bittersweet

кончилась моя юность, принц дикий лебедь, моя всесильная, огневая,

я гляжу на тебя, по контуру выгнивая;

здорово, что тебя, не задев и пальцем, обходят годы,

здорово, что у тебя, как прежде, нет мне ни милости, ни свободы

– полозкова.

. Минхен упирается растёртыми в мясо о асфальт локтями в подоконник, выпуская сигарету с губ, следом дым. Поверхность белоснежная, вымытая от пыли покрывается следами от крови с них, каплями крови с маркового носа; Когда Минхен обхватывает фильтр снова его ссадина на губе малость печёт, но ему так всё равно. Он слился с болью настолько, что больше не реагирует на свои растёртые в мясо локти и колени, глубокую рану на скуле, ссадину на губе и внушительном, не кровоточащем, но краснеющем и алеющем укусе на шее, прямо в местечке, где пульс. Плевать. – Чай будешь? – Донхек варит кофе. У него-то ссадины только на костяшках и кедах, ему не о чем беспокоиться. Да и Минхену, в принципе, тоже. – Нет, – едва слышно отвечает тот, опуская взгляд на свои следы на подоконнике. Он выравнивается и шипит слабо. Зарядил по ребру; видимо сильнее, чем стоило. – Ты переборщил в этот раз.. – А ты со словами переборщил, вот тебе и результаты, – сухо усмехается Хек, глядя на потрёпанного Минхена. Потрёпанного жизнью, потрёпанного Донхеком. – прости.. – вдруг тихо роняет тот, но это не имеет смысла. Минхен и без этого простит. У него нет выбора; они всегда становятся квитами рано или поздно. Когда они перестанут соревноваться? Наверняка, когда кто-то из них добьёт. Он ненароком вспоминает, как однажды Донхёк сплевывал кровь прямо у его кед, поднимая этот яростный внутренне, но стойко спокойный взгляд на Марка, у которого от злости вздымается грудь. Он трёт запястье, смотрит на эти остатки крови на костяшках. – Я думал, ты просто мамочке скажешь, что я тебе сказанул что-то, что тебе не по душе, – огрызается Донхёк снова, и снова получает, отшатывается и сгибается пополам с кашлем, ведь кулак в этот раз летит под дых. – Да ладно, всё, хватит.. Я понял.. Понял. – Вот и славно, ублюдок малолетний. Вспоминает, как те сидели на асфальте в ту же ночь, делили одну сигарету и кровь с губ на двоих. – Щас ещё заразу от тебя подхвачу, прекрасно. – тихо говорит Донхек, хмыкая. Минхен игнорирует. Он, вообще, абстрагируется сейчас – пропускает всё мимо ушей – впиваясь ноготком в собственную костяшку, прямо по ране. Специально. Мстит. Самому себе. – Почему у нас всё так кончилось?.. – Так – это как? – спрашивает Донхек с улыбкой. Минехен глядит перед собой как-то обезнадёженно, потерянно. – Я Донхек, кстати. Он полчаса назад безбожно его избил за отвратительные шутейки, за клубом, в подворотне, а теперь он лезет к нему знакомиться и делает вид, что ничего не случилось. Он разве не должен ненавидеть его? Почему у них всё так кончилось? – Минхен. Либо Марк. – Что ж, не очень рад знакомству, Марк. . И он вспоминает, как Марк ведёт – а точнее тащит, закинув руку себе на плечо – Донхека к себе домой, ведь тот напрочь отказывается пьяно Минхену узнать свой адрес; они сидят на кухне, в приглушённом жёлтом свете с запахом химозно-мятного чая, к которому Донхек всё не может прекратить принюхиваться, морща забавно нос. Он слушает звуки сверчков тут, глядя в окно, где там – вдали – сеульские вышки, а не этот кусок пятиэтажек где-то под его серединой с студентами, что снимают однокомнатные квартиры и живут либо в одиночку, либо с котами и бутылками пива в тамбуре, умирая от алкоголизма, наркозависимости и простого, безостановочного, самокопания. – Какие идиоты ходят в клуб в пятнадцать лет? Тебя кто вообще впустил? – Минхен ваткой с перекисью тычет в ссадину на губе Донхека спустя время, пока тот шипит и ругается, говорит, что тот слишком давит и получает в ответ только кулак на своём затылке, что тянет за волосы, заставляя откинуть голову. – Тебе, так-то, тоже восемнадцати нет. – сдавленно отвечает Донхек и Минхен хватает его рукой за щеки, держа крепко. – Да не шевелись ты, – бросает небрежно тот, продолжая обрабатывать ранку. Донхек шмыгает ребячески, глядя куда-то мимо Минхена, но всё по прежнему прямо на него. Будто он просверлил в его лбу огромную дыру и смотрит через неё. – Пятнадцать лет.. – Семнадцать тоже не ахти. – Стрелы мне переводить вздумал? – Минхен давит на ранку ещё сильнее и Донхек шлёпает его по запястью, когда глаза от боли предательски жжёт. – Ах ты.. Да ты охереть какой наглый, Донхек, мы вообще-то первую ночь знакомы, а ты уже ведешь себя, как последний ублюдок. – Я забыл.. Напомни.. Кто разбил мне нос, бровь, губу, коленки, локти и оставил мне несколько внушительных синяков в районе бедра, живота и предплечья? – «Коленки».. – повторяет Минхен. – как по детски. Он переходит обрабатывать уже бровь, жуя ненароком внутреннюю сторону щеки от сосредоточенности, пристально разглядывая Донхека. Он замечает созвездия из родинок на его щеке, шее; замечает, что у него какая-то чрезмерная детская и смазливая внешность, в некоторых местах недокрашенные русые пряди в его пепельных волосах. Замечает, что… – Накрашен, что-ли? – Был. – поправляет Донхёк, глядя строго перед собой и не смея смотреть на Марка. Он по прежнему прожигает дыру прямо в центре его лба стеклянным взглядом, глядя по прежнему словно сквозь, мимо. Сквозь дыру, которую тот сам, мысленно, прострелил. – Отстойно выглядит. – продолжает Минхен. – Потому-что ты всё испортил. – Донхек цокает, отталкивая Минхена и поднимаясь со стула. «Ущемился» – думает Марк, хмыкая и наблюдая за Хеком. Он же закуривает, открывая настежь окно. – Эй, не маленький ещё? – И не такое курил, отъебись, а.. Хватит болтать, я серьёзно. Минхен слушается, вздыхает и смотрит в его затылок. Они первый день знакомы, а уже подрались, покурили вместе, и Донхёк, по всей видимости, ночует у него дома, ведь в такую темень транспорты уже не ходят, а такси вызывать – карманы пустые. У обоих. Это всё – многообещающе, в плохом плане. Это стыдно, страшно. И очевидно, что Донхёк прицепится; он даже в клубе был без друзей, сам пролез, сам напился, сам полез – сам получил, никто не защищал его и никому не было до него дела и нет до сих пор. Даже Минхену. Ему нет до него дела, но он обработал все его раны и собирается уложить спать, лишь бы разглядеть его поближе, пока он спит. – Ты мне локти не перевязал, а они болят, между прочим, больше всего. – резко говорит Донхек, туша сигарету в пепельнице и разворачиваясь к Минхену, показывая следы от крови, с уже подсыхающей корочкой. Тот вздыхает и находит моток марли, кивая к себе. Донхек садится напротив, вытягивая руки. Пока Минхен спит, Донхек умудряется достать его номер. На самом деле это было даже проще, чем он думал – у него без пароля телефон, и он догадывается, почему: даже инстаграм пустой, а в мессенджере только группа с компанией и масштабная группа с оповещениями о различных вписках, где и во сколько; ссылку, Донхек, кстати, записывает к себе, довольно улыбаясь. Утром у Минхена на столе стакан воды и две таблетки аспирина, с бумажкой, где ярко-красным блеском написано: «я не нашел у тебя аспирина в аптечке, так что это мой. ты в долгу!» – Нихера я не в долгу, – себе под нос тихо говорит Минхен, закидывая две таблетки сразу и осушая стакан воды полностью, потом, когда получается встать, выпивая ещё один. Его, разумеется, выворачивает разок через пару часов, ещё один через полчаса. . Донхек до фантасмагоризма одинок. В детстве его мать уехала в командировку и не вернулась, и он даже не знает, жива ли она – похорон не было, хотя отец говорил, что её труп был найден. Ни что произошло, ни почему не было похоронной церемонии или хотя бы её могилы, куда он мог принести цветы Донхеку знать не давали по сей день. Это случилось, когда ему было девять и он рос, рос в одиночку и самостоятельно, ведь отцу его всегда было плевать. Ему не было всё равно, только когда хотелось замарать руки о кого-то, и Донхек всегда бил в ответ, несмотря на колоссальные потери в собственных силах и боли в каждой конечности, ему было всё равно; он отбивался тем, что видел, голоручно, ногами. Отбивался, пока отец не начинал бояться его дикости. Пока он не привык бояться его. С детства Донхек не знает, что такое слова. Он не знает, что такое решать разногласия с Минхеном словами – он знает, что такое кулаки и маты, знает, что такое тело в синяках и тишина, бессловность; клетка, без зова на помощь и отсутствия любой надежды на эту же руку помощи. И если бы суть была в счастливом конце – конечно, Донхек бы построил параллель про Минхена. Что вот он – его герой, он заставил его чувствовать себя живым; но нет, он добивал, добивает до последнего, и Донхек по прежнему всегда защищается. И начинает первым.

lee_mark2

"донхек. ты издеваешься? ещё дольше? ты обещал недолго, а не до четырёх утра."

fullsunn

"да блять"

"я просто тусуюсь с йери, в чем проблема???"

lee_mark2

"ДА ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЕЙ НРАВИШЬСЯ. ты идиот????? ты можешь просто приехать домой? сыльги сказала, что у неё на тебя планы."

fullsunn

"и?)"

lee_mark2

"да донхек.. пожалуйста, просто приедь домой. я не хочу тебя бросать."

fullsunn

"ты опять как униженка :[ какая жалость хихи, я пошел, мне с тобой дома скучно"

lee_mark2

"ок. если я униженка и тебе со мной скучно, то давай тогда РАССТАНЕМСЯ? сосись с своей йери, хоть потрахайся, удачи блять. флаг в руки."

Пользователь заблокирован.

Донхек нервно утирает следы помады на шее, которую в тот же момент обнимает своими руками Йерим, повисая на ней. Он агрессивно откидывает телефон на стол, глядя перед собой. – Донхек-а, что там? – та улыбается беззаботно и пьяно, тянется ещё раз поцеловать его, оставить очередной след, от которого его воротит, от чего он и уклоняется. – Марк заебывает, мне нужно к нему уехать. Я такси вызову, бывай. – он подрывается и для начала уходит в уборную, где старательно вытирает остаток помады на себе, тяжело дыша; после уезжает, долго звонит в звонок, не получая ни единого ответа. – Двери выбить? – спокойно спрашивает тот, ведь он знает, что Минхен сидит на полу под ней, держа телефон в руках и глядя перед собой. Готовится морально. – Ещё раз. Двери открываются. Минхен даже не вздрагивает, когда его вбивают за плечи в стену с такой сильной агрессией, что на долю могло бы показаться, что Донхек им её сейчас проломит к чертям собачьим, соседям в гости. Но она бетонная. К сожалению. Так лишь больнее. – Ты ведешь себя, как тупая девчонка, хотя ты даже старше, – спокойно говорит Донхек. – я не изменю тебе с Йери, ты можешь перестать сомневаться во мне? – Нет, – сухо отвечает Минхен, поджимая губы. Он лишь секундно жмурится, когда рука Донхека, естественно, резко поднимается. Его ответ не устроил. – Нет, не могу. Потому-что это не впервые. – Ты обижаешься на один раз. Я бы тоже обижался за свои гематомы, – он улыбается, склоняя голову набок, одна рука ложится на шею и сжимает, а сам он приближается губами к чужому уху, шёпотом говоря, – Йери не преподносит мне такого, что мог бы преподнести мне ты, понимаешь? Минхен стойко молчит, после сдаётся, начиная: – Я не хочу ничего тебе преподносить.. Я вообще не хочу всего этого, как и этого не хочешь ты, – и он единственный, кто врёт, – Я просто хочу нормальных отношений, жизни.. Я не хочу бить тебя, – а вот здесь правда, – Почему ты просто не можешь решать проблемы спокойно? Я тоже истерю иногда, но не делаешь ли этого ты? Мы могли бы как-то это исправить.. И– – Мы не можем этого исправить. Минхен сглатвает. – Когда ты уже примешь это.. Мы изначально в этом дерьме, понимаешь? Нам не помогло ничего, просто прими исход событий. – Донхек сильнее давит на его шею, от чего он, доведённым до автоматизма, цепляется за его запястье, но не царапает, как делал это раньше – он пытается убрать руку. Пытается спасти ситуацию. – Я перестану тебя бить, – совсем тихо говорит он, – в ответ. – Мы же расстались, нет? – хмыкает Донхек, – Я за вещами пришел. «Не уходи.» «Пожалуйста, не оставляй меня в гнилых стенах этого дома снова.» – Ещё несколько часов? – тихо спрашивает Минхен, когда рука Донхека отцепляется. Он идёт в спальню, достаёт чемодан из-под кровати – что был поставлен обратно буквально пару недель назад – после медленно поднимая на него взгляд. Томный, пустой. Он молчит недолго, пока Минхен утыкается виском в дверной косяк и смотрит также, как всегда жуя нижнюю губу от нервов. – Хорошо, – наконец выдыхает тот, оставляя чемодан на полу. – Но утром я ухожу. Утром Донхек, конечно же, не уходит. . Импульсивное расстройство личности. Что Минхен лечит всю свою жизнь, идя с болезнью по пятам вплоть с десяти лет, с тех пор, как его мать впервые так сильно разозлилась, что повела его к психиатру за то, что тот снова кого-то до жути избил в школе. Оно, вроде, появляется на почве травмы – но Минхен понятия не имеет, какая это у него травма, до последнего обесценивая абсолютно любую проблему в его жизни, продолжая говорить самому себе, лгать, что он в порядке и не имеет права на слёзы. Вспомнить ничего с детства толком он не может, помнит только, что отец всегда твердил, что он сильный парень и не должен быть… Минхен цитирует это всегда так: "Тюфтей".

flashback.

Нога ударяет под ребро. – Ещё раз, – ещё удар. Где-то рядом, там же, – Ты попробуешь вот так огрызаться, я тебя уничтожу, Донхек. Через мгновение он падает на землю, потому что Донхек хватает его ногу, кое-как поднимаясь и въезжая кулаком ему по скуле. – Хватит мне указывать, – он за запястья удерживает его, пока Минхен не успевает толком оклематься, сжимает до боли, до остатков ногтей на тыльной стороне. Перед глазами плывёт. – Я ничего такого не сказал. Это ты всё слишком близко к сердцу принимаешь. – В отличии от тебя, я хоть что-то к сердцу принимаю. – он вырывает руку, отталкивая Донхека. Очередной удар, куда-то в висок. Переборщил. – Бля, – тяжело выдыхает тот, когда Донхек, прежде держащийся на локтях медленно валится на землю. – Хек? Ответа не следует. Он поднимает его кое-как, тяжелого до ужаса, (почему люди без сознания всегда тяжелее, чем с сознанием?) укладывая в постель и укрывая одеялом. Он приходит в себя через час и его тело содрогается слабо, пока Минхен лежит рядом. – Прости, – говорит тот первым делом, когда слышит прерывистое от боли дыхание. Донхека накрывает этой водной, от которой он хмурится сначала слабо, но так оказывается лишь хуже. – Гематома будет, где-то, – он задумчиво замолкает. – В районе ребер, думаю. Они молчат. Донхек не сдерживается и скручивается в калачик, кашляя, потому-что ему больно дышать, так сильно, словно ему ребро вбили настолько, что оно воткнулось в лёгкое и прокололо его насквозь. – Голова не болит? У Донхека губа нижняя подрагивает, а сам тот сжимается ещё сильнее. – Не скручивайся, больнее будет. Он начинает надрывно плакать. – Донхек.. – Минхен обнимает его. Так трепетно, робко и осторожно, словно он только склееная канцелярским клеем ваза на его тумбе, что ещё немного и развалится, разобьётся вдребезги окончательно. Он не может остановить слезы, просто плачет навзрыд, цепляясь в футболку Минхена, сжимая, пытаясь выместить боль куда-то. – Меня сейчас будто на куски разорвёт.. Минхен не знает, что делать. Что сказать. Он просто даёт мочить свою футболку, в которую утыкается Донхек и всхлипывает, льёт море слез, наверное, за все эти годы, что пробыл здесь. Спустя некоторое время, как тот совсем малость затихает, Минхен начинает робким, тихим: – А помнишь мы сходили в кино на свидание и начали кидаться попкорном друг в друга и я высыпал тебе его на голову, – он лишь тоскливо улыбается. Даже тогда – поругались. Донхек шмыгает и угукает. – Потом ты мне ещё голову вымывал и вынимал эту хрень самостоятельно, а я тебя за руки кусал, – он укладывается Минхену на грудь, весь зарёванный, с красными глазами и расцветающим синяком на скуле. Минхен никогда не бьёт в определенные части лица – они слишком очаровательны, чтоб их зацепить. – И мы взяли в супермаркете до прихода домой магазинный попкорн и разогрели его в микроволновке, чуть не сожгли квартиру и смеялись.. Фоткали сгоревшую микроволновку. – Тяжёлая была, еле до мусорки донёс. Донхек понимает, как сильно скучает по этим временам; Минхен рассказывает, вспоминает, гладит по лопаткам ладонью (как впервые) и усыпляет, успокаивает. Когда они – зеленые – начинали отношения, растили собственную любовь к друг другу Донхек сбегал к Минхену домой, прямо с учёбы в форме, они пили чай и он плакал, рассказывал о отце, о проблемах с одноклассниками и учителями, обо всём и сразу. Доверял, любил. Единственного, кто хотел ему помочь. Минхен давал ему свои толстовки, что были в два раза больше и обнимал, укладывал спать. Без ссор, несомненно, не обходилось – но они всегда заканчивались извинениями и поцелуями в синяки друг друга, они терпели, пытались выкарабкаться из разногласий и конфликтности друг друга. Всё изменилось. Наверное, с тех пор, как Донхек вернулся в засосах от Сыльги – Минхен словно выстроил стену из рыжих кирпичей, а Донхек вытолкнул лишь один, заглянув. С тех пор, как те отталкивают друг друга, льнут друг к другу снова.

и всё, что держит нас – тонкая, красная нить.

.

выбросить из головы всё то,

что не про нас.

раздробить то, что называлось «мы».

и оставить «ты» и «я»,

растопить свои льды теплом чужого огня.

но я знаю наверняка,

что при любых обстоятельствах,

во всём важном и пустяках

ты навсегда останешься

частью меня.

частью.

– понкин.

декабрь. Ещё дольше времени прошло. Донхек перевязывает собственный пояс, перекрывая побои чуть ниже груди самостоятельно, стоя перед зеркалом в ванной нагишом. Он весь в следах, довольно разнообразных и хаотичных. Минхен сидит на уже малость скрипучем и дряхлом диване, зажимая сигарету меж губ и сосредоточенно что-то печатая в ноутбуке, усмехаясь самому себе. Его в последнее время словно накрывает, то агрессией, то вдохновением, то любовью, причем всё по прежнему агрессивной, в укусах и поцелуях. Понять бы, почему. – Я к Йерим сегодня поеду. Переночую, – бесстрастно говорит Донхек, просто оповещая, когда выходит из ванной и начинает заваривать кофе в одной толстовке, возясь с продуктами. – Не-а. – Минхен даже не отвлекается. – Я разрешения спрашивал? – укоризненный, риторический вопрос. Донхек ставит чашку на журнальном столике рядом с рукой Минхена, потягиваясь и уходя в спальню. Он уходит буквально через пару часов, а Минхен – и боже, как Донхеку повезло вот так услизнуть – слишком утонув в работе даже не заметил его пропажи. Замечает её он только, когда ложится в кровать один, недолго глядя на холодную соседнюю подушку.

3:56

fullsunn

"мврки"

"устаь"

Минхен просыпается, потому что Донхек пробует ему позвонить. Он явно сейчас не сможет его слушать, поэтому просто заходит в инстаграм, видя сообщения.

lee_mark2

"че."

fullsunn

"устал говорю"

"я переспвл с йери кажется, не помню"

"прости"

"тебе лучше бросить меня"

Тяжёлый вздох. Минхен стискивает зубы и сжимает слабо телефон, после печатая.

lee_mark2

"я вещи твои тебе по почте отправлю :) просто скинешь адрес. сладких снов."

Он ждал этого слишком долго – измены с Йерим. (не учитывая, что это свершилось намного раньше, чем он узнал) Ему уже всё равно на то, что будет – он просто знает, что никогда не сможет вернуться в норму, и знает, что и с Донхеком он никогда не сможет просто быть. Существовать, вовсе не жить; может даже выживать, но ни в коем случае не с Донхеком. Никогда не мог, это слишком невыносимо, чтобы назвать сушествованием – все эти годы. Донхек возвращается в собственную квартиру в шесть утра, на которую накопил однажды сам. Жил там поначалу – приезжая к Минхену, пока не съехал к нему окончательно. Здесь пыльно, пахнет совсем другим – жизнью, зелёным, концом – и красивее здесь – явно – в десятки раз. Одна комната без особо дорогого ремонта, но уютно. Его остатки пубертата – плакаты, рисунки, фотки с Минхеном, что те срывает, поджигая в металлическом тазике, выкидывая остатки после в мусорку. Он чувствует себя таким свободным-свободным, по максимуму. Живым. Минхен разваливается на кровати в собственной квартире, вздыхая, потягиваясь. Тело ноет – для кого-то, возможно, и нестерпимо, но не для него. Привык. Донхек скидывает адрес; на следующий день он относит несколько коробок с вещами на почту, а ещё на следующий день Хек забирает вещи от курьера, с непонятной улыбкой всё это раскладывая, чувствуя себя намного легче. Он зовёт после Сыльги, Йерим и Сынван, Ренджуна с Джемином и Джено к себе в гости, где никто не знает, что с ним стряслось и почему он впервые зовёт их к себе. Они пьют пиво, водку с соком, смеются и слушают музыку, курят и веселятся, пока Минхен пишет-пишет-пишет, книги, заметки, что угодно у себя в ноутбуке, прячась в пледе на диване и выпивая сотую чашку кофе, убивая себя сигаретами, медленно, с закрытыми окнами. За всё и сразу. За всё это время, наконец, делая это самостоятельно. . октябрь. – Донхек, ты скоро, ну? – Йерим обвивает его щёки ладонями, оглядывая. Она выхватывает кисть с руки, – Совсем криворукий, – та смеётся, пока красит его нижнее веко глиттером, после рисуя сердечко на щеке. Донхек прикрывает глаза и улыбается слабо. – Так-то лучше. – она берет подводку затем, выводя тонкие линие на уголках глаз – стрелки, после откладывая всё. – Спасибо. – красные растрёпанные волосы он укладывает ладонями, поправляя свою белую огромную рубашку, выдыхая и глядя на себя. Живой. – Ты очень долго беспокоишься о своём внешнем виде, но ты красивый, поверь. – она поправляет волосы сзади, зарываясь пальцами в затылок, после щёлкая в нос и уходя, поправляя своё красно-черное, длинное и пышное платье. Им по 22, а они идут праздновать хэллоуин. Он обмазывается искусственной кровью, пачкая рубашку. Когда они оказываются на улице, Донхек вдыхает глубоко-глубоко, перед тем, как сесть в такси. Он прячется носом в воротник незастегнутой куртки, сжимая ладонь Йерим в своей и прикрывая глаза. – Спать хочешь? – наклонившись к уху, спрашивает она, – Мы можем вернуться домой раньше, если нужно будет, так что- – Не переживай, – перебивает тот, зевая и проморгавшись, выравниваясь глядя в окно. Ночной Сеул невероятен, блестящий и пестрящий своими небоскрёбами и вывесками. Они выходят из такси, где возле клуба их встречают Сыльги с Ренджуном и Джемином; все обнимаются и смеются с рассказа о том, как Джемин два раза испортил Ренджуну макияж и им пришлось всё переделывать. позже. Донхек сидит на диванчике с бутылкой ликёра, наблюдая за смазанной толпой на танцполе, пока Йерим приклеивается с объятиями к Сыльги и те безостановочно шепчутся о чем-то друг другу на ухо, хихикая. Ренджун с Джемином и без следа пропали, поэтому Донхеку ужасно скучно и он уходит на улицу, закуривая. Чёрные угольные волосы и порванный пиджак, и непонятно, это часть костюма, или просто что-то произошло. И Донхек чертовски надеется, что он ошибся, пока уголёк не поворачивается. – Привет. Только не он. – А.. Ага, – дрожащим голосом отвечает он. Донхек смотрит неотрывно на Минхена, роняя из руки сигарету; он выглядит буквально как труп, и это явно не макияж. – Что ты тут делаешь? – То же, что и ты. – спокойно отвечает Минхен, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в воздух, разглядывая его и дожидаясь, пока он сольётся с кислородом, растворится в нём. – Как ты? – Донхек вовсе не хочет с ним разговаривать. Это просто вырвалось. – А ты как? – Минхен игнорирует вопрос и отвечает тем же, пряча одну руку в карман брюк. – Супер, – неловко выбрасывает тот, – Отлично. – Донхек переминается с ноги на ногу, глядя в землю на свою упавшую сигарету. Ему бы уже пора пойти назад, ведь теперь смысла здесь находиться нет. Почти. – Как Йери? – Минхен на него даже не смотрит. Одного взгляда хватило, чтобы умереть заново и наступить на ту же граблю, просто вспомнив. – Также. – Тогда удачи, – Минхен тушит сигарету о борт мусорного бака и разворачивается, уходя. Ни минуты в одном помещении с ним. Он вернулся на самое начало пути, и проходить его снова он не собирается. Он начнёт другой путь. Скрипучая дверь захлопывается, закрывается на ключ – куча чашек от кофе на столике, закрытый ноутбук, покрытый небольшим слоем пыли и порванная фотография рядом, которую тот сметает бережно в руки и выбрасывает в мусорку так, как сделал с своим сердцем – жестоко и без единого сожаления. Снова громкий стук клавиш вплоть до утра, до шести, когда Донхек как раз возвращается домой и долго, долго плачет от сожаления и одиночества. Так происходит вполне часто, ведь только сейчас он, почему-то, научился жить по-другому. Научился чувствовать стыд и вину. Вырос. . пункт первый. Минхен наводит наконец порядок у себя в квартире, относя много лишних вещей да и в общем почти всё на барахолки, выкидывая в мусорку. пункт второй. Он приносит деньги нуждающимся, восстанавливает общение с старыми знакомыми с университета – Енхо, Юно, проводя с ними много времени и веселясь. (он правда старается) пункт третий. Безостановочное нанесение себе вреда – что зажигалками, что окурками о запястья, что ножами, вроде случайно, нарезая огурец, а вроде нарочно цепляя костяшки, делая это небрежно, не так, как он умеет. Почти что теряя сознание от кипятка, в котором тот тонет по нос, когда принимает ванну. пункт четвертый. Свобода. Легкость. Он чувствует себя легче, он чувствует себя почти освобожденным от прошлого, собираясь строить новое, более приемлемое ему будущее. вернее его оборвать. пункт пятый. Минхен забирается на крышу, долго сидит и пьёт газировку, курит, слушая музыку в наушниках и мотая ногами в воздухе высоко-высоко – без единого страха усесться на край. И встать на край тоже.

чат очищен.

lee_mark2

"прости меня за все те годы, ладно? я думаю, мне стоит попросить у тебя прощения на полном серьёзе, после всего произошедшего между нами, лишь бы ты чувствовал себя легче проще – просто зная, что я действительно чувствую вину за всё это. огромную, ужасную вину, за то, что мы познакомились не так, как стоило.. не в то время и не в той вселенной, хотя я безусловно верил, что мы родственные души. я привязан к тебе до сих пор, с трудом уничтожаю все остатки воспоминаний и просто.. не могу. после последней нашей встречи я очень долго не мог прийти в себя и просто принять тот факт, что навязал себе, что отпустил тебя. я заскучал снова и придумал то, что наконец освободит меня от этого.. от всех обязанностей, от мыслей о тебе, от работы и вечной усталости с головной болью; это освободит и тебя: я исчезну. забудешь меня, как страшный сон, хотя я надеюсь, что ты сделал это заранее. один синяк у меня всё ещё не проходит!! забавно. :]

я сейчас покидаю жизнь. я не знаю, как сказать об этом прямо и просто, так, чтоб это не звучало завуалированно и так, словно я сюда поманипулировать пришел, как обычно делал. я говорю об этом, чтоб ты никогда-никогда меня не искал, если и собирался когда-то."

Он оставляет аккуратно телефон на краю, снимает наушники, оставляя рядом. Папка документов, в котором находится длинная записка – не хочется, чтобы полиция слишком долго парилась над его делом. Когда воздух бьёт в его лицо с такой силой, что он жмурится; хотя, не успевает он и зажмуриться… Как его грубейшим образом разбивает об землю.

fullsunn

3:56

"марк....... ты нормальный????"

"БЛЯТЬ"

"надеюсь ты решил пошутить и просто подружиться со мной заново таким приколом"

4:00

"какой же ты глупый..."

"если ты рофлишь то ты тупой и я разобью тебе ебало ещё раз"

"пожалуйста скажи что ты рофлишь"

"появись в сети вообще"

Донхек подъезжает на место, где находится две машины скорой помощи и несколько полицейских. Под домом Минхена. Он не хочет заглядывать за ленту, но приходится – а зря – и его даже не оглушают сирены и шум от полицейских по бокам, когда они пытаются отвести его. Его оглушают собственные мысли, что тот бы выразил в крике, но дар речи слишком потерян. Как и шанс. любить, бить и убить.