умение дышать полной грудью

      В воздухе витало напряжение. Оно было в буквальности ощутимо кожей — касалось её плотной натянутостью и заставляло покрываться мурашками. Повторный созыв Столпов и охотников, ещё и в настораживающе сокращённом, даже выборочном составе, был слишком срочным и сумбурным, чтобы могло быть иначе, когда только-только принесли весть про победу над Четвёртой и Пятой Лунами, которая могла бы быть опьяняюще радостной, если бы не Незуко, замершая у сёдзе, что почти сливалась с ними, и выглядящая совершенно неуместно — неуместно в глазах Санеми, привалившегося к стене подальше от всех, потому что компания собралась пренеприятнейшая: хмуро мнущийся и не выпускающий из хватки рукоять катаны Генья, Томиока со своим обыкновенным раздражающе безучастным выражением лица и собственно Незуко, вокруг которой вился громкий Зеницу — единственный источник шума, заставляющий стягивающее воздух напряжение колыхаться и идти рябью, ощущаясь чуть менее удушливо. Без Танджиро, до сих пор отлёживающегося и залечивающего раны в поместье Бабочки, Незуко выглядела потерянно и совершенно одиноко, словно Зеницу не прыгал вокруг неё, заглядывая по-собачьи преданно в лицо и пытаясь растормошить, а черты её лица и тела казались утончившимися, визуально уменьшая её в размерах, и опущенные в пол глаза лишь добавляли к этой внешней хрупкости.       Омерзительно лживой хрупкости, как думал Санеми, сверля её искоса взглядом.       Когда по возвращению из поместья Бабочки после более спешного и удачного, чем у Танджиро, лечения Мицури и Токито в почти один голос заголосили на собрании, что Незуко сделала невозможное — победила солнце и не рассыпалась в пепел под его лучами, то Санеми едва удержался от громкого обрывистого смешка, потому что само сочетание слов «демон, победивший солнце» звучало нелепо до абсурдности, как до того звучало «демон, не вредящий людям», даже несмотря на тот факт, что сейчас он своими глазами видел, как Незуко под солнцем, вместе со всеми, пришла на второе собрание, не морщась от причиняемой солнечным светом боли и даже не обожжённая им, что могло бы выдать правду, как бы она не старалась держать лицо.       Мельтешащий сейчас перед ней Зеницу рассыпался в восторженных возгласах, режущих своей громкостью — и содержанием — слух, и в горле у Санеми клокотало, набирая с каждой последующей репликой обороты, желание рыкнуть и заткнуть его.       Делать этого, к счастью или к сожалению, не пришлось.       С громким шорохом сёдзи разъехались в стороны, и в зал вошла госпожа Аманэ, переплетая судорожно пальцы и бегая взглядом по сторонам, а потом, спохватившись, шумно выдохнула и встряхнула руками, заставляя широкие рукава съехать, закрывая кисти вплоть до кончиков пальцев. Санеми вальяжно отстал от стены при её появлении, краем зрения отследив, как встрепенулся Генья и повернулся стремительно в ту же сторону Томиока, а потом все трое синхронно опустились в поклоне. Голос Зеницу не смолк — он словно и не заметил появления госпожи Аманэ, пока Незуко не выпрямилась, вскинув голову и расправив плечи, и не ткнула его в бок, заставив с бульканьем поперхнуться словами, чему Санеми не мог не позлорадствовать, почти в открытую ухмыльнувшись — опущенная голова помогла это скрыть.       — Прошу прощения, что заставила ждать, — сдержанно улыбнувшись, выдохнула госпожа Аманэ. — К сожалению, господин Кагаи не смог лично выйти к вам, поэтому попросил меня передать его распоряжение, — на этих словах её голос едва заметно дрогнул и провис в короткой паузе, но госпожа Аманэ быстро взяла себя в руки и продолжила выровненным тоном: — Несмотря на успех, которого мы достигли победой Четвёртой и Пятой Лун, угроза со стороны Мудзана возросла в разы. Господин Кагаи искренне восхищён тем, как госпожа Камадо проявила себя, преодолев невыносимую боль, причиняемую демонам солнцем, — повернувшись в сторону Незуко, госпожа Аманэ одарила её сдержанной улыбкой и поклонилась — Санеми негромко фыркнул и закатил глаза на подобный почтительный жест в сторону демона, а госпожа Аманэ сделала вид, что не заметила этого и продолжила: — Но теперь вы представляете огромный интерес для Мудзана. Он обязательно попытается заполучить вас и поглотить, чтобы также обрести способность ходить под солнцем, поэтому разумно будет спрятать вас под охраной Столпов и охотников.       — Госпожа Аманэ, — вскинул голову Томиока, сосредоточенно глядя на неё — настолько, что между бровей у него пролегла морщинка. — Правильно ли я понимаю, что охраной для Незуко будут только те Столпы и охотники, которых пригласили на эту встречу?       — Всё верно, Томиока, — кивнула госпожа Аманэ, а все следующие слова потонули в возобновившейся трескотне Зеницу, который закивал и бесцеремонно схватил Незуко за руку, потянув её к себе:       — Да-да, Незуко-чан нужна самая лучшая защита! Господа Столпы должны охранять её самым тщательным образом! И я! Я тоже буду изо всех сил охранять Незуко-чан, даже если нападут высшие демоны и обязательно меня убьют, то я умру ради Незуко-чан! — выражение лица самой Незуко при всём это стало растерянным — губы дрогнули в натянутой вежливой улыбке, а ресницы, моргая, часто затрепетали.       Выносить этот балаган было выше всяческих сил — особенно выше сил Санеми. Поведя челюстью, он с шумным выдохом вскинул голову и скрестил руки на груди, издав каркающий громкий смешок:       — Я не собираюсь защищать демона. Даже одно её присутствие здесь терплю с трудом, а меня собираются заставить сидеть с ней в каком-то захудалом убежище, ещё и жизнью за это отродье рисковать. Я в этом участвовать не собираюсь — пусть этим занимается кто-нибудь из тех, кто верит в то, что твари вроде неё способны быть безобидными, — под конец губы Санеми передёрнуло кривой злой ухмылкой, потому что он в буквальности слышал, как захлопал возмущённо губами Зеницу, прежде чем взахлёб бестолково затараторить, что никто не смеет оскорблять Незуко.       Санеми и не начинал ещё её оскорблять — хотел бы, но не имел никакого права и силы воли или достаточной дерзости для того, чтобы делать это в присутствии госпожи Аманэ, чей взгляд сместился на него. Улыбка на её губах не дрогнула ни на долю, точно также, как и у её мужа в подобных ситуациях — ощущалось давяще, а Санеми терпеть не мог, когда на него пытались воздействовать и подавить, оттого злился вдвойне, когда это срабатывало, но разрешить себе вскипать мог исключительно внутри, никак не позволяя этим чувствам прорываться наружу, напрямую к Главе и его жене.       — Именно поэтому твоё участие в охране госпожи Камадо крайне важно, — ничуть не дрогнувшим тоном, в котором отчётливо читалась тёплая, точь-в-точь материнская снисходительность, ответила она и чуть склонила голову к плечу.       Санеми знал, как обращаться с теми, кто на него нападал или осмеливался ему дерзить, но что делать с непробиваемой безмятежностью и непоколебимо ровным тоном господина Кагаи или его жены — понятия не имел и каждый раз бесился с собственной потерянности до ощущения, что кровь в жилах по-настоящему закипает и бурлит, потому что срываться на того, кто смотрел на него с мягкой участливой улыбкой — особенно срываться на том, кто выше по статусу — было нельзя, да и собственная совесть и кое-какое понятие о чести и справедливости не давали — всё-таки, госпожа Аманэ была женщиной. Отчасти это тушило раздражение и злость, оставляя одно лишь зудящее под кожей желание избавиться от ощущения того, насколько он беспомощный перед кем-то.       — Пускай этим занимаются любители демонов, вроде Томиоки и этих двух бестолковщин, а я не собираюсь, — цыкнул Санеми и отвернул голову, а кожей чувствовал, какими пристальными взглядами ввинтились в него остальные — каждый казался раскалённо-горячим и выжигающим на нём клейма неодобрения. Только госпожа Аманэ не смотрела на него с этой откровенной неприязнью. Вместо того, чтобы вступить в спор или надавить на него приказностью, она мягко и по-прежнему любезно предложила:       — Давай поговорим с тобой об этом после собрания? Я озвучу остальные инструкции к миссии по охране госпожи Камадо, а потом вернёмся к разговору о твоём участии в ней.       Отказаться было бы верхом неуважения — Санеми повёл неопределённо плечом, ничего не ответив, но остался сидеть вместе со всеми и больше не подавал голоса — только стиснул челюсти, пока мысли суматошно вертелись насчёт предстоящий миссии, вызывая подкатывающий в горлу ком отвращения и злостного нежелания подчиняться, потому что защищать демона для Санеми было всё равно, что пойти против собственной природы.       Снаружи небо уже заволок закат, разгоревшись с такой силой, что вся недавняя пронзительная дневная голубизна напрочь исчезла, не оставив о себе и напоминания, зато всё вокруг — не только небо, но также деревья, цветы и земля — окрасилось в тёплые оттенки оранжевого и розового, когда собрание окончилось и всех отпустили, а Санеми попросили подождать пару минут, и он выскользнул из кажущегося тесным и душным зала на улицу, полной грудью вдыхая наполняющийся сумеречной прохладой воздух. Для Санеми это выглядело, словно весь мир залило кровью, и вполне соответствовало его состоянию. Привалившись спиной к дереву и съехав вниз по нему на землю, Санеми упёр локти в колени и откинул голову, вжавшись затылком до ноющей боли в шершавый ствол.       Всеобщая помешанность на Незуко выводила его из себя.       Стиснув зубы, Санеми сдавленно рыкнул и стукнулся затылком о дерево — тратить время на мысли о демоне было ему отвратительно. У Незуко были взаправду чересчур милое личико и спокойный нрав для демона, однако позволять этому обманывать себя Санеми считал непозволительным — не понаслышке знал, на что эти твари способны, и взять никак в толк не мог, почему остальные Столпы, включая Главу, верят Незуко.       — Высокомерие не должно быть присуще охотникам, а тем более Столпам, — развитый слух моментально поймал звук шуршания кимоно и тихих шагов. По-прежнему мягкий тон госпожи Аманэ заставил Санеми прикрыть секундно глаза и сглотнуть, ощутимо дёрнув кадыком и скрипнув крепко сжатыми зубами. Каждый раз в такие моменты он самому себе напоминал мальчишку — ребёнка, который не способен и слова возражения сказать, как бы не был против, потому что внушённое уважение к старшим всегда неизбежно перевешивало собственные желания.       — Почему вы считаете, что я высокомерен? — ухмыльнулся криво, передёрнувшись всем лицом, Санеми, не глядя на госпожу Аманэ и продолжив сидеть в своей вальяжной позе — пока он говорил словно бы в воздух, не встречаясь с ней взглядами, это не было достаточным нахальством, чтобы спровоцировать внутри конфликт самолюбия и воспитания. — Брехня эти все слова, что она особенная. Демон есть демон. А все почему-то ведутся на слезливую историю про неопасную младшую сестричку, — фыркнул Санеми, передёрнув плечами, и в буквальности сразу осознал свою ошибку, всё также по-мальчишески — по-ребячески — замерев и похолодев вплоть до самого сердца, когда госпожа Аманэ заговорила:       — Будь добр, следи за языком, — всего на миг в её голосе проскользнула железная нотка, а потом её кимоно вновь зашуршало по земле, когда госпожа Аманэ приблизилась к Санеми и остановилась совсем рядом, что шёлк кимоно, едва колыхнувшись, мог бы задеть его кожу. Это коробило — ещё раз сглотнув, Санеми потёр себя по загривку, разгоняя невольно разбежавшиеся по телу мурашки. — Мой муж стал Главой не случайно, правда ведь? Столпы поклялись ему в верности и послушании, так почему ты оспариваешь его приказы?       — Всего лишь соблюдаю долг охотников по истреблению демонов, — проведя языком по сухим шершавым губам, выдохнул он. — Защищать их нам не присуще как раз таки.       — Значит, ты не доверяешь господину Кагаи и его решениям? — склонила голову к плечу госпожа Аманэ с такими искренне удивлёнными интонациями, что на мгновение почудилось, будто вопрос совершенно прямой и искренне требующий ответа.       Этот вопрос застал Санеми врасплох. Дело было вовсе не в том, что он не доверял Главе — он вообще не задумывался о вопросе доверия, потому что это было чем-то, что само собой разумелось ровно с того момента, как Санеми вступил в охотники и тем более стал Столпом. Истребление демонов приносило ему ощущение вымученного долгожданного удовлетворения, за которым следовали краткие мгновения успокоения — мгновения, когда Санеми был абсолютно уверен, что делает нечто бесспорно правильное, а вечно тлеющая внутри него боль, скорбь и жажда мщения всему демоническому роду на время угасали и переставали разъедать.       — Мне противно защищать демона — я на это не подписывался.       — Но ты давал клятву защищать людей. В первую очередь долг охотников — спасать и защищать, а если мы не спрячем и не спасём Незуко, то Мудзан непременно поглотит её и обретёт способность также ходить под солнцем. Разве не будет это бóльшим злом и предательством своей клятвы, чем защита Незуко? — голос госпожи Аманэ звучал почти убаюкивающе и как будто проникал под кожу, отчего Санеми нестерпимо хотелось поёжиться и сбросить с себя стремительное наслоение чужой убедительности. — Передвигаться ночью рискованно, поэтому завтра утром вы должны будете переместить Незуко в условленное место, — склонив голову и учтиво поклонившись, госпожа Аманэ удалилась, точно уловила закипающее сопротивление Санеми, и он беспомощно остался с собой наедине, варясь в чужих словах, назойливо прокручивающихся и повторяющихся в голове.       Внутренность бунтовала — стиснув зубы и зажмурившись, Санеми вновь стукнулся затылком о ствол дерева, вслушиваясь в приглушённый ноющий гул в кости, а потом цыкнул и мотнул головой, прогоняя всплывающий в сознании образ Незуко с её демоническими глазами, вызывающий смоляно-густое желание уничтожить, чтобы исчезло, точно царапающая соринка, с периферии зрения.       Госпожа Аманэ не обозначила, что у него есть возможность отказаться от миссии, да Санеми и сам понимал, что у него не спрашивали — ему приказывали как воину, подчинённому солдату, а он обязан был подчиняться вопреки всяким личным чувствам. Но ни одна предыдущая миссия не вызывала в Санеми столько отторжения, потому что находиться рядом с демоном и не убивать его, а ещё и защищать в случае нападения других демонов — это был верх абсурда.       Но у него никто не спрашивал, поэтому утром, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы быть опасным для потенциальных шпионов Мудзана, Санеми ждал по дворе, раздражённо пиная кусочки гравия и поднимая пыль. Щебечущий голос Зеницу был слышен ещё издалека, так что пару секунд Санеми только слышал его, а потом из-за угла появился и сам Зеницу, то и дело выбегая немного вперёд идущей вместе с ним Незуко, которая контрастно сохраняла молчание, и заглядывая ей в лицо.       — Здравствуй, — кашлянув и прочистив горло, поздоровался тихо нарисовавшийся рядом Генью, заставив Санеми прикрыть глаза и шумно выдохнуть, а внутренне — чертыхнуться, потому что вспомнил, что на этой миссии собрались все самые раздражающие факторы, включая его брата и также вскоре присоединившегося Томиоку, который откровенно — чересчур откровенно для формальности — повернулся к Незуко и кивнул приветственно напрямую ей, а потом уже сдержанно кивнул остальным — всем в совокупности, никого не выделяя, и это нарочито особенное отношение к Незуко дёргало, точно всё та же соринка в глазу, причиняющая жуткий дискомфорт своим присутствием.       — Хватит уже размусоливать и пойдём, — фыркнул Санеми, развернувшись на пятках и вальяжно направившись к воротам, а потом оглянулся через плечо и, скользнув по всем взглядом и обращаясь сразу к каждому, ухмыльнулся: — Поблажек давать не буду, так что передвигайте ногами в темпе.

*

      Место, куда их отправили спрятать Незуко, находилось глубоко в лесу и в значительном отдалении от штаб-поместья охотников — это была небольшая хижина, когда-то принадлежавшая, судя по оставшимся валяться капканам и силкам, какому-то человеческому охотнику. По хижине гулял ветер — прохудившиеся стены и крыша, — а деревянные стены успели начать покрываться мхом, так что ничего приятного в нахождении здесь не было. Приставленная к Незуко компания вызывала смешанные чувства: Санеми она недолюбливала вплоть до крепкой неприязни и немного побаивалась, в то время как его брат Генью не вызывал никаких ярких чувств, кроме обыкновенного уважения как к человеку, с которым доводилось сражаться плечом к плечу, а Зеницу с его шумностью, суетливостью и прилипчивостью, не знающей никаких границ, мог бы раздражать, будь Незуко человеком, но она больше им не была, поэтому чужое внимание и обожание, даже такие безграничные во всех смыслах, отзывались внутри тепло. Особенно Незуко была рада присутствию с ними господина Томиоки. Она старалась держаться к нему поближе и оглядывалась на него каждый раз, когда Зеницу сцепливался в словесной перепалке с Генью или Санеми, а потом с облегчением выдыхала и робко улыбалась, когда видела, как господин Томиока, встретившись взглядами, мимолётно пожимал плечами и тем самым показывал, насколько ему хватало выразительности, что тоже находится в замешательстве от сложившихся обстоятельств.       Хижина не предназначалась для проживания в ней такого большого количества людей — это было очевидно ещё с того момента, когда она только показалась впереди, а стоило зайти внутрь, что всем, помимо Незуко и Зеницу, пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться лбом о дверной свод, как это стало кристально-прозрачным, потому что они даже не смогли уместиться все вместе в одной комнате.       — Разобьёмся на пары. Двое останутся охранять Незуко, двое — дежурить снаружи. Потом поменяемся, — первым пройдя вглубь хижины и осмотревшись, отрывисто распорядился господин Томиока.       — А ты у нас теперь типа за главного? — фыркнул Санеми, скривившись и скрестив руки на груди — сердце Незуко сжалось совсем по-живому и сдавило сильнее, как только господин Томиока всё тем ровным тоном ответил, смерив Санеми косым взглядом:       — Зеницу и Генью младшие охотники, поэтому по определению не могут взять на себя эту роль, а после твоей неуважительной выходки на собрании доверить её тебе невозможно.       — Зато ты идеально справишься, Томиока, а? — дёрнул верхней губой и хищно полуобнажил зубы Санеми, сжав руки с такой силой, что, померещилось, был слышен натянутый скрип мышц, а Незуко нахмурилась и качнулась на полшага вперёд в тревожном ожидании, что сейчас они сцепятся слово за слово в потасовке, которая была отнюдь не к месту. Зеркально ей Генья свёл брови и разомкнул губы в точно готовности одёрнуть брата, словно это было способно чем-то помочь, однако никакого вмешательства не понадобилось, потому что Санеми сам цокнул языком и отвернулся, сутуло пропихиваясь к выходу и бросая через плечо: — Чур я буду снаружи. Сегодня и всё время.       Незуко прикрыла глаза и выдохнула, как только он покинул хижину. Санеми казался ей сгустком чистейшей и беспросветной агрессии, и когда его не было рядом, то дышалось легче. Прижав ладонь к груди и действительно выдохнув, Незуко робко прошла дальше в хижину, оглядывая хилые серые стены, предназначенные стать ей домом на неопределённое время. Отдельных комнат как таковых не было — одно общее помещение и отгороженный потрёпанным полотнищем очаг с ворохом запыленой посуды со сколотыми краями и сетью трещинок на боках.       Ладони господина Томиоки мягко опустились на её плечи и чуть сжали, отодвигая в сторону и позволяя ему пройти вперёд — сдёрнув полотнище, он перевесил его, деля общую комнату напополам, после чего повернулся к Незуко и кивнул на загороженную часть:       — Это будет твоя территория.       И хотя Незуко была демоном, успевшей потерять чувство человеческих ценностей и понятий о приличиях, нравственности и попросту личного пространства, этот жест тронул.       — С… с… — звук никак не хотел подниматься и застревал в горле, вырываясь сдавленным сипением, из-за чего щёки Незуко залились жаром, наливаясь им с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Вокруг глаз у господина Томиоки разбежались мелкие морщинки вопросительного прищура, а брови вздрогнули и сдвинулись в такой же вопросительной хмурости. Тем важнее для Незуко было справиться с комом в горле и выговорить реплику, вопреки сопротивлению отвыкших от этого связок, языка и губ. — Спа… спасибо, — слоги всё равно проседали и проглатывались, но всё-таки Незуко сумела выдавить из себя благодарность и часто заморгала, сама удивившись этому. А господин Томиока шумно выдохнул и с заминкой протянул руку — глаза Незуко распахнулись, а вдох она задержала, когда чужая ладонь опустилась ей на макушку, осторожно потрепав.       — Ни о чём не волнуйся. Ты в безопасности, — кивнул господин Томиока, а потом перевёл взгляд поверх неё и громко строго бросил: — Зеницу, Генью, неподалёку есть ручей — возьмите под навесом вёдра и сходите за водой, пока светло, — с этими словами он убрал руку с головы Незуко, обходя её и выпихивая возмущающегося Зеницу в спину из хижины, в то время как Генью лишь издал громкий откровенно недовольный вздох и забубнил неразборчиво себе под нос, выходя следом.       Оставшись в одиночестве всё в той же настороженно ссутуленной позе, как когда господин Томиока гладил её по макушке, пространство хижины вдруг показалось Незуко огромным и пустотно засасывающим в себя всё вокруг, включая неё. Без Танджиро было шатко и зябко — он был семьёй, он был тонкой и бесценно драгоценной нитью, соединяющей Незуко с её прошлой жизнью и её прошлой человечностью, и теперь, оставшись без Танджиро за спиной, к чему оба они привыкли за прошедшее время и с каким ощущением сроднились, Незуко была словно неприкаянной и не знала, куда прислониться, чтобы себя подпереть.       Она сцепила между собой пальцы и повторно огляделась по сторонам, осматривая своё новое жилище, которое было значительно больше ящика, в котором Незуко приспособилась съёживаться и уживаться. Поджав губы, на самых носочках она шагнула в сторону подрагивающего от малейших колыханий воздуха пыльного полотнища и кончиками пальцев отодвинула его в сторону, заглядывая на свою половину хижины, залитую ярким солнечным светом — в воздухе кружились пылинки, танцующе плавно опускаясь на смятый, словно владелец только недавно встал и ушёл, футон. Больше никаких вещей не было, потому что больше ничего и не нужно было человеческому охотнику, остающемуся здесь лишь на время ожидания, пока животные попадутся в силки, чтобы затем вернуться с добычей домой.       Демонам не свойственно чувствовать себя чьей-то добычей — обычно они сами преследуют, вгоняя свою жертву в трепет и панику, а потом впиваются зубами и клыками, выдирая кожу и мясо с клочьями, но именно такой загнанной в капкан добычей ощутила себя Незуко, вздрогнув, когда чутко уловила скрип половиц, и выпустив когти, когда крутанулась в сторону двери и горящими глазами уставившись на Санеми, замершего в проходе.       — Говорю же, что из тебя эта мерзость так и лезет. Свою сущность не спрятать, — хмыкнул он, привалившись плечом к косяку, и от этого расслабленного жеста, полного упиванием мыслью о собственном превосходстве, Незуко пробрало дрожью и злостью. С улицы приглушённо доносились перебранивающиеся голоса возвращающихся от ручья Зеницу и Генью — Санеми чуть повернул голову в их сторону, прислушиваясь, и Незуко воспользовалась этим мгновением, выпрямившись и спрятав когти и клыки. — Однажды я избавлюсь от тебя. Не рассчитывай, что все вечно будут вестись на сказки о твоей особенности и безобидности, — не глядя на Незуко, пробормотал Санеми и подвинулся, пропуская в хижину сперва Генью, спокойно несущего свои вёдра с водой, а потом и Зеницу, которого под весом его вёдер мотало из стороны в сторону, о чём он не терял возможности во весь голос плакаться.       Незуко также посторонилась, пропуская их к углу с очагом, и сама не заметила, как рефлекторно шагнула за полотнище, скрываясь за ним и наблюдая за огрызающимися друг на друга охотниками — Генью не выдержал и рявкнул на Зеницу за нытьё, а тот не замедлил ответить — через небольшую щёлку между стеной и полотнищем.       Крепко-накрепко внушённые ей Урокодаки-сан догматы твердили, что каждый человек — и охотник в том числе — были Незуко семьёй, которую нужно беречь и защищать, и они безошибочно работали.       Работали в отношении кого угодно, кроме Санеми, чья ненависть к Незуко была настолько зашкаливающе сильной и насыщенной, что пробивалась через всякое убеждённое человеколюбие и заставляла бояться его — в контексте родственных уз это было похоже на родственника, жизнь с которым под одной крышей похожа на тяжёлый гнёт и сплошное выживание, а не на жизнь.