируя абсолютную дисциплину и выполнение постановленных задач, благодаря неукоснительному следованию доктринам Легиона. Этот дуэт должен был уравновешивать друг друга.       Некоторые другие капитаны, вроде известного Юлия Каэсорона, выразили желание присоединиться к своим братьям в битве против чуждой расы. Фулгрим отринул их доводы, объявив, что соблюдет все формальности и церемонии перед началом полномасштабной высадки, дабы показать остальному составу, что с их мнением считаются.       Народ, звавший себя лаэрами, обладал довольно странной физиологией и был также мерзок, как любой враг, встреченный Крестовым Походом во время своего победоносного шествия. Влажная и слизистая кожа покрывала их змееподобные тела, насекомоподобные головы блестели парой фасетчатых глаз, а вооружение было способно пробить керамит и действовать против воздушных единиц техники с пугающей эффективностью. Подобными технологиями сразу же заинтересовались техножрецы Марса, отмечавшие довольно странный факт, заключавшийся в том, что не было выявлено ни одного контакта лаэр с какими-либо правительственными инстанциями — тогда было выдвинуто более скептическое предположение о том, что оборудование Империума не в состоянии выявить способ коммуникации, впрочем, это так и осталось неподтверждённым домыслом — но зато было чётко определено, что у них имеется единая культура, элементы которой идеально идентичны во всех уголках этого мира, религия. Пожалуй, если бы не чуждая природа этой расы, то последним фактом можно было восхититься, ведь он свидетельствовал об их абсолютной слаженности.       В конце концов, примарх, вновь собрав всех хоть сколько-то значимых лиц в Гелиополисе, огласил о начале новой войны. Тогда же он и постановил, что возглавит последнюю и решительную атаку на храм, к которому постепенно стягивались все выжившие лаэр с разных участков военных действий.       Так началось Очищение Лаэрана — событие, изменившее ход истории легиона.       После охвативших всю планету боёв — хотя подобная фраза не способна в полной мере передать масштабы и ярость последовавших операций — как и предсказывал примарх, остатки наземных сил лаэр собрались для финального боя на одном атолле. Некоторые капитаны, склонные к независимому мышлению и осмелившиеся произнести это, замечали, что концентрация сил на других участках фронта могла бы заставить создать линии ещё более ожесточенного сопротивления, заставивший бы прорыв увязнуть на долгое время в телах мёртвых космодесантников. Самым сильным голосом среди этих командиров стал Веспасиан. Лорд-командующий прямо заявил о том, что столь неуместное тактическое решение со стороны ксеносов, которое обязательно приведёт и к стратегическому провалу всей обороны планеты, должно быть рассмотрено со всей тщательностью.       «Вероятнее всего», — говорил Веспасиан, — «эти ксеновыродки что-то приготовили для нас.».       Он предложил, пускай и с некоторым отвращением в его спокойном голосе, затопить последний храм огнём фосфекса, дабы положить конец и лаэр, и предупредить потенциальный коварный замысел чужаков. Лорд-командующий подчёркивал, что в масштабах целой планеты один атолл, который станет непригодным для жизни, не станет особенной потерей для Империума.       Примарх выслушал доводы Веспасиана, но санкционировал только орбитальную бомбардировку, определённо уничтожившую бы инфраструктуру, но сохранившую бы достаточное количество ксеносов. Жажда славы и всеобщего признания жили в сердце каждого сына Императора, и они теперь захватили Фулгрима, прожившего слишком долго в тени своих братьев. Он не был намерен отдать свой триумф никому другому.       Итак, девять сотен транспортных челноков и десантных кораблей поднялись с захваченных атоллов в час захода солнца. Военные историки архивов Терры, имевшие доступ к некоторым отчётам Легионес Астартес, впоследствие станут называть это скопище одной из самых крупных воздушных армад в истории Великого Крестового Похода. С земли могло показаться, будто всё небо затягиваются металлическими волнами, ловивших лучи уходящей звезды, и огнём ревущих двигателей.       Строго рассчитанные запуски «Грозовых Птиц» и «Громовых Ястребов», с учтённым при этом расстоянием атоллов от Храма и возможных погрешностей при взлёте, были необходимы для единой атаки на последний оплот врагов.       Возглавила атаку «Огненная Птица», стартовавшая с флагмана. Окутанный пламенем, личный штурмовик Фулгрима прочертил шлейф в сине-фиолетовом небе, устремившись впереди всех прочих, подобно сияющей комете.       На внутренних переборках этого величественного транспорта — «Огненной Птицы» — угнездилось множество мозаик и чудесных узоров, сплетающихся в картины, сюжет которых зависел от угла, с которого человек на них смотрит. Мрачный Мортарион, однажды заметивший украшения, которые не были редкостью в III Легионе, сказал, что войны выигрываются керамитом и сталью, а не позолотой.       «Тот, кто не ценит красоту — не способен оценить в полной мере значимость того, что наши клинки защищают.», — был ответ.       Мысли о Повелителе Смерти нагнали на Феникса раздражение. Он повернулся к иллюминатору, раздумывая — не всерьёз, скорее просто чтобы занять свой ум — как долго им лететь. Показавшиеся за бронестеклом янтарные руки солнца блестели за испещрявшими небо следами машин Легиона. Их сигнальные огни казались рубинами в затейливой работе демиурга, для которого и война, и смерть — постановки в великой пьесе жизни. — Мой господин, — протрещал в воксе голос пилота, — мы приближаемся.       Примарх кивнул, хотя и знал, что жест останется незамеченным. — Прекрасно, — пробормотал он.       Фулгрим был облачён в аметистовую броню, пестрившую сложной символикой легиона, перенятой у народов Кемоса. На груди раскинулась Палатинская Аквила с расходящимися молниями; орёл сжимал в своих когтях сияющий рубин. Наручи были выполнены в тёмном серебре, украшенные спиральными узорами. С плеч ниспадал плащ, скреплённый на плече брошью в виде символа легиона. Золотое орлиное крыло, плавно поднимающееся с левого наплечника, оттеняло острые черты его бледного лица. Белоснежные волосы были заплетены в замысловатые косы. Длинные — пурпурные в тёмном океане — глаза примарха рассеянно пробежались по внутреннему убранству короля.       Он почувствовал, что «Огненная Птица» приземляется и надел украшенный крыльями шлем, встал, прошагал к трапу. Спустя мгновения, когда трап опустился и на месте металла возникли краски мира, замигали идентификационные руны. Линзы подстроились под освещение. Шлем начал воспринимать шум битвы и выстраивать более точные руны наведения.       Примарх неспешно вышел из тёмного чрева штурмовика, окинув взглядом поле боя.       Грандиозность военного замысла невольно поражала. Все силы оказались задействованы в этой атаке. Роты наступали. Вспышки разрывали крадущийся с окончанием дня мрак. Вздымались шёлковые штандарты. Легионеры встречали свирепостью и жестоким натиском защитников Храма. Раздавались взрывы, крики и команды, капитаны подбадривали солдат, апотекарии оттаскивали раненных в укрытия. Пробуждённые ото сна в недрах кораблей дредноуты прикрывали своих братьев, могучими ударами разя лаэр; Фулгриму было приятно видеть то, что павшие герои не забыты и, быть может, добудут себе ещё славы в этой кампании.       Дети Императора закреплялись на всё большей площади, загоняя своры взвизгивающих ксеносов в их святыню и оставляя за собой лишь груды причудливых кораллов и камней, смешанных с трупами. Палатинские Клинки не сражали вражеских чемпионов и остальные легионеры не затевали своих дуэлей чести, никто не оказал чужакам такого почёта; это скорее была охота, лишённая всякого милосердия и уважения к противнику.       В сердце Феникса закралось некое подобие страха — отвратительное в своей невозможности для создания вроде него — когда он узрел, что на поле мёртвых лежат и его воины. Спустя мгновение он восстановил самообладание, но подсознательную причину спокойствия он не смог озвучить даже мысленно: это цена восхищения. — Дети Императора, — крикнул Фулгрим, обращаясь к своим воинам, поднимая пылающий меч в небо, готовясь утопить уже сгинувшие сомнения в крови врагов, — за мной!       Последовавшая за этим резня была ужасной и будоражащей одновременно. Неравные силы сошлись в уцелевших узких коридорах и циклопических кавернах. Звучали потрескивания силовых полей мечей, грохот болтеров, громогласным эхом отражалась тяжелая поступь терминаторов Первой роты Юлия Каэсорона.       В самой гуще бойни, куда стремились попасть и союзники, и враги Третьего, сражался Фулгрим. Его танец смерти оставлял шлейф обезображенных туш, грациозные движения свидетельствовали о мастерстве и превосходстве, а плавные удары меча не оставляли ни одного лаэранца, посмевшего приблизиться к этому безупречному полубогу, в живых.       Ни один пикт-снимок ни смог бы отобразить великолепие примарха в тот момент, его парадоксальную всепоглощающую ауру гнева за убитых и отстранённую от остального мира страстность артиста. Не входящий в ряды Легионес Астартес не был в состоянии понять того оттенка благоговения сыновей перед своим генетическим отцом, каким бы пугающим он ни был. А сейчас он был пугающим — пугающим и... божественным.       Гремели дающиеся в пылу сражения клятвы братства, истинного братства, и мести за убитых друзей. Воздух наполнял запах смерти и жестокости.       Награждённая доверием своего повелителя Стража Феникса окружала его у подножия выступов, где он бился, напоминая персонажей какого-то греканского мифа или картин древнетерранских художников барроко. — Знамя падает! — крикнул кто-то. В толкучке тел мелькнули линзы, когда воины бросили взгляд на возвышение.       Брат Тестис, гордый знаменосец III легиона, упал на колено, разъедаемый зелёным огнём ксенооружия. До последнего верный своему долгу, он держал Знамя Феникса столько, сколько мог — древко выпало из его рук, когда он погиб.       Фулгрим отбросил всякое изящество и кинулся к падающему штандарту, Стража Феникса последовала за ним, парируя атаки, направленные в примарха.       Мгновение промедления и знамя бы рухнуло, но примарх успел. Успел! Он проскользил к нему и высоко поднял над головой. — Орёл всё еще парит! Аквила не падёт никогда! — проревел Феникс.       Навершие в виде золочённого двухглавого орла вновь ловили лучи света. Гордый вид этой величественной птицы — символа Империума и Императора — вселил новые силы в уставшие мышцы, в каждую их изнеможённую клетку и связку, в, всего на миг дрогнувшие от ожидаемого позора падения Знамени, сердца легионеров.       Аметистовое кольцо керамита сжималось вокруг оставшихся врагов, безжалостно сокрушая их сабатонами или разрывая их выстрелами в упор с жестокой монотоностью.       Фулгрим отвёл основные силы от дерущихся в меньшинстве лаэр, ступая в санктум Храма. Он осторожно ступал по плитке, выискивая возможные ловушки — скрытые в контрфорсах бойницы, готовые рухнуть на головы арки с детонаторами или затейливые огневые мешки — но ничего не видел. За ним шли его сыны, следовавшие его примеру.       Послышались приказы. Взводы космодесантников юркнули в тень аркад, прочёсывая их.       Растения выбивались из влажных фиолетовых стен, напоминавших соты. Какие-то цветы то раскрывали свои лепестки, то снова прятались в омерзительных пузырчатых коконах. Свет был виден лишь в конце тоннеля, будто бы это сделано намеренно, с неким символизмом. Чередование разных углов представших строений не поддавалось никакому расчёту: в этом не было никакого изящества чисел Фибоначчи, зачастую использующихся имперскими архитекторами для расчёта размещения колонн, просто грубая хаотичность.       Доносились шипения и чириканья, а проход расширялся и обрастал у стен какими-то фигурами и мерзкими статуями. Оркестровые ямы, с расколотыми вокруг них ранее поющими кораллами, странными инструментами, системами звукозаписи и воспроизведения, завалило щебнем и обломками.       Наконец, перед ними открылось помещение, залитое сиреневым светом, но в центре этой... композиции находился постамент, ровный, совершенный, выполненный из оникса и покрытый затейливыми узорами. В него был воткнут изогнутый меч, на навершие которого находился грубо обработанный аметист.       На полу, преобразованные в единый организм существа ползли вокруг постамента. Именно они были источником необычных звуков.       Феникс потянулся к шлему, тотчас услышав предостережения от Юлия Каэсорона, но примарх его не послушал. Он снял его и прикрепил к магнитному ремню на поясе.       Его острое обоняние уловило нотки ароматов, исходивших от витавших в воздухе пылинок. Они явно не были токсичными или ядовитыми, но как-то странно фокусировали внимание Фулгрима на собственных ощущениях. — Почему они не атакуют? — задал вопрос Юлий Каэсорон. — Они умирают? — Если и так, то это очень приятная смерть, — ответил примарх.       Феникс шагнул в круг, раздавив несколько тел и не обратив на это никакого внимания, его рука потянулась к мечу.       Юлию захотелось кричать, он чувствовал, что произойдёт нечто ужасное, непоправимое, если его господин дотронется до этого зловещего трофея, но в его голове прозвучал вкрадчивый голос: — Позволь ему взять меня, Юлий.       Драгоценный камень заговорщески блеснул, словно бы подмигивая Первому капитану. Конечности онемели, синапсы мозга вспыхнули от удовольствия. Ему хотелось, очень хотелось последовать этому таинственному приказу. Он чувствовал, что если поступит так, то ощущаемый им экстаз сможет продолжаться вечно, но его верность своим идеалам и генетическому отцу придала ему сил.       Каэсорон ринулся вперёд на непослушных ногах, оттолкнув Фулгрима, явно не ожидавшего подобной выходки, а затем кулаком расколол проклятый камень.       Примарх бросил озадаченный и разгневанный взгляд, но не успел ничего сказать. От полуразрушенных сводов отскочил вопль, который не мог выйти из человеческого горла.       Демонстрируя выучку, остальные Дети Императора бросились к укрытиям и, заняв позиции, следили за каждой брешью — вырубленной или образовавшейся вследствие добравшихся до сердца Храма ударов корабельных орудий — и проходом.       Дальнейшие события Юлий Каэсорон мог припомнить лишь обрывочно, что очень смущало Астартес, которые, как известно, обладали эйдетической памятью. Он точно мог вспомнить о раздававшихся тогда в Храме голосах родственников, кои были казалось стёрты из его воспоминаний во время становления легионером, звуки промышленной жизни Кемоса, смех, перед глазами проплывали картины пышных балов и визитов, увядшее дерево во дворе крепости-фабрики Каэсоронов под затянутым выбросами небом, всполохи тошнотворных оттенков, разорвавших реальность, болтерный огонь, казавшийся далёким и, возможно, тоже относившийся к дням минувшим...       Но постепенно насыщенность сменилась темнотой.       А за темнотой пришло забвение.