Из всех цветов

      С верхней ступеньки олимпийского пьедестала мир выглядит по-другому. Он даже не как позолоченный — ярче. Нейта калейдоскоп цветов вокруг наводит на мысли о плёнке мыльного пузыря: прозрачный и одновременно перетекающий всеми цветами, какие только можно себе измыслить. Включая и золото, конечно.       Когда Нейтан снова и снова скользит взглядом по стоящим вокруг, зачем-то в очередной раз безнадёжно выискивая хорошо знакомое, желанное лицо человека, которого сейчас в Пекине нет и быть не может, он понимает, что в радужном спектре есть и чёрный. Ранящий цвет пустоты.

***

      Нейтан следит за далёкими заокеанскими новостями пристальнее, чем за тем, что прямо у него под боком происходит. Он умудряется пропустить разборки за место сборной прямо у себя под боком, не в последнюю очередь потому, что за себя спокоен железно: его от Олимпиады не отцепят точно. Даже несмотря на то, что на нацчемпе в финале произвольной он безалаберно спотыкается на дорожке шагов и по-глупому обтирает пузом лёд. Плевать. Он в квадах как в броне, он может себе позволить. Пока федерация погружается в сложные расчёты, выбирая между Джейсоном, Винсом и дерзко ворвавшимся на пьедестал нацчемпа Ильёй, Нейт пристально читает новости из другой совсем страны. Где-то там, далеко за океаном, делает свой выбор российская федерация.       Нейтан успокаивается, когда находит в списке знакомое имя. Он и без того ждёт этой Олимпиады — в этот раз у него получится вырвать, выгрызть золотую медаль у легендарного японского самурая, он убеждён в этом, уверен в своих силах, — но теперь, когда Пекин обещает ещё и долгожданную встречу, вычёркивать дни на календаре вдвойне слаще.       Миша год от года замыкается всё сильнее. В глазах прибавляется стали, в лице — отрешённой усталости, и губы улыбаются реже. Он редко проверяет соцсети, вяло отвечает на сообщения, ниточки связи с ним даже не тонкие — почти оборванные, и всегда оживают не иначе как чудом. Нейтан крепко подозревает, что Миша больше времени проводит на тренировках, а по вечерам просто падает лицом в подушку, не донеся руки до телефона. Его наверняка опять всего искололи неласковыми, а то и злыми комментариями, его почему-то давно и крепко не любят. Нейт не понимает, как можно его не любить. Он с волнением представляет себе встречу в Пекине. Мечтает, как потеплеют при виде него упрямые серые глаза. Как получится растормошить Мишу, пробиться сквозь окружающий его слой прохладной стали, как получалось год назад в Стокгольме, заставить вновь встрепенуться нежное сердце. И улыбка тогда сверкнёт — яркая, светлая и бесконечно красивая. Такая же, как четыре года назад в Пхёнчхане, от которой Нейт тогда необратимо потерял голову, был готов отдать и руку, и сердце, и пару коньков в придачу. Руки и коньки остались при нём. Сердце Миша увёз с собой, в загадочный дождливый Петербург, и так и не вернул. В этом году, судя по фото с национального чемпионата, у Миши новый костюм к произвольной, ещё более изумительный, чем прежний. Хоть и казалось, что ту невозможную рубашку с воротом, послушно и широко распахивающимся от любого движения, ничто не превзойдёт. Миша выглядит ещё изящнее прежнего в новом костюме. Нейтан представляет себе, как мягко и уязвимо сомнётся под пальцами прозрачная белая кисея. Как приятно будет обнять Мишу. Всегда невыразимо приятно после долгой разлуки.       Нейтан очень ждёт его. Он готов побеждать и жаждет с Мишей разделить свой триумф. Он безусловно красуется, когда сперва даёт журналистам сдержанные, серьёзные интервью — шестиквадка? что вы, я же не сумасшедший, я уже взрослый мальчик, — а потом упрыгивает четверными весь каток, делает двадцать квадов за полчаса и полирует трикселями, дразня весь мир сразу. Когда наконец приезжает российская сборная, в чужой дом его, естественно, не пускают, ссылаясь на эпидемию и меры предосторожности. Нейтан пробирается, почти вламывается к ним на тренировку: делает вид, что перепутал время своего льда, с невинным лицом убеждает персонал, что у него тренировка сейчас. Он почти свой в Пекине, ему это сходит с рук: его пропускают. Нейт чувствует желанную встречу на кончиках пальцев; у него быстро-быстро стучит сердце.       Вот только Миши на льду нет.       Нейтан озабоченно хмурится. Сперва он думает, что что-то перепутал или чего-то не понимает; потом — что ничего он не понимает; затем едет требовать объяснений.       — Юджин! Хэй, Юджин! — у Мишиного товарища по сборной знакомое лицо, Нейтан хорошо помнит его — вместе стояли на подиуме в Канаде и хвастались друг другу университетскими конспектами перед пресской, — но одно из тех имён, что так тяжело и неловко ворочаются на языке и осколками гремят во рту. Нейтан скругляет его, обтачивает, как река — острые камни, произносит на свои лад, пользуясь тем, что на него не в обиде и ему позволяют. — Добро пожаловать в Пекин! С приездом, рад тебя видеть. Как подготовка к Играм? Как вообще? — он задаёт ещё несколько дежурных вопросов, обменивается вежливыми фразами и наконец, решив, что вежливость соблюдена достаточно, переходит к главному: — Юджин, скажи, а где Михаил? Миша? Я читал, что его включили в состав вашей сборной. Где он?       У Юджина моментально мрачнеет лицо. Так, словно он лично Мишу выкинул из сборной и в Пекин не пустил.       — Миша не приехал. У него коронавирус. Он сдал положительный тест, — сообщает Юджин угрюмо. Его английский — образцовый со школьной скамьи, ощущается почти машинописно ровным и оттого лишь холоднее подчёркивает сказанное.       Нейтан каменеет. Мечта разбивается, как хрупкий шар с рождественской ели, Нейт почти слышит, как в воздухе стеклянно звенят осколки. Он скованно выражает соболезнования, желает удачи на турнире и прощается. Ему теперь свыкаться с мыслью, что он напрасно так сладко ждал Пекина. Ясное дело, что эта мечта — не единственная в жизни, что на его рождественской ели ещё полно других шаров. Но среди них такой шар — самый красивый и яркий, самый драгоценный, самый любимый, — был всего один. И теперь он разбит вдребезги. Второго такого уже не будет.       В февральском Пекине ещё лежат вялые, уже подтаявшие, но пока что холодные сугробы. Выйдя на улицу с тренировки, Нейт зачёрпывает горсть снега, ожесточённо трёт лицо, пытаясь настроиться на мысли об Олимпиаде, а не о Мише, которому где-то далеко ковидом разъедает лёгкие. И втайне мечтает, чтобы осколок льда попал ему в глаз. Наверняка станет легче, если сердце замёрзнет изнутри.       Нейтан прокатывает короткую программу в командном турнире с ленцой, ещё не соревнуясь всерьёз, больше пробуя норовистый пекинский лёд в деле. По-настоящему он включается в борьбу в личном зачёте, захватывает первенство сразу в короткой программе и уже не отпускает, не подпускает к себе преследователей и близко. Его победа спустя четыре года сожалений, ожиданий и напряжённой подготовки — триумфальна. Он встаёт на верхнюю ступень пьедестала, и на груди у него горит олимпийское золото, но гештальт так и не закрывается до конца. Нейтан снова и снова скользит взглядом по лицам, ищет и в который раз не находит. Чёрный, чёрный, чёрный — вместо желанного лица Нейт опять натыкается на пустоту.       Ты обещал быть рядом.       Обещал любить олимпийского чемпиона, когда я им стану.       Где же ты?