носи с собой пистолет.

— всегда носи с собой пистолет. в комнате пахнет спиртом, разлитым дешёвым вином и отстойным дезодорантом — «я так стираю носки». в комнате закат ноября за окном, и олегу кажется — закат его собственной жизни вкупе с началом чьей-то другой. руки немного подрагивают, когда– когда вот он здесь. и алкоголь. у серёжи кривое каре, горчащий на языке ягуар и недавно начавшиеся семинары — в груди колет отсутствием времени и совсем немного какой-никакой личной жизни. но потом рыжие волосы щекочут олегу щеку, когда он ложится рядом, и вроде все уже есть. на узкой общажной кровати олегу уже не важно, что его скоро числанут из косыгинского за прекрасную посещаемость и полное непонимание смысла собственной учебы (жизни). важно — серёжа, который подпевает крематорию из магнитофона, и выразительно смотрит на строчках «ты умна, а я идиот». будь у олега возможность, он бы сказал, он бы точно сказал, что не серёжа ему это должен петь, а наоборот. но олег молчит, потому что обличать в слова не получается, когда кожа к коже. олегу точно надо куда-то податься. точка «универ» застревает костью в горле таежного волка, царапая хрупкие внутренности. волк хрипит, не воет, больше спит и не ходит на пары. когда «податься» вдруг становится приложением к «чужие объятья», кость растворяется — снова можно кричать, потому что бурлящая кровь молодости не станет ждать. как на концерте би два во все горло, только теперь не песни. теперь шепотом, чтобы ничего не спугнуть — момент тянется плотно и медленно, иногда чуть останавливаясь — тогда серёжа целует и прижимается ближе. к концу ноября они уже больше молчат, чтобы не говорить об усталости. олег понимает без слов — вот этого препода я ненавижу, хочу слиться с командного проекта и… да, потрогай вот тут. на улице у общаги передают друг другу сигарету, и серёжа морщится от запаха — почти как в детдоме. место меняется, привычка курить одну на двоих даже если не хочется — нет. олегу навязчиво — целовать его прямо здесь, у крыльца с облупившейся краской. олег исполняет желание — целует в лифте, пока тот не открылся на пятом этаже, а потом в комнате раз за разом. и вот бы каждую секунду — его мало. его так не хватает, даже если почти каждый день встречаешь из универа со стаканчиком кофе и провожаешь до общаги, чтобы потом вернуться к себе — «у меня так много всего, олеж, я устал». «олежа» оседает на языке ягуаром и терпкой сладостью дешевого лимонада времён «из детдома». теперь кажется — как будто это другая жизнь была. странная, с привкусом малолетней колонии, амфетамина и ветра с финского залива. новая жизнь ее немного зеркалит, но оттеняется первой стипендией и хоть не собственной, но комнатой не с детьми алкоголиков. бабушка говорила — «люби людей, они все хорошие». олег на ее могиле перед отъездом в москву наконец отвечает — «я люблю одного». серёжа смеётся в его общажной комнате, протащенный на ночь уговорами коменды — «и я». — что? — олег открывает глаза. серёжа чуть приподнимается с его груди и ярко улыбается. — ну вдруг, — он щёлкает по носу, почти насильно вытягивая из алкогольной комы и стремления спать вместе. — переучусь вот, придётся меня угрозами заставлять отдохнуть. смех после комендантского часа на грани с нарушением правил детдома и побегом за его ворота на перекур — и олег смеётся. знаем, привыкшие, плавали. это уже не новость. это — рутина. серёжа в ней — маячащее пятно выходных. серёжа, иступлено смотрящий на собственные перехваченные запястья — на грани фантасмагории. — у меня будут другие способы. — свяжешь меня? — если потребуется. и если попросишь. олегу хочется держать его руку. и понимать, — почти знать — что больше никогда не сможет отпустить. возможно он ошибается. возможно это горький опыт. даже сломанные часы дважды в сутки правы — думает, когда вспоминает по урокам обж как собирать автомат — на фоне кричат, считают секунды и штрафные отжимания. в части под казанью олег уже не понимает прав он или нет. и — каждый день попадает пулей в десятку. не пистолет, но всегда с собой. как и просил. вспоминать — на перроне он умолял поверить, что это была глупая шутка, и олегу не надо — не хочется. — всегда носи с собой пистолет. в комнате стиля возрождения пахнет смертью, гнилым мясом и кровью. олег врывается без стука раньше, чем успевает подумать — он просил не входить, он занят, он позовёт. он занят — багровая жидкость расплывается в осколках стекла, смешиваясь с разлитым шато марго — горчит на языке, но разжигает бледные губы. марго судорожно каркает, опустившись на пустую зеркальную раму. завидев олега, испуганно несётся к нему через всю комнату и вцепляется когтями в плечо. олег исступленно гладит ее по тонкой шее, обрамлённой блестящими перьями, и та тянется к руке, как к единственному спасению. олегу, блять, не хочется знать, что она видела, если так испугалась, потому что марго привыкла ничего не бояться. с таким-то хозяином. олег и сам себя к этому пытается приучить, но кость в горле заменяется надсадным комом — я не хочу, потому что на деле мне до ужаса страшно. но — так, наверное, надо. план звучит складно и в целом логично. план звучит третьей стороной жизни в детдоме — он обидел тебя так сильно, что я сделаю все, чтобы это не повторилось. это определенная плата за счастье, но чуть дороже ценника на вино. это залог жизни в ломбард без ее страхования и возможности выкупа. это стратегия. без прикрас гениальная и немного безумная, но — так ведь со всеми? гении сходят с ума, тонут в вине и захлебываются собственной кровью. гении на шаг впереди. шаг через пропасть без моста, потому что в плане дыра — олег понимает, когда все это видит. серёжа искаженно бликует в зеркальных осколках и расплесканных, почти акварельных кровавых пятнах. у серёжи в ладони на линии жизни вбито стекло и темно-синяя от страха и слез радужка глаза. любимая футболка универских времён — олег сам отдал, когда до поезда вникуда оставались сутки — безбожно испорчена. безбожно — это серёжа под натиском иуды искариота в кожанке и древней кепочке. божество — это олег перед ним на коленях. глупый верит каждому слову, благоразумный — себе, и олег определенно тупой. нельзя верить тому, что не получилось понять — свои мысли, призвание и желание стать хоть кем-то. потому что желание одно — появляться в комнате стиля возрождения хоть за заданием, хоть посидеть вечерами. верить каждому его слову уже как привычка. привычка давит на грудь, когда «все по плану» мешается с осколками зеркала. серёжу трясёт и душит слезами — хватает на пять слов с порога — и только. это график возрастающей функции, где в позиции «вверх» только страх. олег усаживает марго на край стола. если и страх, то за него. себя не жалко. знаем, привыкли, плавали. он сейчас безоружен настолько, что не сможет даже стрелять, если вручить собственный пистолет для защиты. осколок при соприкосновении со стволом вопьётся глубже под кожу. олег осторожно берет его за запястье и страх застилает вызубренные правила первой помощи. можно ли вытаскивать осколок из раны, если это не осколок гранаты? можно ли сделать хоть что-то? можно ли — я хочу обнять тебя — нет. — что? — и олег слышал. у олега со слухом проблем нет, есть проблемы с пониманием. зачем? объясни. — олег, — он судорожно выдыхает — пальцы бездумно подрагивают. в горле тошно от кислоты вина и гниения крови. в горле ком — на секунду почувствовать плечом чужое, чтобы потом потерять. серёжа выдыхает и рывком поднимается на ноги. — забудь, — шёпот отражается солнечным зайчиком от стекла. — пошёл вон. искаженное божество с чёрными от крови перьями — олег перед ним на коленях. разреши мне подняться. разреши мне узнать тебя ближе. — серёж… — пошёл вон! крик сбивает кривые ошмётки, оставшиеся в зеркальной раме, на пол. серёжа вытаскивает из ладони осколок, и кровь струится по пальцам. на всякий случай олег забирает из своей комнаты пистолет — шура смеётся, но это не важно. важно, что об этом просили. попросил он. не помогло — думает олег, когда горло сдавливает шмоток проводов под благородной чёрной конструкцией. пистолет у него все равно отобрали. и вернули назад в пятикратном размере. — всегда носи с собой пистолет. олег удивлённо смотрит в упор, отложив бинт на диван. усталость от выброса адреналина и холодной — импульсивной — решимости накатывает с опозданием прямо в процессе истощенного голоданием по прошлому диалога. серёжа опускает глаза, не отпуская руку. — это для твоей безопасности. олег кивает. по прошествии времени — это всегда было так. с самого первого дня. божество низвергли с небес, опустив на диван рядом с его вечным послушником. оставили только воспоминания прошлого, застилающие глаза время от времени — не упал, а скатился по наклонной в зимний санкт-петербург. рядом с олегом. серёжа подаётся в объятья и осторожно опускает голову на плечо — тело отзывается общей болью. и общей удачей — мы переживем и всё, и всех. этот город устал — олег устаёт вместе с ним, считая позвонки под вязью свитера с уделки — дань мёртвому детству и удушающей ностальгии. — хорошо, — олег целует в висок невесомо и близко — я тебе верю. поздно, но лучше хотя бы сейчас. — но ты сможешь понять, если что-то пойдёт не так. я знаю. — меня только ты и спасаешь. пить с черепно-мозговой травмой на двоих в состоянии шока — плохая идея со всех сторон, но олегу хочется. хотя бы пуэр. желательно такой крепкий, чтобы отключить все мыслительные процессы, и остались только они. никаких гипнозов, разговоров о рубинштейне и непарадном петербурге, так ловко выбравшемся в центр за пару лет их отсутствия. ничего этого не было. они просто дети серого детдома, которые ещё не умеют жить. через время — олеговых связок хватает на две песни под гитару, клинит мышцы и отсутствуют органы на месте одного из пяти шрамов. через время — у олега все ещё размеренно, как волны на песчаном берегу, бьется сердце. и выстукивает три слога, кладёт таблетками на язык — принимать хотя бы раз в день, но лучше так часто, чтобы забыть два слога своего имени. олегу пятнадцать, и он крадет акварельные карандаши. олегу девятнадцать, и он покупает кофе за пять минут до конца его пар. олегу двадцать шесть, и за подвальной дверью беснуется не-его человек. олегу за тридцать, и ему хочется спать. — мы больше друг друга не потеряем, — и олег чувствует, как серёжа пальцами цепляется за футболку. значит правда. значит других вариантов нет. у олега гиперответственность. у олега нет варианта не сдержать обещание. нечаянным обещанием — жечь костры. осознанным, после очередной попытки спастись/умереть — верить. — ляжешь? серёжа отстраняется и кивает. — с тобой? на четверти жизни уже можно было понять — навсегда. и олег от этого больше не отворачивается. и в горе, и в радости. на кресте и в крови. в болезни и в здравии. навсегда в юности, навсегда в смерти. не навсегда только прощаться. серёжа вместо подушки кладёт голову на плечо. олег кладёт на тумбочку рядом с собой пистолет.