Wolfox

Люди и твари принадлежат к разным породам, а лисы находятся где-то посередине. У живых и мертвых пути различны, лисьи пути лежат где-то между ними. Бессмертные и оборотни идут разными дорогами, а лисы между ними. Поэтому можно сказать, что встреча с лисой – событие удивительное, но можно сказать и так, что встреча с лисой – дело обычное.

***

      Морозный воздух жжёт лёгкие, сокращающиеся от быстрого бега, белый мир вокруг, покрытый снегом, смазывается перед глазами. В лесу тихо, и только быстрые шаги нарушают эту тишину хрустом льда под ногами, криком случайно спугнутых птиц и отдалённым фырканьем дикого зверя.       Чан бежит так быстро, как может, спотыкаясь порой о занесенные снегом коряги или перебираясь через сугробы, ни разу не тронутые ногой человека. Этот лес чист, далёк от цивилизации и свободен от голосов людей.       У Чана в носу колет от холодного воздуха, краснеют щёки и кровь шумит в висках, но он не останавливается — толкает рукой еловую ветку, осыпавшуюся на землю целым снегопадом, и ныряет в подлесок, надеясь спрятаться. Адреналин согревает тело разрядами электричества, заставляет сердце стучать быстрее в два раза, и вовсе не от напряжения.       Эта импровизированная "охота" и в нём тоже пробуждает звериные инстинкты.       Он скрывается за поваленным прошлогодней бурей деревом, переводит дыхание и осторожно выглядывает из-за коряги, рукой в перчатке взявшись за толстый корень. Между частых стволов ельника на фоне белоснежной земли мелькает рыжее пятно, скачущее по его следам. Чан быстро прячется обратно и беззвучно смеётся, привалившись к жёсткой коре спиной. Старается отдышаться скорее, чтобы можно было снова бежать, не то он проиграет легко и быстро, даже быстрее, чем в прошлый раз, а ведь тогда почти удалось добраться до дома.       Быстро вздохнуть, оттолкнуться, примять мягкий снег ботинком и вынырнуть из-за дерева, снова бросившись вперёд — Чан делает это в одно отточенное движение и слышит за спиной короткий хриплый лай. Зверь лёгкими прыжкам наступает ему на пятки, нагнав снова почти около дома.       Чан несётся, всё ещё стремясь оторваться, выбегает на широкую поляну перед крыльцом, и вдруг под ногу так предательски подворачивается спрятавшийся под снегом камень. Падение стремительное, и небо и земля меняются местами, смешавшись в одно снежное облако, когда он вскрикивает и валится в сугроб, едва успев сгруппироваться.       Звериное тявканье звучит торжествующе прямо над ухом. Чан переворачивается на спину и звонко смеётся, закрываясь руками и жмурясь, когда молодая лисица запрыгивает ему прямо на грудь и фырчит, стараясь лизнуть в лицо. Сильные, но лёгкие лапы врезаются ему в живот — не больно и всё же ощутимо. Чан отмахивается и хохочет, втягивая голову в плечи — чувствует, как набрал за шиворот снега, и тот теперь тает и впитывается в одежду.       — Нини, ты выиграл! Перестань, перестань! Ох...       Лиса почти мгновенно прекращает прыгать и лезть в лицо, издаёт высокий звук, похожий на щенячье поскуливание, и, стоя передними лапами на животе Чана, смотрит жёлтыми глазами. Голова вопросительно склоняется набок, уши навострены. Чан улыбается, приподнявшись на локтях, а потом вовсе садится и протягивает руку, чтобы потрепать по голове.       — Я тебя никогда не обгоню. Это твой лес, малыш.       Лиса отскакивает и крутится на месте один раз, взмахнув рыжим пушистым хвостом. Выражает своё удовольствие от победы.       — Пойдём домой? Мороз становится сильнее.       Они идут вместе, рядом — человек и зверь, пока на лес медленно опускаются сумерки и жестокий холод сковывает льдом реку, покрывает деревья инеем. У них, к счастью, есть дом, тёплый и уютный, тихий, скрытый от лишних глаз.       Чан почти не помнит, каково это — жить в большом городе среди людей, почти не помнит, когда и как всё так обернулось. Но Нини давно заменил ему семью, давно стал лучшим другом, кем-то, ради кого хочется просыпаться по утрам.       С тех пор, как Чан нашёл его лисёнком, совсем маленьким и ещё слепым, в брошенной лисьей норе, он не смог больше оставить его ни на минуту. Должно быть, мать-лисицу убили охотники. Щенок скулил и не умел лакать молоко, пришлось кормить его из пипетки на протяжении нескольких недель, а потом он открыл глаза и посмотрел впервые на человека таким осмысленным и ясным взглядом, что сердце Чана дрогнуло. И привязалось к этому лисёнку отныне навсегда.       Сюрприз, который ожидал его примерно через год, когда лисёнок, судя по всему, вошёл в подростковый возраст, перевернул жизнь с ног на голову ещё раз. Вероятно, это был день, когда Чан обзавёлся первыми седыми волосами, хотя ему ещё не исполнилось даже тридцать. К тому, что его маленький лисий друг окажется оборотнем, жизнь его не подготовила. Но, видимо, вид этого существа, которое он считал до этого простой лисой, предполагал всё же, что вторая сущность обязательно пробудится и это будет человек.       Чонин — так он назвал лисёнка ещё в его младенчестве — впервые обернулся прямо у Чана в постели, где тот поздним вечером спокойно читал перед сном, пока лиса дремала у него на коленях. Подробности вспоминать не хотелось, но в доме стоял громкий крик, звериное шипение, потом мёртвая тишина... И снова крик, когда Чонин с непривычки и от испуга больно цапнул Чана за руку. Ему своё новое тело тоже было в новинку.       Но прошло ещё два года, и Чонин вырос, научился с лёгкостью управлять превращениями, перестал пугать своими неожиданными повадками. А Чан... Он убедился, что когда-то одним летним днём, когда наткнулся на разоренную звериную нору с одиноким лисёнком, нашёл нечаянно своё счастье.       Спустя эти два года Чонин и Чан оба убедились наверняка, что этот лес обладает душой и когда-то назвал их двоих предназначенными.       В доме тихо потрескивает камин, разливая по комнате тепло живого огня. Чан улыбается, снимая свои ботинки и глядя, как лиса на пороге падает на хвост и задирает заднюю лапу, выкусывая из неё налипший снег. Он оставляет на вешалке куртку, стягивает промокший свитер и заглядывает на минуту в ванную, чтобы захватить чистую футболку. А затем отправляется на кухню нагреть воду и сварить какао.       Чонину нужно немного времени наедине с собой, чтобы вернуться. Чан знает от него, что это больно, и это всегда тревожит, но он бессилен и всё, что может — не мешать. Чонин говорит, что он уже привык и почти перестал ощущать неудобства. Успокаивает его, конечно.       Тонкие руки обвивают бесшумно и легко талию старшего, когда он снимает кастрюлю с огня и двигает ближе кружки. Чан вздрагивает слегка и улыбается себе под нос, в одной руке держа полотенце, а другой накрыв сплетенные человеческие ладони на своём животе. Холодные.       — Замёрз?       Чонин неразборчиво мычит в затылок, рассыпав по коже мурашки. Он уже давно ростом с Чана, совсем взрослый. Всё ещё юный, но каждый новый месяц добавляет ему притягательной, сильной, молодой красоты. Сложно поверить, что когда-то его Нини был лишь маленьким пушистым комочком и помещался на его ладони. Сложно поверить, что теперь Чан так сильно влюблён в него и имеет возможность обернуться и заключить в объятия, ощутив, как Чонин и правда продрог. Он жмется к чановой груди, слегка дрожа, и носом утыкается в шею. Нос тоже холодный.       — Малыш... Пойдём со мной.       Чан наливает горячий какао в две кружки и за руку тянет к камину, там усадив на сложенные перед огнём одеяла. Чонин задирает голову мгновенно и смотрит, как смотрят дети, когда у мамы в магазине просят купить мороженое — не хочет терять тактильный контакт. Чан садится рядом и обнимает за плечи, вручив тёплую кружку, о которую хорошо греть ладони.       — Пей. А носки где?       Чонин смотрит на свои голые ступни и шевелит пальцами. После превращения обратно в человека одежды на нём всегда ноль, а сознание возвращается хоть и быстро, но поэтапно. Он научился сразу помнить, что нужно одеться прежде всего, но порой он забывает о каких-то мелочах.       — Забыл... — так и признаётся и отпивает какао. — Так вкусно.       Чан целует в висок, а потом отстраняется и аккуратно ладонями обхватывает чужую ступню, такую же холодную, как и руки, и принимается растирать мягкими движениями, пока кровь не течёт быстрее, а кожа не розовеет слегка.       — Теплее? — румянец на щеках Чонина это всё, о чём он может думать. В его чертах лица всегда остаётся что-то лисье, загадочное. Он невероятен, когда улыбается, совершенен, когда плачет, и бесценен абсолютно всегда.       Сейчас, когда блики огня в камине красиво играют на его светлой коже, Чан не может оторвать взгляда, улыбнувшись мягко и немного мечтательно.       — Ага, — Чонин продолжает лакомиться какао, падкий на сладкое. — Всё нормально, я просто прыгнул нечаянно прямо в ручей, где сломалась сосна, помнишь?       Чан качает головой с мягким укором, согревая своими тёплыми ладонями вторую ступню. У Чонина в животе рой бабочек сходит с ума, когда его человек так заботится о нём. Он привык с детства так и думать о нём — "мой человек". Это было сильнее, чем просто имя, важнее, чем когда он называл старшего хёном. У Чонина инстинкты сильнее разума, и они признают Чана истинной парой, единственной и желанной. Чан для него пахнет особенно, и его запах младший носит на себе, намеренно таская чужую одежду и влезая нагло на чужую подушку прямо посреди ночи.       Чонин-человек и Чонин-лис — оба принадлежат Чану без остатка, а он считает, что это он принадлежит лисёнку, забравшемуся лапками и своим ясным взглядом ему в самое сердце.       Чан, убедившись, что Чонин согрелся немного, смотрит, как тот зевает, разморенный теплом и чрезмерной активностью на свежем воздухе, и притягивает его мягко снова к себе. Младший мостится и обнимает, уложив голову на плечо. Его волосы пахнут еловыми ветками и морозной свежестью, Чан касается носом макушки, оставляет на ней поцелуй.       — Хочешь спать, Нини? — тихо шепчет, поглаживая по тёплой узкой спине. — Пойдём в постель.       — Я хочу целоваться с тобой, как вчера, — Чонин говорит так просто, ленивым сонным голосом, не зная, что такое стыд. Он вообще всегда задаёт вопросы в лоб и сообщает о самых неожиданных своих желаниях прямым текстом. Чан привык и веселится, но порой не может не испытывать смущение.       Прошлым вечером он впервые поцеловал Чонина, который требовал ему объяснить, что такое поцелуи и почему это, вроде как, приятно. Чан не стал задавать вопросов, откуда младший это взял — в их доме из техники, соединяющей с внешним миром, был только один чанов рабочий ноутбук. Соответственно, без пароля. Чан решил, что его всё же надо будет поставить, иначе вскоре он не сможет избежать более откровенных вопросов. Чонин взрослел. Не то чтобы... не то чтобы Чан совсем не готов был ответить и на них. Не то чтобы он сам не думал об этом...       Но да, он поцеловал Чонина, потому что Чонину не понравились его пространные теоретические объяснения. Лисья хитрость из детских сказок работала и в настоящей жизни.       Хоть Чонин и не был больше ребёнком, но всё же Чан несколько колебался, хотя мысли о поцелуе с ним заставляли его сердце горячо и часто биться, разгоняя по телу кровь.       "А в чём проблема?" — всё ещё звучало в голове чониново, когда Чан сообщил ему, что, возможно, им не стоит с этим торопиться. "Я люблю тебя, хён. Ты мой человек и тоже любишь меня. Ведь любишь?"       Чан прошептал, что очень любит, в самые губы спустя несколько мгновений, усаживая Чонина на свои колени и сжимая в объятиях. Младший пришёл в восторг, распробовав все подробности и сладость поцелуев.       Теперь он просит ещё и Чан смеётся тихо, довольно напевая.       — Я поцелую тебя перед сном.       — Пошли спать, — минуту назад почти задремавший у него на руках Чонин бодро и решительно приподнимается, выдавая себя только сонными глазами и примявшимися сбоку волосами, и тянет Чана с пола. — Давай же.       Чан смеётся, поднимаясь на ноги, и позволяет вести себя за руку.       Чонин теперь обожает целоваться, ещё любит какао, в лисьем обличии притаскивает к порогу в подарок полевых мышей, крадёт у Чана подушку по ночам и разговаривает во сне раз в месяц, когда на небе горит полная луна. Он невероятное чудо, а Чан предназначен ему защитником, другом, семьёй, любовником и единственным спутником. Вокруг них тихий лес, принадлежащий им одним — спокойное приветливое место.       Это всё, чего он когда-либо хотел.