Чувства

Володя прислонился к входной двери квартиры. Он тяжело дышал, разрываемый сотнями мыслей. Нет, нельзя. Абсолютно точно нельзя мешать счастью Рафа. Но только… «Так ты ему скажи, что чувствуешь! Подготовь его как-нибудь к этому и признайся. Уж если взаимности не найдёшь, хоть душу облегчишь!» Слова батьки вспыхнули в голове. Верно… Чего же ты, Володя? Мужик ты или нет? Сколько прокручивал в голове своё признание, сколько бессонных ночей провёл, наблюдая за милым сердцу парнем, сколько намёков оставлял… Ради чего? Чтобы бросить всё, испугавшись в самый ответственный момент? Нет. Володя ни за что так не струсит! И пусть Рафаэль его не поймёт, а может, даже оттолкнёт. Но правду он заслужил знать! *** Бычков вышел из подъезда и подрагивающей рукой стряхнул мимолётную слезу. Это самый натуральный побег. От своей квартиры и работы, от любимого Володи… Чёрт, да даже от самого себя! Трус и предатель — вот кто он. Рафаэль не понимал, что он может сделать. Поступить иначе — не вариант… Но разве танцор правда так думал? Может, он и предал Володю и их дружбу, влюбившись в него, но не будет ли большим предательством уехать и ничего не сказать? Бедный йог растерянно смотрит на него и не понимает, почему тот его бросает, почему друг уезжает. А друг хотел поступить подло и сделать вид, что ничего не чувствовал к самому прекрасному человеку из всех, кого он знал. Однако Бычков не такой. И жалеть он не о чём не собирается. *** Мужчины даже не знали, что одновременно взялись за ручки: один — за ручку их квартиры, другой — за ручку подъездной двери. Волнение и стук сердца в висках отобрали у всё ещё друзей и здравый смысл, и желание ждать. Проигнорировав лифт, они побежали по лестнице, удивляясь громкому топоту, но не придав этому значения. Дыхание спёрло, пот потёк с лица, хотя пробежал каждый из них не так уж много. Страх — не только признания, но и возможности потерять друг друга — сводил с ума. И вот — момент истины. На секунду сердце остановилось, а в голове стало пусто. Володя и Рафаэль смотрели в глаза друг другу, тяжело дыша. Не в силах что-либо сказать, Володя подошёл и трясущимися руками обнял родного и любимого Рафа, уткнувшись ему в шею. Рафаэль же, не в силах держать себя в руках, ответил на объятия, больше не сдерживая слёзы. Простояли они так недолго, пока танцору жутко не захотелось посмотреть в глаза друга. И в глазах Зайки он утонул. Бычков даже не успел послать к чёрту всё, как притянул йога к себе и почти невесомо поцеловал его губы. Володю будто прошибло током от такого нежного, лёгкого, невероятно невинного поцелуя. Он положил ладонь на щеку танцора, поглаживая большим пальцем скулу уже как будто и не друга, и наконец поцеловал так, как давно мечтал.

Эпилог

Утро в их общей квартире началось с отчасти привычного звука — лёгкого позвякивания посуды на кухне. Володя, уже вернувшийся с утренней пробежки, замер в дверном проёме, наблюдая за картиной, от которой по-прежнему теплело внутри. Рафаэль стоял у плиты, сосредоточенно переворачивая на сковороде румяные сырники. От него пахло ванилью, творогом и чем-то неуловимо домашним. На этот раз не только глинтвейном, но и чем-то новым. Семейным. — Ну что, шеф-повар, долго ещё твои фирменные «сырники-бубульки» будут мучиться? — пошутил Володя, тихо подходя сзади и обнимая Рафа за талию, касаясь губами его плеча. Тот вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, лишь прислонился спиной к груди Володи. — Не бубульки, а идеальные по форме и консистенции! — парировал Рафа, но уголки его губ предательски дрогнули. — Им ещё пять минут, чтоб до золотистой корочки… А ты иди уже накрывай, всё готово. Раф щедро поливал сырники сгущёнкой, ведь их вкус так и не полюбила танцору, но не порадовать Володю он не мог. Йог заметил, что Рафаэль кушает неохотно. Понимает, что тот просто даже и не успел приготовить себе отдельный завтрак. Хорошо, что старания любимого человека никогда не проходят мимо. После завтрака Володя исчез, громко хлопнув дверью. Буквально через 15 минут дверь снова открылась, Раф обернулся и замер. На пороге стоял Володя, а в его руках был скромный, но яркий букет — несколько оранжевых гербер и веточек гипсофилы, завёрнутых в крафтовую бумагу. Он переминался с ноги на ногу, избегая прямого взгляда. Смущается. — Это… я мимо цветочного шёл, — пробормотал он, протягивая букет. — Вспомнил, что ты как-то говорил… что жёлто-оранжевое поднимает настроение. Ну, или что-то в этом роде. Рафаэль принял цветы, наслаждаясь свежим, пыльцевым аромат. И аккуратно придал букет к груди. — Зайка… — тихо произнёс он, и это старое прозвище прозвучало теперь как самое нежное признание. — Спасибо. Больше слов не понадобилось. Они стояли так посреди своей кухни, среди запаха сырников и свежих цветов, и весь прошлый год — с его страхами, недоговорённостями и почти-прощанием — казался просто дурным сном. Весь день они провели вместе, не делая ничего особенного. Читали, смотрели старый фильм, спорили о музыке. Володя делал Рафе массаж уставших после тренировки плеч, а тот потом, в отместку, заставил йога повторять за собой несложные танцевальные па, что вылилось в смех и глупую возню на полу. К вечеру, когда за окном зажглись огни, они сидели на широком подоконнике, прижавшись друг к другу. Рафа положил голову на плечо Володе. — Я никуда не уехал, — тихо сказал он, глядя на отражение их двоих в тёмном стекле. — Я знаю, — так же тихо ответил Володя, целуя его в макушку. — И не уедешь. И в этом было их счастье.