Где растут алые маки

"Огонь больше не согревал. Вода больше не очищала. Земля больше не хранила. Воздух больше не дышал."

«Тысячу лет назад закончилась эра магов стихий. Эра четырёх наций, когда мир дышал в ритме природы, а Аватар, перерождаясь в каждом поколении, сохранял равновесие. Последний Аватар, рожденный в эпоху безвременья, не принёс мира. Он принёс конец.»

-Айдан, не делай этого! Это оборвёт связь между двумя мирами! — надрывный крик Хана перебивался с эхом войны вокруг. Но смог достучаться до лучшего друга, почти родного брата. Тела лежали безжизненно везде куда не глянь. Небо заволокло облаками погружая во тьму треснувшую землю. Океаны и моря бушевали, сама природа препятствовала происходящему. Ей было так же больно, как и двум братьям. Услышав шум битвы, Хан обернулся, впадая в шок. По телу пульсация животного страха, под кожей ужас. Вдалеке виднелось сражение, сильные и убийственные волны схлестнувшихся техник, уничтожающих все на своём пути. Нечеловеческий рев разнесся повсюду, заставляя стынуть кровь в жилах. Взяв себя в руки, он отвернулся от них и вновь вернул взгляд на Дана. Смотря на него, в его голове возникало все больше вопросов без ответов. Как все пришло к этому? Где он ошибся? Когда Айдан свернул с пути долга хранителя равновесия и порядка? Все эти трагичные события, произошедшие за последние годы, истребление магов и охота за его другом. Политические распри и прибытие загадочной девы в их мир. Гражданские войны. Заражение великого древа Баньяна. Все так навалилось тяжким грузом который даже Лев Черепаха не увез бы на своей спине. Ответа он не находил, но это было и не важно. Нужно что-то делать прямо здесь и сейчас, остановить… Резко зажмурив глаза и стиснув зубы, Хан попытался успокоиться и собраться с мыслями. Сказать все, что было на душе и терзало его в этот миг пока была возможность. — Что бы ты сейчас не предпринял дальше, Дан, я останусь с тобой. Ведь мы всегда шли с тобой плечом к плечу, преодолевали все невзгоды и печали вместе. Даже если это конец, я верю. Все ещё верю, что есть надежда… Подойдя к Айдану, он положил руку на его плечо и поднял тяжелый взгляд на того, на ком лежал весь мир и выбор, который сделает лишь сильнейший. — Спасибо тебе, брат мой, что был рядом, поддерживал и верил в меня. Всегда, — Дан тепло взглянул на брата, но в глубине скрывалось тяжкое бремя, — Другого выхода больше нет, — произнес Айдан с грустью в глазах и тяжким вздохом в котором был груз целого мира. — Возможно когда-нибудь мы сможем заслужить прощение за свои деяния… — крепко сжав плечо Айдана, Хан опустил руку, смиренно приняв судьбу.

«Обречённый на одиночество рядом с братом, товарищем, он увидел, что равновесие стало иллюзией. Что власть над стихиями стала оковами, разделившими мир на народы, замкнутые в страхе и гордыне. И потому он, последний из цикла, запечатал саму ткань стихийной магии, разделив души людей от их природы. Он исчез, унося с собой эпоху, где стихии подчинялись воле человека.

Но когда одна сила уходит — появляется другая. И в пустоту, оставленную стихиями, пришла Она.

Кагуя.

Богиня с белыми глазами и сердцем, выжженным жадностью. Жадность отравившая мировое древо Баньяна. Единственный оплот духовной силы, след исчезнувшей эпохи.

Она не принесла равновесия. Она прокляла новый плод силы — и зародила семя новой войны. Мир больше не знал гармонии: он знал только власть. Только разрушение.

Век за веком, шепотом и криком, человечество стало тем, чем его сделала Кагуя: охотником за силой и оружием. Племена превратились в кланы. Кланы — в армии. Армии — в деревни, называемые скрытыми, хотя ничто в них не было скрыто от жажды крови.

Свет ушёл.

Осталась тьма.

Осталась борьба.

И вот, спустя тысячу лет после последнего Аватара, в мире, раздираемом тенями прошлого и будущего, в час без звёзд,

в ночь без дождя,

в странной тишине между войнами, жестокостью, жадностью, смертью…

Родилась она.»

***

Пещера была глуха. Не для звука — для мира. Где-то за слоем скал и старой каменной печати в темноте тлели свечи — едва живые языки пламени, пляшущие на стенах, как предвестники тревоги. Воздух был густой от запаха раскалённого воска и пота. От духовной энергии, которая вибрировала в камне, в стенах, в телах — особенно в одном, над которым сейчас срывался крик боли. На каменном ложе, будто жертвенник древнего ритуала, лежала женщина. Её руки были сведены в судорогах, белые пальцы вцепились в ткань простыни. Красные, как запекшаяся кровь, волосы облепили лоб, на шее дрожала жилка. Каждый вдох давался с трудом, как будто сам воздух протестовал, будто не хотел впустить то, что рождалось вместе с младенцем. Над её животом светилась печать — не та, что ставят для сдерживания чакры. Эта — органическая, пульсирующая, с венами чакры, от которых мерзло под рёбрами. Слишком старая. Слишком глубокая. В ней что-то спало. И просыпалось. — Потерпи ещё немного, Кушина, — хрипло выговорил мужчина, стоявший у ложа. Руки его дрожали — не от слабости, от усилия. Он держал печать обеими ладонями, влив в неё чакру, чтобы удержать то, что шевелилось внутри, вместе с ребёнком. Он был бледен. Капли пота катились по вискам, светлые волосы потемнели от влаги, прилипли к коже. Минато Намиказе не был неженкой — он прошёл войны, командовал отрядами АНБУ и сам был живой легендой. Но сейчас, в этой тесной, проклято тёмной пещере, он выглядел мальчишкой, стоящим между жизнью и тем, что могло бы её разрушить. — Она держится. Она… держится. — Голос дрогнул. — Она рожает, идиот. А не воюет, — огрызнулась пожилая женщина с сединой и натянутым лицом. Она сидела в изголовье, с закатанными рукавами и руками в крови — той, что лилась на камень вместе с новой жизнью. — Держать равновесие между родами и запечатыванием демона — не входит в стандартное акушерство, — пробормотала вторая медик, юная и суетливая, с залитым потом лбом и голосом на грани истерики. — Богов нет, я клялась присягой Хокаге, а не Ками! — Молчи и подай бинты, Хана! — отрезала старшая. Кушина закричала — из самого нутра, из самой души. Крик, который не выдерживало сердце. Крик, который резал чакру, как бумагу. Минато закусил губу до крови. Его пальцы едва не сорвались с печати — чудовище внутри отозвалось на слабость. Он усилил поток чакры, и от напряжения по коже пошли мурашки. Он чувствовал, как печать пульсирует, как внутри стучится нечто первобытное, древнее и разъярённое. Девятихвостый знал. Он чувствовал. Он ждал. — Дыши… дыши… — выдохнул Минато, уже не зная, кому говорит — ей или себе. — Она идёт! — выкрикнула младшая медик. — Я вижу голову! Ками-сама, она идёт! — Не ори, чучело, — буркнула старая. — Дыши, Кушина. Подтолкни. Всё… ещё чуть-чуть… И вдруг — как взрыв изнутри. Крик. Высокий, звенящий, свежий и хрупкий. Крик новорождённой. На секунду всё замерло. Даже чакра в печати стихла. Пламя свечей дрогнуло и вытянулось к потолку. — Девочка… — выдохнула Хана. — У вас… девочка. Минато осел на колени, не отпуская печать. Его грудь ходила вверх-вниз, лицо побелело от усилия. Кушина, с лицом, будто выжатым до последней капли, уронила голову на сложенные простыни и задышала неглубоко, часто, судорожно. Она не плакала. Только смотрела — широко, отчаянно, как зверь после схватки, в поиске доказательства, что всё не зря. — Живая…? — хрипло спросила она. — Живая? — повторила после напряженного молчания. — Здорова, — ответила мягко старшая. — Сильная. Она даже не плакала сначала. Просто… смотрела. Она отрезала аккуратно пуповину, омыла и завернула крошечное тельце в одеяло. Волосы были алыми, как у матери. Щёки налились красным от усилия дыхания, ротик сжался в пухлый бутон. Но больше всего — глаза. Даже не сами глаза. Вспышка. На миг, когда девочка открыла веки, по глазам прошёл холодный свет. Свет голубого огня. Свет внутреннего урагана. Свет, от которого в глубине этой пещеры стих даже Курама. Минато увидел это. И Кушина — тоже. И никто не сказал ни слова. Потому что всё уже было сказано — в дыхании, в боли, в тишине после крика. Кушина взяла дочь на руки. Она дрожала — всё тело было будто из воды, несуществующее. Но она держала. Словно держала весь мир. Потому что знала: эта девочка — центр шторма, который ещё не начался. — Моё солнце. Мой ветер. Моя дочь, — прошептала она. — И тогда — впервые — Айлин улыбнулась. Едва-едва. Как порыв воздуха, которого никто не ждал. Минато опустился на край каменного стола, не издавая ни звука, чтобы не нарушить хрупкую тишину, повисшую над женой и новорождённой. Его пальцы слегка дрожали, когда он наклонился ближе, прижался щекой к виску Кушины, вдыхая её ещё тёплый от боли и счастья запах. Сердце билось где-то в горле. Он потянулся, чтобы дотронуться до крошечной ручки дочери — и в тот же миг она, едва родившаяся, медленно раскрыла глаза. Глаза — бездонные, как небо над полем битвы, и в то же время глубокие, как древняя вода, — посмотрели прямо на него. Тонкие пальчики сжались вокруг его большого пальца, словно крохотный замок замкнулся на запоре. А потом — улыбка. Теплая, настоящая, полная жизни. Как будто в ней уже была душа, прожившая века. Минато вздрогнул от неожиданности. Его глаза расширились, но почти сразу на лице проступила мягкая, беззащитная улыбка. Он вдруг понял, что всё — абсолютно всё — изменилось. Его грудь сжалось от ощущения, будто в нём разом пробудились и свет, и трепет, и до боли родная любовь. Одна слеза скользнула по щеке. Кушина хмыкнула, чуть качнувшись, как будто её затопило волной нежности. — Смотрю на тебя... совсем размяк, — прошептала она с улыбкой, не отрывая взгляда от дочери. Минато рассмеялся — тихо, с облегчением, как будто позволил себе это впервые за много дней. — У нас прелестная девочка, — сказала Кушина, и в голосе её было столько тепла, что даже воздух в комнате потеплел. — Красивая. На тебя похожа, — отозвался Минато, и взгляд его стал мягким, почти юношеским. — А цветом глаз — на тебя, — хихикнула Кушина и вновь заглянула в глаза малышки. Действительно… Эти глаза — будто наполовину от отца, небо на рассвете, и наполовину от неё, цвета клинка, вышедшего из пламени. Но главное — в их взгляде было что-то другое. Что-то… слишком ясное. Почти жуткое. Кушина на мгновение замерла, что-то вспыхнуло в её памяти. — Минато… мы только что видели странное… — её голос стал тревожным. Он напрягся, приподнялся. — Что именно? — он понимал о чем говорит жена, но не хотел признавать. — На миг… её глаза вспыхнули, как будто в них отразился лунный свет. Не знаю… это было как видение. — Лунный свет?.. — повторил он, обмирая. Повисла тяжелая тишина. Он напряг память, перерывая в голове все свитки, старые легенды, всё, что хоть как-то касалось подобных явлений. Но ничего не всплывало. Ни знак. Ни предсказание. Только чистая тревога, затаившаяся внутри. — Главное — она здорова, — произнёс он наконец, стараясь удержать в голосе спокойствие. — И такая тихая с тех пор, как её запеленали… Он поцеловал жену в висок. — Ты уже выбрала имя? — спросил, обнимая её за плечи и всё ещё держась за крошечную ладонь дочери. Кушина кивнула с уставшей, но победной улыбкой. — Да. Хотя мы столько спорили… Но в конце концов я вспомнила те легенды, что читала в Узушио. Помнишь? — О магах, управляющих стихиями без чакры? — уточнил Минато. — Да… Я так устала от всего этого мира — крови, интриг, скрытности. Хочу, чтобы она жила иначе. В мире, как в легендах. И если не мы, то, может быть, она. Она провела пальцем по щеке малышки. — Я выбрала имя Айли́н. Минато задумался, и губы его сами повторили: — Айли́н… Заливающая светом луна… — Он кивнул, и в глазах его появилось что-то почти молитвенное. — Ей подходит. Пусть будет Айли́н. Он осторожно принял дочь на руки. Девочка посмотрела на него — и вдруг рассмеялась. Чисто, звонко, как будто уже понимала, кто перед ней. И родители не сдержали улыбок. Так на свет появилась Айли́н — та, чьё рождение наполнило их души светом. Та, кого они поклялись защитить. …Но как же они ошибались.

«Первая дочь Узумаки Кушины и Четвёртого Хокаге — Минато Намиказе.

Ребёнок, которого не должно было быть.

Искра, упавшая в руины двух исчезнувших миров.

Та, что понесёт на себе силу, которой не просила.

И имя, которое разделит с братом.

Но не с судьбой.»