Грязь

У Шинобу не получается. Небольшие кулачки несдержанно врезаются в деревянную поверхность стола. Кожа краснеет от резких, повторяющихся ударов, ей больно. Боль горит диким пламенем, заполняет её и разъедает всю изнутри. У Шинобу не получается держать дружелюбную, спокойную улыбочку. Как бы она не тянула уголки губ вверх, как бы не сжимала, складывала свои тонкие губы–ничего не выходило. Получалась только кривая ухмылка (и то не всегда), в которую мог поверить максимум очень тупой, минимум–слепой. У Кочо младшей… Вернее уже единственной Кочо, плохо получалось вести дела поместья самостоятельно. Импульсивность и неуравновешенность не давали ей спокойно жить и раньше, а сейчас ещё пуще мешали ей. Такие слова, как: «трезвая, холодная голова» в её пятнадцать были чем-то незнакомым. Юный медик с особой любовью швыряла что-нибудь в раздражающих пациентов, совсем не скрывая свою неприязнь; с огромной заботой и всей имеющейся силой (коей было не так уж и много) прижимала чужие раны. Вела себя максимально непрофессионально. Шинобу решила, что раз ее жизнь испорчена окончательно, то и она имеет право немного подпортить её другим. Эта философия была проста до дурной тупости. Это не волновало её. Зато остальных жительниц поместья и регулярно заявляющихся туда гостей–да. Гёмей лишь неодобрительно качает головой, молчаливо высказывая сожаление, приправленное немым осуждением. Аой беспокойно крутится-вертится на кухне как юла, ругается приглушённо, скрывая заботливую злость за хвостиками. Но в глаза, конечно, ничего не скажет, пока не попросишь. Кочо не просит. Ей это без надобности. Ей нет дела до чужой скорби, чужой жалости. Её душа не скорбит уже давно. Она умерла в тот же день, вместе с Канаэ. Шинобу похоронила душу в родных, мертвых глазах и темных волосах. —Так ведь нельзя, Шинобу-гудит глубоким, знающим голосом Химеджима, крутя в руках карминовые, огромные четки, которые (с его-то мастерством) с легкостью могли бы убить кого-нибудь, -нельзя. —И без вас знаю!..-змеёй шипит про себя Кочо, рвано пропуская сквозь дрожащие губы воздух, -знаю… Бабочка упрямо сжимает веки, в надежде сохранить внутри себя слёзы, безбожно рвущиеся наружу. После первого приглушённого всхлипа упрямость испаряется, проявляясь конденсатом на розовых, еще по-детски припухлых щеках. Девочка доверчиво тыкается в поставленное мужское плечо, пропитывает соленой влагой оливковую ткань хаппи. Отчетливый аромат ладана щекочет ноздри, кружит голову. Шинобу делает глубокий неровный вдох, жмурясь до звона в ушах. Ей хотелось бы дышать Гёмеем, его бесконечным спокойствием, мудростью, чистотой. Даже если его руки пропитались кровью и грязью он оставался до святости чист. В столпе больше нежности, чем в любой женщине. Больше силы, чем в любом мужчине. В ней ни того, ни другого. До чего несправедливо, до чего неправильно. Бред, да и только. Слух улавливает тихую, едва слышную молитву. Он плачет вместе с ней. Беззвучно разъедает её горе своим присутствием, гладит большой и теплой ладонью, давит её тяжестью, распутывает непутёвые и беспокойные мысли. Вдруг хочется помолиться. Шинобу не знает, чего просить и у кого. Просто тоже бормочет что-то невразумительное себе под нос, утыкаясь взглядом прямо в темную щель между досок в полу. Она молится ему и за него, за девочек. За неё. —Расскажите мне, по чему вы плачете. Мужчина ненадолго замолкает. Его рука задерживается где-то на макушке. Вдруг установившаяся тишина душит. Ей нужны звуки, шорохи, пробирающий до мурашек голос, словно воздух. Все для того, чтобы не сойти с ума. Становится страшно. Он сейчас бросит её? Оставит, покинет, как сестра и тоже больше не вернется. Оторвать бы грязный язык. Кочо замирает, напрягается. Готовится рвануть за крепкой фигурой и повиснуть на ней, не дать уйти. Глаза начинает жёчь с новой силой. Но Химеджима не уходит. Перемещает ладонь куда-то на её хрупкие плечи. И говорит. Слова льются из его рта журчащим ручьём. И сон приходит к ней. За долгое время он наконец-то возвращается. Не врывается кошмарами в голову, не пестрит перед глазами страхом и липкой грязью, а тихими шагами льется в уши, безмятежной дымкой ложится на веки. В семнадцать лет Шинобу встречает свою уже третью зиму без Канаэ. Вместо неё появился приставучий Доума, у которого не существовало такого понятия как личное пространство. Он старательно нарушал любые границы, ломал выстроенные стены. Умело лепил к её фамилии суффикс «сама»; к имени–«сан», а немного погодя дошло и до раздражающего «тян». Шинобу же обращалась к нему исключительно на вы, стараясь держать дистанцию, совсем редко используя его имя. Бабочке иногда хотелось убить его к чертовой матери. Отомстить за то, что он так бестактно лезет с объятиями, чуть не заливается слезами, когда Кочо шлёпает его за это по рукам; за то что видит в медике кое-что отвратительное, что нельзя видеть никому. Видит ведь и только сильнее лезет.

***

Снег крупными хлопьями падает на землю, укрывает облезлые деревья пушистым полотном. Брюнетка растирает слегка покрасневшие костяшки пальцев, разглаживает складки на сиреневой ткани кимоно. Всё-таки традиционная одежда казалась ей красивой, утонченной. Но вот возможность носить её, к сожалению, выпадала не часто. Легкая дрожь бежит по позвоночнику, пересчитывает косточки. Она не любила холод, но снег почему-то приносил ей какую-то особую меланхолию. Зимой можно было наслаждаться. Только рядом с пристально наблюдающим Доумой это было невозможно. Он выделялся ярко-красным пятном крови на белоснежной простыни. Он рябил своим цветом везде, где бы не появлялся. Это неприемлемо. Но ему законы эстетики Кочо были не писаны. Он в принципе любил делать все наперекор, впитывая её неочевидные реакции словно губка. Доуме все равно что: злость, ненависть, грусть, обида, только бы не равнодушие. Равнодушия у него самого было слишком много. —Шинобу-тян, а ты станешь моей женой? -мужчина довольно щурится, совсем не стесняясь открыто рассматривать её. Она чувствует себя насекомым под микроскопом. И блондин, сам того не понимая, тычет пинцетом в нужное место. Шинобу отчетливо слышит, как стучит её сердце. А еще слышит голос сестры, просящий, практически умоляющий её забыть. Сложить черную форму, спрятать меч в ножнах навсегда. Вернуться к обычно жизни. Выйти замуж. Её транс длится совсем недолго, хотя воспоминание об умирающей Канаэ на руках тянется за ней с того самого дня. —Мечтайте дальше. —Шинобу-тян, -он словно смакует её имя на языке, специальной тянет гласные, прекрасно зная, что это её раздражает, -тогда я обязательно загадаю желание, когда увижу падающую звезду! —Вы только не расстраивайтесь, -Кочо растягивает губы в фальшиво-приторной улыбке, поворачивается к нему лицом, прикрывая глаза, -когда звезда развернется и полетит обратно. —Ты так мило обо мне беспокоишься! Девушка недовольно выдыхает через нос горячий воздух, все ещё держа на лице натянутую улыбочку.

***

В свои восемнадцать она идеально научилась держать улыбчивое лицо, расслабленную позу, привыкла ходить так тихо, что люди обычно вздрагивают, когда она появляется за их спинами. В свои восемнадцать она уже смирилась с тем, что должно было её ждать. Брюнетка неуверенно поджимает губы, когда она смотрит на себя в зеркало. Чужое хаори на плечах лежит неприлично и омерзительно. Оно свисает с её рук, скатывается с худых плеч, скрывает её миниатюрное обнажённое тело в своих объемах. Девушка аккуратно снимает с волос заколку-бабочку, откладывая её на столик с препаратами. Черные как смоль волосы еле касаются плеч своими концами, окрашенными в цвет глицинии. Аккуратные губы складываются в трубочку, чтобы сдуть чёлку. Её лицо сейчас выглядит странно. Ночь скрывает дальние углы комнаты, пряча там все самые потаённые кошмары маленькой Шинобу. Лишь крохотный огонёк догорающей свечи играёт тенями на её кукольном личике, напрасно пытаясь снова зажечь то пламя в её глазах. Она приняла то, что ей уготована смерть. Она готова пожертвовать собой во имя сестры. Но её образ не прижился даже спустя три года. Слишком идеальным, неживым, неестественным он получался. Горячая злость отравой течет по венам, дурманом ударяет в мозг. Кочо не церемонясь, одним грубым, резким движением хватает подсвечник. Железяка с хрустом врезается в зеркало. Хрупкое стекло бьется на мелкие кусочки, дрожит и плачет, отражая в осколках маленькую ненастоящую девочку. Хочется рвать на себе волосы, глотать битое стекло, словно таблетки. Сколько она уже сидит так? Бабочка вздрагивает–почти поперхнувшись просящимся наружу тихим писком–когда слышит аккуратное постукивание костяшками пальцев по сёдзи. Так стучал только один человек, которого она знала. Д о у м а. Что ему могло понадобиться в такой час от неё? —Шинобу-тян, я знаю, что ты не спишь. Все тело сковывает необычной тяжестью. Блондин, как всегда, говорит чересчур ласково, с какой-то новой хрипотцой в голосе. Это не на шутку пугает. Откуда ему знать, что она все ещё бодрствует? Неужели она наделала столько шума? Как долго он стоит у двери? Много он слышал? А может даже и видел? За стеной слышится усталый вздох. —Кочо-сама, у меня не осталось сил даже на то, чтобы паясничать и мне правда-правда нужна помощь! Хочется сказать только одно: «Ври больше, ублюдок», но она молчит. Сглатывает ком в горле и нервно соображает, что же ей делать в одном только хаори? Брюнетка мнется на месте, крутит головой, в поиске чего-нибудь более приличного. В форму одеваться слишком долго, в таком виде тем более не выйти. Бабочка шепчет себе под нос самые смачные ругательства, которые только знает и бросается к небольшому шкафчику. За сёдзи слышится противное хихиканье, режущие слух. —Я не могу войти, потому что ты не одета, так? Шинобу практически на автомате закатывает глаза. Глупые шутки, глупый Доума со своими полуночными визитами, глупая ситуация, уже второе глупое совпадение. Все это одна большая глупость. Слух улавливает тяжёлое дыхание. Рука нащупывает на полке хлопчатобумажную юкату и какой-то тоненький поясок. Она аккуратно отодвигает сёдзи, лишь немного высовывая голову из комнаты. Его взгляд совсем расфокусированный, а тяжелые веки уже почти скрыли под собой яркость его глаз. Шинобу застывает. Её мутит практически как тогда. Кислый запах крови вышибает весь воздух из легких. Красная лужа на полу и вовсе кажется бездонно черной в темноте. Это безумие.