Однокрылые не летают…

Однокрылые не летают... Старая фарфоровая фигурка вылетает из моих скрюченных, непослушных пальцев и летит на пол. Время замирает, растягивается в засвеченный кадр фотографии, я дергаюсь вперед, тщетно подставляя руку. Еще успеваю задеть, почувствовать, как фарфор, покрытый от времени ажурной сеткой едва заметных глазу поверхностных трещин, прохладой скользит по ладони. Ангелок отскакивает и падает, с тихим треском от него отлетает крыло, отстреливая крошевом мелких осколков куда-то под диван. Стою, пялюсь, как оглушенный на этого покоцанного ангелочка и сажусь на корточки, бережно подбираю его неожиданно для самого себя, держу в заскорузлых ладонях, баюкая, как раненного зверька. Трогаю пожелтевшим от дешевого курева пальцем гладкую холодную щеку с нарисованным и еле заметным от времени румянцем. … тонкий, звонкий, весь пронизанный летом, ты смотришь на меня, а в твоих выгоревших до светлых кончиков ресницах дрожат мелкие капли соленой воды... Нос чуть вздернут, ногтем скольжу по переносице, прорисовывая плавную кривую, и цепляюсь за почти невидимый глазу скол. Свежий, еще не потемневший, забитый частичками времени и пыли. ... целая россыпь таких заметных на светлой, едва тронутой загаром коже «конопушек». Я и сам не заметил тогда, как это слово всплыло в моей полустертой памяти и сорвалось с языка, навеяв что-то далекое, из детства, пахнущего парным молоком и ненавистными, до режущих под ребрами колик, ромашек... Золотая краска тщательно прорисованных кудрей, выложенных идеальной волной, еще поблескивает в углублениях, почти стертая на голове ангелочка. Веду большим пальцем, машинально оглаживая, и рывком одергивая себя, скриплю зубами от бессилия. ... шелковистое золото с медным отливом в крупных завитках волос скользит между моих пальцев, я вплетаюсь ими в непослушные рассыпающиеся пряди. Пропускаю, вытягиваю прядку и, отпуская, завороженно смотрю на то, как она пружинкой сворачивается, едва я ее отпускаю под аккомпанемент твоего заливистого смеха... Голубая краска, когда-то неправдоподобно яркая даже для кукольных глаз, сейчас только угадывается слабым, заметным лишь на ярком свету цветом. Ковыряю еще сохранившую свой цвет точку зрачка и леденею, вмерзая в одинокую тишину своей комнаты. ... точно такой же оттенок был у твоих глаз. Побелевшие и трясущиеся от обиды губы, веснушки — «конопушки», словно припыленный ржавчиной фарфор и глаза. Бешенные, больные, резанувшие изломанной кромкой заиндивевших льдистых слез. Несколько коротких слов, врезавших мне под дых, и отрезвлящий внезапностью хлопок двери... Поднимаю повыше воротник куртки, уставившись в ярко освещенную праздничную витрину какого-то магазинчика для богатых с задранными до потолка ценами. Выскребаю из кармана замерзшими пальцами помятую пачку сигарет и не доношу до потрескавшихся губ последнюю сигарету. Там, в глубине бутика живой ангел, улыбаясь стоящему рядом мужчине с модно поседевшими висками, деловито выбирает упаковку для только что купленного подарка. Там, в глубине чужой яркой жизни... Я вздрагиваю от пронизывающего сыростью ветра и, наступив на упавшую в грязное месиво подтаявшего снега, песка и реагентов сигарету, иду к автобусной остановке. Смутная тень мелькает на зеркальной глади витрины: серое от пепла, изломанное крыло, явные следы подпалин на маховых перьях, что сейчас острым концом сгребают снежную жижу, рисуя неровную линию за собой. Однокрылые не летают… 25.12.2020