Это я, слышишь, это я

You don't want this, but it's what you need And you'll see it when you believe Bring Me the Horizon — What You Need

«Как же я ненавижу среды!» С этой мыслью Антон устало откидывается на спинку стула и закрывает уши руками, надеясь перестать слышать музыку в голове, как будто это может помочь. Но от этого вообще ничего не может помочь, разве что смерть, но Шастун пока вроде умирать не собирается. Хотя если он ещё раз услышит «В самое сердце», то, наверное, уже не будет столь категоричен в этом вопросе. Вообще-то Лазарева Антон любит и сам частенько слушает. Его песни бережно хранятся в плейлисте и давно уже выучены наизусть, так что в целом он никогда не против послушать что-то из его дискографии. Но только не тогда, когда песня играет уже двадцатый раз за последние два часа. Ему даже интересно, что такого ужасного случилось у его соулмейта, что он слушает на, кажется, бесконечном повторе песню, которую Антон считает самой душераздирающей если не в мире, то хотя бы в его музыкальном топе. Но много больше, чем интерес, в нем преобладает желание заткнуть своему соулмейту уши чем-нибудь, чтобы никогда, никогда больше (ладно, может не никогда, но хотя бы сегодня) не слышать эту песню. Надевая наушники, Шастун вспоминает свой плейлист и думает о том, какая песня наиболее достоверно поможет человеку на том конце связи понять, что еще раз он включит Лазарева и Антон найдет его без всяких подсказок с другой стороны, просто чтобы… А вот тут он еще не определился, но хороших мыслей о счастливой встрече своего соулмейта и мечтаний в духе «и жили они долго и счастливо» точно нет, а есть только всякие разные способы пыток в диапазоне от вычитанных в учебниках по истории средневековых времен до увиденных в различных фильмах и сериале «След» по пятому каналу. А что? Там тоже были неплохие приёмчики. Врубая на полную громкость Bring Me the Horizon — Go to Hell, For Heaven’s Sake, он надеется, что адресат поймет, к чему это послание, и вырубит музыку на ближайшее время, чтобы Антон смог спокойно посидеть в тишине хоть немного. Ну, или если ему совсем плохо, то хотя бы переключит песню, потому что слушать в двадцать первый раз про пули обид тайных и слёзы в глазах чайных сил нет. Когда в голове раздается I’m So Sorry — Imagine Dragons, Шастун сначала думает, что его музыка пошла дальше, но быстро понимает, что в наушниках все еще поют Бринги, а значит, это его соулмейт решил так ненавязчиво извиниться за неожиданный марафон песен Лазарева, или одной песни, так даже честнее. Поэтому спокойно достает наушники из ушей, понимая, что сегодня он больше её не услышит. Вообще-то фишку общения друг с другом они просекли уже давно, вот только пользоваться ей для этого самого общения они обоюдно не собирались. Использовали они её больше для того, чтобы просить друг друга заткнуться, когда происходит что-то важное и нужно сосредоточиться, а звуки в голове отвлекают. Но вот узнавать что-то друг о друге, знакомиться и общаться желания ни у кого не возникает. Почему? Потому что. Именно так отвечает Антон каждый раз, когда кто-то из друзей задает ему подобный вопрос, хотя для себя он уже давно решил, почему ему это всё не нужно. Но объяснять другим своих тараканов? Не проще ли просто отшутиться? Именно так он и делает. Люди, обретшие соулмейтов, кричат, что он не знает, от чего отказывается. Люди, не нашедшие свою половинку, отчаянно стремятся её найти. И кажется, что среди всех знакомых и друзей Антона только он сам забил на эту самую божественную связь. Собственно говоря, в этом и дело. Шастун бесится, что какая-то связь может ему указывать, с кем он будет счастливее и кто ему лучше подходит. Его будто лишают возможности выбора, а быть безвольной куклой он не хочет, и решает ею не быть. Конечно, это не совсем верно, выбор есть всегда, и человек сам решает свою судьбу даже в таком мире, где у каждого есть кто-то предназначенный ему свыше, вот только статистика — вещь упрямая, и она показывает, что в девяноста восьми процентах случаев соулмейты остаются друг с другом не как друзья, а как пара. И это бесит невероятно. Будто кто-то может лучше самого Антона знать, что Антону надо. Не то чтобы сам Антон знает. Он знает, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, а какого человека он хочет видеть рядом с собой и хочет ли вообще кого-то видеть, он не знает. Поэтому и решил, что и дурацкая связь знать этого не может, а если не может, так зачем ее слушать? Что думает на этот счет его родственная душа, он не знает, но, судя по тому, что та не делает попыток его отыскать, думает она примерно также. Когда Шастун понимает, что в голове наступила долгожданная тишина, он наконец-то может расслабиться и позволяет себе прикрыть глаза на мгновение, прежде чем вспомнить, что у него еще куча домашнего задания и сорок ненаписанных вопросов к коллоквиуму по зоологии беспозвоночных. Резко открыв глаза, он с недовольным мычанием плетётся к рабочему столу, чтобы хотя бы немного заняться учебой. Как же он ненавидит среды!

***

Впервые Антон услышал музыку в своей голове на следующий день после шестнадцатилетия. Не то чтобы он не был готов — был и знал, что это произойдет. Но вот к чему он точно не был готов, так это к тому, что он проснётся в шесть утра в свой выходной от того, что в голове зазвучит Продиджи, пробивая черепную коробку громкими звуками. В первое мгновение он даже не сообразил, что именно происходит, и только когда песня закончилась, а на смену ей не включилась другая, Антон понял, что это не он уснул в наушниках и музыка резко включилась с ничего, а эту песню в данный момент слушал его соулмейт. Радости от того, что тот существует, он, конечно, не испытал. Он знал, что родственная душа есть практически у всех в этом мире. Люди, встретившие предназначенного им человека, исчисляются в их мире не сотнями и не тысячами, а сотнями тысяч и миллионами. Вот только ничего замечательного он в этом не видел. Человек и человек, что бубнить-то. Однако то, что Шастун не собирался искать своего соулмейта, не значило, что он не хотел бы дать ему понять, что его слышно и что Антон против подъёмов в шесть утра в свободный день. Об общении родственных душ он знал от родителей, которые ему всегда рассказывали, что именно так друг друга и нашли — путём подсказок через песни, прослушиваемые в данный момент. Единственной трудностью на пути к тому, чтобы этот странный разговор состоялся, могло стать то, что его соул мог быть младше шестнадцати и не услышать его песен. Тогда Антон был бы обречен на ранние подъёмы еще долгое-долгое время… Оставалось надеяться на лучшее и верить, что это не так. В конце концов, он думал, что совсем ребенок не будет слушать музыку в такую рань, тем более Продиджи, а значит, даже если его соулмейт младше него, то не так уж и на много, и это не могло не радовать. На выбор подходящей по случаю песни у Шастуна ушло минут сорок. Он пролистал свой плейлист от начала до конца дважды, полез в гугл с запросом «как лучше намекнуть соулу, что ты его слышишь» и вспомнил все песни, которые когда-либо слышал. Выбрав в итоге бессменную классику Adele — Hello, он воткнул наушники в уши и включил песню. Долго слушать он ее не собирался, ему была нужна всего лишь первая строчка, где Адель своим прекрасным голосом поет, что вообще-то это она. Прослушав десять секунд песни, Антон перелистнул назад и включил её заново. Спустя штук пятнадцать заунывных «хеллоу, итс ми», когда надежды на то, что с той стороны связи его слышат, уже не осталось, в голове раздались эти же строчки вплоть до точного момента обрыва песни. Осознав, что его слышат, Шастун обрадовался, что сможет отправить своей родственной душе послание о необходимой тишине в утреннее время. Он переключил песню на заранее заготовленную на случай успеха операции I Need Some Sleep — Eels и понадеялся, что соул не станет докапываться до него с расспросами о его личности и даст ему ещё немного поспать. До вечера Антон не услышал ни одной песни в своей голове.

***

— Как же я заебался, господи, блядь, прости! Антон стабильно произносит эту фразу после каждой пятничной пары. Всего их три, но это не значит, что нельзя заебаться после первой, а даже если и не сильно-то устаешь, то традиции нарушать нельзя. — Как вы вообще себе представляете выучить 205 костей до среды? — в праведном недоумении почти кричит Шастун. — Я, конечно, подозревал, что анатомия будет нелёгкой, но чтоб вот так вот, ну, нет. — Скажи спасибо, что нас не заставляют учить их названия на латыни — тогда бы мы точно ёбнулись! — отвечает ему Эд. С Выграновским у него сложились замечательные отношения с первого дня учебы в вузе. Познакомившись на линейке для первокурсников, они оба подумали, что каждый из них определенно «клёвый чел», а с клёвым челом грех не пообщаться. Правда, что забыл Эд на факультете биологии, так еще и на педагогическом направлении, остаётся для Антона загадкой века. Эд на это только смеётся и говорит: «А хули нет?», — ну и действительно, хули нет. — Вот уж низкий поклон до земли, спасибо от души и мир вашему дому! Если бы нас заставили еще и латынь учить, то… Ой, блядь, опять, что ли, — договорить Антон не успевает, потому что в голове звучит музыка. И снова Лазарев. На этот раз, конечно, не «В самое сердце», но «Снег в океане» в топе драматичных песен Антона идет на втором месте. — Да что же у тебя там такое случилось? — думает он. — Чё такое? — интересуется Эд. — Да соул второй день на повторе Лазарева слушает. И я вот думаю, это он марафон решил устроить или случилось что-то? — Ты не думал просто спросить? — Э-э, нет. Мы не общаемся, я говорил. — А я говорил, что зря. Необязательно после того, как вы заобщаетесь браться за ручки и бежать в закат, но мне кажется, ты бы значительно упростил себе жизнь, — Выграновский уже не в первый раз заводит подобный разговор и не в первый раз получает словно заученный ответ: — Нет, Эд. Закрыли тему. Шастун до сих пор не может понять, зачем все его склоняют к общению с соулмейтом. За годы существования в головах друг друга ни один из них не попытался стать чуть ближе, потому что никому это, очевидно, не нужно. У них сложился прекрасный тип общения в виде обращений друг к другу с просьбами выключить музыку, они знают графики друг друга и подстраивают свои активности под них. Что-то большее? А для чего? Но, если быть совсем честным с собой, Антон иногда хочет узнать, кто живет на том конце связи. Он очень хочет побывать в голове этого человека, ведь, судя по музыке, которую тот слушает, по его увлечениям, о которых Шастун может только догадываться (но догадки эти весьма и весьма интригующие), даже по ритму жизни, который он ведет, в его голове удивительная планета, на которой хочется побывать и которую очень хочется понять. — Да ладно тебе, не кипятись, я просто правда не понимаю, в чём твоя проблема… Но если не хочешь, я больше не буду это упоминать, — Эд говорит так каждый раз, и где-то после третьего Антон перестает доверять этим словам. — К разговору о куче домашнего задания… Ты случайно не нарисовал срез аскариды? — Да ты серьезно? Ты не успеешь перерисовать, я маялся с этим два часа! Ты мог хотя бы вчера написать? Я бы скинул! — недоумение Шастуна так ярко отражается на его лице, что Выграновский не может сдержать смешки. — Мне вчера абсолютно точно было не до этого! Мы с Егором наконец-то договорились встретиться! Как ты понимаешь, зоология вполне себе осознанно отошла на второй план! — Совет вам да любовь, конечно, но Ахмедова тебя сегодня повесит прямо на стенде с внутренним строением червей. Что ж, Выграновский Эдуард Александрович, Вы были хорошим другом, я ценил Вас, любил, холил и лелеял, обещаю напиться на Ваших похоронах! — Антон говорит это настолько серьёзным тоном и с таким невозмутимым лицом, что под конец этой речи становится невозможно не засмеяться. — Обещаю приходить к тебе из потустороннего мира и обсуждать всяких говнорэперов, чтобы тебе скучно не жилось! Хотя, если мы не поторопимся, то приходить мне будет не к кому, потому что на тот свет мы отправимся вдвоем, так как до пары минута, — не переставая хохотать, говорит Эд. Обреченно простонав, оба парня двигаются в сторону нужного кабинета максимально быстрым шагом. За этими разговорами Антон даже не замечает, что музыка уже давно перестала звучать.

***

Антон сидит перед открытой схемой строения скелета человека уже битый час, и всё это время он пытается запомнить хоть что-то, но получается откровенно хреново. Дело в том, что его соул почему-то вдруг решил, что им жизненно необходимо пообщаться, а Антон пока не может решить, как он к этой идее относится. Придя домой, Шастун привычно услышал музыку в своей голове. Сначала он не обратил на песни никакого внимания, подумаешь, что там за странность взбрела в голову этому человеку, что тот сначала слушал Smash, (смирившись с любовью своей родственной души к Лазареву, Антон вообще не заметил подвоха), затем в его плейлисте включилась группа DNCE, а потом запела и Мария Чайковская (то, что сам Антон знает всех этих исполнителей, он за странность, конечно, не считает), пока он не начал напевать все эти песни, заметив кое-что общее. Так или иначе в них присутствовала строчка «поговори со мной». И Шастуну хочется сказать, что так просто совпало, но в совпадения такого уровня он не очень-то и верит. В итоге все то время, которое в расписании его дня выделено для изучения анатомии, Антон пытается понять, что ему делать. Музыка перестала играть около получаса назад, но за это время решение так и не пришло, потому что игнорировать соула и делать вид, что ничего не понял, Шастун считает максимально глупой идеей, а на разговор он не то чтобы согласен. Да, возможно, иногда он думает о том, что ему интересно узнать, кто же там, на другом конце связи, возможно, иногда он думает, что хотя бы просто познакомиться с предназначенным ему человеком — это не самая плохая идея, но когда наступает реальный момент выбора между знакомством с соулом и жизнью в неведении, все принципы Антона встают на дыбы и буквально вопят: «Никто нам не нужен, никаких соулмейтов, космическая связь равно лошадиное дерьмо!», — и он абсолютно не понимает, как ему быть в данной ситуации. Решив, что сам он точно ни к какому выводу не придёт, он берёт телефон со стола и звонит Эду, чтобы не ждать его ответа на сообщения в течение часа, плавали-знаем, действовать нужно срочно. — Эд, это пиздец, — пыхтит в трубку Шастун, как только кончаются гудки. — Братан, если ты не попал под машину, пока шёл домой, и не умираешь от потери крови, то это не пиздец — это временная трудность. — Нет, всё хуже. Мой соул решил со мной пообщаться. А я не уверен в том, хочу этого… или, наоборот, в том, что не хочу этого. Что делать? — Биться головой о стену! Чё за тупые вопросы? — искреннее недоумение Эда, кажется, можно почувствовать в воздухе, несмотря на то, что его даже рядом нет. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь услышать. Тебе нужен волшебный пендель под зад, чтобы ты зашел в спотифай и включил музыку? Вот он! Тебе нужно, чтобы я отговорил тебя от этой затеи? Антон, не делай этого. Пожалуйста! Что-то ещё? В трубке раздается звенящая тишина. Шастун ощущает себя будто перед родителями, которые ругают его за очередную двойку. Спустя минуту напряжённого молчания, Антон решает, что стоит сказать хоть что-то: — Эд, блин, ты не понимаешь… — Нет, Шаст, это ты не понимаешь. Я не смогу за тебя сделать выбор, никто не сможет. Эта жизнь — она твоя, её другие люди прожить не смогут. И ответственность за неё лежит на тебе. Это должно быть твоё и только твоё решение. Тебе нужно его принять и жить с его последствиями, какими бы они ни были. Просто решись уже на что-нибудь, хорошо? — Я… Да, хорошо. Наверное. Не знаю. Я подумаю, но такой пинок под зад мне был даже нужнее, спасибо. — Братан, не кисни — хуй повиснет! — своеобразная поддержка, но это Эд — человек, способный за секунду из состояния полнейшей серьёзности уходить в состояние вечного юмора и наоборот. — Куда мне до твоего! Ладно, всё, ариведерчи! — Антон отключает звонок, чтобы не слышать, что ему в ответ прилетит от Выграновского. Он смеется, думая, что это выглядело как мем «– Не могу сейчас говорить! – Но ты же сам позвонил.», но смех стихает, стоит только вспомнить, с чего вообще начался разговор. Сказать, что он подумает, было легко. Подумать — уже сложнее, ведь какая-то цепочка мыслей должна будет привести его к решению, которое принимать не хочется. Оба варианта кажутся чем-то одинаково невозможным для Антона. С одной стороны, что он теряет? Его никто насильно не заставляет общаться с родственной душой до скончания времен, и если что-то пойдёт не так, всегда можно перестать отвечать и сделать вид, что песни, играющие в голове, ничего не значат, а их тексты и названия не несут никакой смысловой нагрузки, кроме той, что вложена туда исполнителем. С другой стороны уже сложнее. Казалось бы, на дурацкие принципы о том, что никто не знает Антона лучше Антона, можно и забить, но Шастуна волнует даже не это. Точнее, это волнует, но не так сильно. Больше всего его пугает вероятность того, что человек ему правда понравится, но человеку он будет не нужен. В конце концов, все эти годы они существовали, не думая друг о друге больше, чем это было абсолютно необходимо. Почему именно сейчас? Что такого произошло в голове его соула, что он решил наладить общение только теперь? Нужен ли ему рядом человек или же ему нужно какое-то отвлечение-развлечение? Все эти вопросы крутятся в голове у Антона и не дают спокойно вздохнуть с того момента, как он понял послание. И казалось бы, можно ведь начать общаться и спросить, чтобы не мучиться в догадках, но это не путь самурая. Путь самурая, по мнению Шастуна, это загнаться до немыслимых пределов, а потом начать это как-то разгребать. В итоге, просидев в размышлениях еще около двадцати минут, Антон решает, что он ничего не потеряет, если хотя бы попытается узнать, что его соулу нужно: вдруг ему просто делать нечего, а единственный плейлист под настроение, который он смог найти, называется «Песни про разговоры за 600». Он видел и не такое на просторах социальных сетей. Доставая наушники и втыкая их в уши, Шастун включает привычное Hello на повтор, надеясь, что его родственная душа сразу распознает их негласный сигнал, и прикрывает глаза в ожидании мелодии с другой стороны связи. Он так и засыпает с песней в наушниках, не услышав в голове ни единой ноты от своего соулмейта.

***

«Если в расписании пар написано «видеолекция», то пары нет», — с такой мантрой Антон просыпается каждую субботу в двенадцать дня. Не обнаружив телефон заряжающимся на привычном месте, а обнаружив его под своей пятой точкой, он вспоминает, почему тот вообще там оказался, и думает. Несмотря на то что он не получил ответа от своего соула вчера, сдаваться Антон не намерен, по крайней мере, до тех пор, пока не выяснит, почему с ним вообще захотели пообщаться. Ему же на руку, что сегодня выходной и можно доставать родственную душу хоть целый день. То, что человек может быть занят, его абсолютно не волнует, а только подстрекает, ведь ответить в любом случае придётся, даже если только для того, чтобы заставить Шастуна замолчать. Поэтому, достаточно зарядив телефон, он садится выбирать песню, подходящую для знакомства с соулом. Решив, что Адель больше не прокатит в качестве приветствия, он включает Нервы — Привет, лови! на повтор и надеется, что его поймут. Спустя минут десять листания ленты твиттера в голове раздается эта же песня, и Шастун пугается неожиданного эффекта стерео, но быстро осознает, что этот сигнал значит, что его поняли и хотят с ним поговорить. Что делать в такой ситуации, он не придумал, если честно. Строить планы — не его конёк. Что его конёк, он не знает, но точно не это. Значит, придётся импровизировать, — с этим у Антона обычно не возникает никаких проблем, а значит, что-то да должно получиться. «Ну, поехали!», — с этой мыслью Шастун начинает искать следующую песню. Пообщавшись в итоге около двух часов, он выясняет, что его соулмейта зовут Арсений и, несмотря на то что он ему об этом сообщает песней «Ах, вы сени, мои сени» (Антон же для представления себя выбирает «Антошку»), Сеней его лучше не называть, иначе можно получить Dope в уши, а это не очень приятно. Также Антон узнаёт что он из Омска (за песню из Смешариков Арсений получает сто очков в карму), но живет в Питере, а пообщаться с ним он решил «Просто так, неожиданно пришел закат»… В общем, Шастун остается этим странным диалогом доволен примерно так же, как странными ассоциациями Арсения и его музыкальным вкусом, то есть сильно. А вот тот факт, что ему этот диалог понравился, вызывает странные эмоции: от отрицания до желания повторить как можно скорее. Антон бы и дальше болтал, если честно, но вмешалась работа Арсения, а она, как известно, не волк, на нее надо walk, поэтому так заканчивают они достаточно быстро. О своих реакциях Антон решает подумать позже, а лучше вообще никогда, поэтому он, по привычной схеме, берет телефон и звонит Эду, надеясь, что тот свободен и они смогут прогуляться и поболтать, а ещё лучше выпить где-нибудь пива, потому что почему бы и да. Он, ожидаемо, соглашается, и Шастун мчит на встречу. — Ну чё, побазарили? — начинает Выграновский без предисловий, как только подсаживается к нему за столик в любимом баре. — Вот так сразу? Даже не дашь мне выпить для храбрости? — недоумённо спрашивает Антон. Он, конечно, ожидал, что Эд захочет поговорить о происходящем, и даже думал, что успеет к этому морально подготовиться, но к тому, что тот начнет так с наскока развивать эту тему, Шастун оказался не готов. — А тебе нужно? Настолько плохо всё? Твой соул серийный убийца или, ещё хуже, женщина? — гейские шуточки негласно признаны любимой темой в их общении, да и, как говорится, на правду не обижаются. — Эд, не неси хуйню! Всё с ним нормально, он даже классный, вроде, насколько я успел понять вообще. Мы поговорили-то всего ничего, но вроде всё не так плохо, да. — Так всё-таки он? Чего ты так напрягся-то? — Да я не знаю! — чуть не кричит Антон. — Так, нет, прости, я просто правда не понимаю… Я столько лет жил с мыслью, что мне всё это не нужно, что эта космическая связь бред и прочее, что теперь мне кажется, будто я предаю свои принципы, потому что мне бы хотелось и дальше общаться, он веселый, знаешь, — губы Шастуна складываются в непроизвольную умилённую улыбку, — и музыкальный вкус у него странный, но прикольный, интересно пытаться угадать, что он дальше поставит, потому что это так непредсказуемо, и это даже не сегодня, а всегда так было, но, — обрывает себя Антон, — мне так нелегко просто отпустить всё, за что я держался столько лет… — Почему? — Эд, кажется, действительно не понимает. — Ну, это же то, что меня составляет, верно? Принципы там, взгляды, а если я их отпущу или буду менять — кем я стану? Я вообще останусь собой? — Шаст, люди меняются и остаются собой, понимаешь? Это нормально — развиваться. Ты никогда не будешь таким, каким был год назад. И принципы меняются, и мировоззрение. А кем ты станешь — ну, это тебе вообще-то решать, так что не загоняйся по хуйне, а живи как хочется, потому что иначе это какое-то дерьмо собачье. — Всегда удивляюсь, как ты можешь совмещать такие разные слова в одной фразе… — Я ещё и не такое умею! Прикинь, вчера же с Егором встречались, так мне пришлось в костюм вырядиться, потому что, понимаешь ли, первое свидание, все дела там, и он в ресторан позвал вообще, а где я и где весь этот этикет… Выграновский так прекрасно переводит тему, что Шастун даже не успевает его поблагодарить за сеанс психологической поддержки, но, думается, Эду это и не нужно: ему просто нужно, чтобы Антон понял, что в жизни нет никакой проблемы, что нельзя вечно сидеть, чего-то бояться и не пытаться выходить за рамки сложившихся устоев, и, кажется, со скрипом, но у него это начинает получаться. Поэтому Шастун просто мягко улыбается и продолжает слушать рассказ про невероятные приключения влюбившегося оболтуса.

***

— Средний раф с малиновым сиропом, пожалуйста! Стоя в любимой кофейне на Невском проспекте перед парой и заказывая себе любимый кофе, Шастун впервые за долгое время ощущает спокойствие. Купол Казанского собора красиво переливается на солнце, белый снег слепит отражёнными лучами и очень мягко хрустит под ногами. Антон, будучи самым настоящим взрослым ребёнком, уже поломал весь лёд на лужах и теперь просто ждёт свой заказ, улыбаясь открывающемуся виду. Он настолько подвисает, глядя на происходящее за окном, что даже не сразу замечает, как в голове раздаётся «Как твои дела?» голосом Юлии Савичевой. Усмехнувшись, он лезет в карман за наушниками, попутно открывая приложение с музыкой. С Арсением они общаются уже больше недели. Порой это очень странно — они по десять минут не могут выяснить, что другой хочет сказать и, кажется, уже давно использовали все находящиеся в свободном доступе песни, содержащие слово «Что?» и исполненные на разных языках мира, и возможно, им скоро придется идти по второму кругу. Это, кстати, становится одной из негласных фишек их общения — никогда не повторять песни! Поэтому плейлист Антона пополняется с огромнейшей скоростью, чтобы всегда быть наготове в любой неожиданной ситуации, например, как сейчас. А порой это очень увлекательно и интересно: стараться расшифровать ребусы, которые ему оставляет Арсений, пытаться самому что-то завуалировать, придумывать новые темы для общения, которые можно обсудить песнями, — они даже приспособились составлять предложения из первых слов, звучащих в треках. В общем, это занятие выглядит намного занимательнее, чем представлялось раньше. А еще оказывается, что Арсений удивительный. Он смешной и забавный, кажется, что он знает всё на свете и может поддержать обсуждение на любую тему, которую генерирует мозг Шастуна из приходящих к нему в голову отрывков песен. Он охотно вбрасывает собственные темы для разговора, а его запас песен, очевидно, бесконечен, иначе Антон не понимает, как ему удаётся отвечать сразу, а не тратить минут по пять на поиск чего-то подходящего. — Средний раф с малиновым сиропом! Включив в наушниках Касту — «Вокруг шум», он забирает свой кофе и бредёт в сторону главного входа в универ, ожидая какой-нибудь ответочки. Несмотря на то что Антон называет вкус Арсения в музыке странным, иногда попадаются очень годные треки, и он каждый раз с нетерпением ждёт чего-нибудь новенького, что можно не просто закинуть в плейлист, а сразу добавить в избранное. — Ты подозрительно довольный, — сощурившись говорит ему Эд, стоит Шастуну опуститься на соседний стул за партой. — Я просто перестал волноваться, — отвечает он, расслабленно улыбаясь. И это правда. Он пытается не думать о том, что волновало его столько времени, а старается наслаждаться моментом, ловить его, и у него получается. Порой дурацкие мысли все еще влезают в его сознание, но он старается им не поддаваться и плыть по течению, не думая в стиле «а что если». И становится легче просто принимать происходящее в собственной жизни, принимать Арсения, факт наличия у себя соула и желание общаться с ним, не открещиваться от этого и не бежать куда глаза глядят, а искренне наслаждаться их забавными диалогами. В голове раздаётся I’M OK — Little Big, и Антон практически смеётся в голос от неожиданного выбора песни. Хотя, судя по тому, что накануне вечером в его мозгах играла различная музыка, достаточно сильно напоминающая ту, которая звучит на тусовках, понять Арсения можно. Шастун только надеется, что тот действительно не сильно много пил и в состоянии функционировать сейчас, судя по тому, что в девять с небольшим утра он уже не спит. Антон как раз пытается выбрать песню для привычного пожелания Арсению хорошего дня, когда в аудиторию влетает преподаватель и начинает рассказывать про Сократа и Канта. Как эти двое оказались в одной лекции и где здесь потерялись временные рамки периодов, Шастун даже не пытается понять, потому что философия, ну, явно не его. Где он и где мысли о материях? Ему бы инфузорию рисовать, а не вот это всё. Поэтому он просто прикрывает глаза, откидывается на стуле и придумывает песню, которой всё-таки пожелает отличного дня, просто немного позже. Это явно увлекательнее, чем «Критика чистого разума». Антон себя сам покритиковать может, знаете ли, и без всякой помощи великих философов.

***

Придя домой, Антон хочет одного — завалиться как можно скорее спать. Но у жизни на Антона другие планы, поэтому он садится за домашнее задание, мечтая о конце обучения в универе. И неважно, что он всего на первом курсе, а учиться четыре года — представлять скорейшее завершение учебы — это его «гилти плеже». Шастун как раз пытается понять, что будет, если к бензойной кислоте прилить какой-нибудь окислитель, как в его голове начинает звучать одна из его самых любимых песен за последнее время — Imagine Dragons — Birds. Он расслабленно откидывается на спинку стула, думая, что может себе позволить буквально четыре минуты наслаждения мелодией прежде чем вернуться к химии, и ничего страшного за это время не случится, а так… Вдруг придёт озарение? — Бёрдс флай ин дифрент дирекшенс, — пропевает Антон на своем картавом английском. — Ай хоуп ту си ю э… Песня обрубается именно на этом моменте, и Шастун сначала не понимает, что происходит, когда она начинает играть заново, а после останавливается там же. А когда осознает (он же не совсем дурак, вернее, совсем не дурак), то думает, что лучше бы и дальше оставался в счастливом неведении. Арсений хочет с ним встретиться. Арсений. хочет. с. ним. встретиться. И как реагировать на это открытие, Антон совершенно не представляет. Да, они общаются и вроде все даже неплохо: весело, интересно и увлекательно. Вот только встреча — это уже что-то более глубокое и личное. Пока это просто музыкальное сопровождение в голове, легко не задумываться о реальности происходящего — это та мысль, за которую держится Антон, — просто знать, что где-то там есть кто-то, с кем вы вот так прикольно и весело можете проводить время. Но увидеть этого человека — это не только признать факт реальности, но и получить друг перед другом некоторые…обязательства? Не нужно даже вступать в отношения, чтобы они появились после встречи. Кто знает, до чего они там смогут договориться. Быть друзьями — обязательства. Быть любовниками — обязательства. Разойтись на веки вечные, не вспоминать друг о друге и никогда не пытаться связаться — обязательства. Последняя мысль ощутимо задевает Антона. Возможно, они не так сильно близки, как остальные соулы, ведь открещивались друг от друга долгое время, но, несмотря на это, за столько лет Шастун привык к существованию в своей голове посторонних звуков, странным перебранкам в попытках заставить друг друга заткнуться или, наоборот, просьбам повторить песню, чтобы разобрать слова и загуглить название. А последние недели — это вообще другой мир: неожиданный и классный, с общением, обсуждениями различных тем, ребусами и подколами. Мир, с которым не хочется расставаться. Вот только переносить этот мир в реальную жизнь Антон оказывается не готов. Не сейчас. Мысли скачут в черепной коробке, как ненормальные, и ни за одну не получается зацепиться: как реагировать, что ответить, стоит согласиться или не надо, а если всё кончится? Шастун будто находится в какой-то прострации и ни на чём не может сконцентрироваться. Стоит разобраться с одним своим загоном, как тут же появляется другой, и как справляться с ним, он пока не знает. Поняв, что сейчас хоть сколько-нибудь вразумительный ответ он дать не сможет, потому что просто не способен в данный момент разобраться, как ему быть и что чувствовать, Антон решает использовать свою лучшую тактику по уходу от серьезных проблем — если притвориться, что проблемы нет, то она уйдёт и не заметит. В данном случае его методом становится игнорирование. Сам он просто ненавидит такой способ решения трудностей в общении и считает его максимально неуместным. Ведь дана же людям разумная речь — обсудите, поговорите, примите нормальное решение. Вот только, как объяснить то, что творится у него внутри, с помощью музыки, он не понимает, да и самому сначала надо разобраться, что делать дальше. И хотя чувства внутри кипят и кричат, напоминая мультфильм «Головоломка», Антон решает делать вид, что ничего не произошло — вдруг он всё-таки что-то не так понял, ведь может же такое быть, да? Вернувшись к домашнему заданию, он пытается дорешать задачу и наконец-то закончить с этим, но получается у него примерно ничего. Цифры не складываются, реакции не уравниваются, водород — это что? Осознавая, что сегодня он ничего дельного не напишет, Антон закрывает тетрадь и отбрасывает её от себя подальше. Запуская пальцы в свои кудряшки, он сжимает кулаки в жесте отчаяния. Он не понимает, зачем всё это нужно, зачем им видеться, зачем всё так усложнять? Всё кажется замечательным и так. Но кажется, видимо, ему одному. Чуть позже вечером, когда Антон проходит все стадии принятия и уже ложится спать, в голове звучит песня, которую он узнаёт с первых нот. Боуи. Can You Hear Me. Он очень надеется, что Арсений основывается на названии, а не на содержании, потому что, ну, кто знает, что у него в голове. Они, конечно, не любовники, но весь остальной текст песни можно с легкостью привязать к их ситуации — на этом Антон старается не заострять внимание. Подумав около двух минут и рассудив, что рано или поздно ему бы все равно пришлось что-нибудь ответить, а лучше рано, а еще лучше прям сейчас, он залезает в спотифай и буквально за секунду находит песню, которая идеально вписывается в ситуацию. Порыскав в поисках наушников ещё около минуты, он наконец-то включает Bring Me The Horizon — i don’t know what to say. Примерно десять минут в голове раздаётся звенящая тишина, и Шастун даже усмехается, понимая тот факт, что это он наконец-то поставил Арсения в тупик, а не наоборот. Счёт становится примерно миллион — один в чужую пользу, но несмотря на оглушающее поражение, пока — только пока, это заставляет Антона улыбнуться. Когда в голове звучит новая песня, Антон уже не надеется на ответ. Песню он не знает, поэтому внимательно вслушивается в текст, чтобы загуглить название песни, если дело вдруг окажется в нем, а не в строчках, но когда звучит припев, Антон осознает, что нужды в этом нет, потому что не понять строчку «Что у тебя на уме?» — невозможно. И в этом нет насмешки, Арсений действительно хочет узнать, о чем он думает. Он выбрал такую спокойную и красивую песню, которая задаёт, кажется, главный вопрос «Почему должно быть именно так?» Этот вопрос не даёт покоя им обоим: один хочет встретиться и расставить все точки над й, а второй хочет бежать от этой встречи как можно дальше. И оба не понимают, почему другой не хочет действовать в том же направлении. Может, связь дала сбой? А с другой стороны, ведь всё было хорошо до этого предложения. Антон ни разу не подумал даже о том, что связь подарила ему кого-то не того, кого-то неподходящего и ненужного. Не было ощущения неправильности происходящего и мыслей, что Антон сам разберётся, кто ему нужен. Если подумать, то всё было просто замечательно и ему абсолютно не хотелось открещиваться от своей родственной души так радикально, как некоторое время назад. Решая ответить не разумом, а своими чувствами по поводу ситуации, Шастун включает Afraid — THE NBHD, воспользовавшись названием песни, а не смыслом, и надеется, что Арсений это поймет. Кто, если не он? Прослушав только припев, он выключает песню во избежание казуса с оскорблениями по ходу текста. Он очень не хочет, чтобы Арсений подумал что-то не то, особенно если учесть тот факт, что его сегодня без каких-либо объяснений внаглую игнорировали полдня. В ответ ему раздаётся «Отпусти и забудь», и Антон смеётся в голос. Своеобразная поддержка (а это именно она), но другого ожидать не приходится — то, как мастерски Арсений умеет разрядить обстановку, — это какой-то особый талант, — именно то, что ему сейчас нужно, чтобы не ощущать дикого напряжения от этого диалога и какой-то непонятной вины за то, что пока не готов открываться глубже, чем сейчас. Отсмеявшись, он понимает, что в голове уже играет другая песня. Right Here Waiting. На строке со словами «Что бы ты ни сделал, я буду здесь, ждать тебя», Антон улыбается, осознавая, что Арсений даёт ему самое важное. Он понял Шастуна без лишних песен, долгих объяснений и запутанных метафор, просто потому что тот сказал, что боится. Арсений даёт ему время. И если можно быть более благодарным человеку за что-либо, то Антон ещё не испытывал такого чувства. Бормоча мысленное «спасибо» и давая мысленное обещание разобраться с каждым из своих тараканов, он засыпает с улыбкой на губах.

***

Спустя несколько дней Антон все еще пытается разобраться в своих реакциях. Он анализирует и раскладывает по полочкам свои заморочки, старается их понять, принять и решить, рассуждает над тем, почему встреча для него так много значит и, конечно, ноет Эду, без этого у него никогда не получается. От Выграновского, что странно, он не слышит ни подъёбов, ни подколок, ничего в этом духе. Только получает неописуемую поддержку и советы в стиле: — Бля, братан, ну может, тебе список плюсов-минусов составить? А вдруг поможет, а то чё ты как этот… Несмотря на изначально шуточную формулировку предложения, Шастун задумывается над этой идеей, а на следующий вечер, обложившись всякими маркерами-карандашами-закладками (он безумно любит такие штуки и в любом канцелярском магазине может скупать их целыми полками), садится и составляет парочку таких списков: от плюсов-минусов встречи до плюсов-минусов наличия родственной души в своей жизни вообще. Что становится парадоксальным — несмотря на проблему того, что Антон который день не может найти себе места из-за общения с Арсением, это самое общение они не прекращают по обоюдному согласию. Нет, Арсений и правда дал ему время и на следующий день даже не попытался связаться, только вот Антона такой расклад не устроил. С удивлением, под вечер не услышав ни единой песни в своей голове, он осознал, что скучает. Казалось бы, прошло всего ничего, какие-то сутки — до начала их диалогов музыкой он бы вообще не заметил отсутствия соула, а только порадовался бы тишине в голове. Но теперь все иначе. Он осознал, что привязался к Арсению. И, что странно, это осознание его нисколько не напугало, хотя раньше думалось, что именно привязанность станет точкой невозврата. Однако немного поразмыслив, он пришел к выводу, что если бы Арсений не чувствовал чего-то похожего, то ни за что бы не предложил встретиться лично. И это добавило уверенности и спокойствия. Поэтому тем же вечером Антон просто решил обозначить, что он всё ещё здесь и готов поболтать если что, а в итоге они проговорили до трёх часов ночи и Шастун поехал на пары максимально разбитый, но счастливый. Так что да, они общаются. Перебрасываются шуточками и событиями за день. Антон замечает за собой, что первым делом хочет поделиться какими-то событиями из жизни с Арсением, а не с Эдом, что странно само по себе. Песни уже давно идут по второму кругу, потому что Шастуна достало лезть постоянно в гугл, чтобы найти песню с нужным словом, а Арсению как будто только и нужно было, чтобы Антон сорвался и проиграл в их негласном пари, чтобы начать ставить свои любимые песни по двадцать раз в день. И, несмотря на то, что потом эти песни крутятся в голове целыми днями уже без помощи Арсения, Антон даже не раздражается по этому поводу и не просит его перестать даже когда тот в пятнадцатый раз подряд включает No Roots. Что он хочет этим сказать, Антон до сих пор не понимает. Он узнаёт Арсения лучше, привязывается к нему больше и с каждым днём рефлексии страх встречи потихоньку отступает. Решимости согласиться еще недостаёт, но такого категоричного «нет», какое возникло сразу после предложения Арсения, в голове уже не звучит, и это не может не радовать. Спустя ещё несколько дней размышлений Шастун понимает, что больше не боится встречи, а наоборот, очень хочет, чтобы она произошла. Ему безумно интересно, какой Арсений в жизни, кто скрывается на том конце связи, как он выглядит, как смеётся, как улыбается и как шутит, имея для этого не всего лишь пару песен, а свой словарный запас, жесты и мимику. Первым человеком, которому Антон об этом рассказывает, становится, что удивительно, не Арсений, а Эд. Антон думает, что после стольких выслушанных Выграновским его переживаний тот должен первым узнать радостную новость о конце своих мучений в роли домашнего психолога. А ещё Антону безумно хочется с ним обсудить, куда лучше позвать Арсения, а о чем с ним говорить, а как одеться, чтобы не выглядеть долбоёбом? Эд только смеётся и спрашивает, не хочет ли он обсудить это с самим Арсением, а не с ним. И хотя Арсений ещё не в курсе всего происходящего и они ещё ни о чем не договорились, Антон уже волнуется и коленки у него трясутся, как у школьницы перед первым свиданием, несмотря на то, что он уже студент, да и свидание уже давно не первое в его жизни. Но это нервное напряжение не пугает и не вопит о том, что нужно бросить эту затею, а наоборот, словно подстегивает побыстрее рассказать обо всём Арсению, встретиться с ним, а дальше — будь что будет. Будущее почему-то очень резко перестаёт пугать Антона. Как будто внутри переключается тумблер, который отвечает за то, чтобы наслаждаться моментами и мимолетными радостями, а не думать и анализировать, к чему в последующем может привести каждое его решение. Страх принятия этих решений куда-то уходит, оставляя после себя желание действий и поступков. Как говорится, боишься — не делай, делаешь — не бойся. Сегодня он выбирает делать и не бояться. Антон сидит на кровати, глядя на экран телефона, на котором открыто приложение с музыкой, и пытается выбрать между двумя песнями: «Я не боюсь» Лазарева и «Not Afraid» Эминема. Он знает, что Арсений, как и он сам, любит этих двоих равносильно, так что выбор песни ещё никогда не был таким сложным. Арсений может угадать каждую из них с первых нот и понять, что Шастун готов и, самое важное, хочет с ним увидеться — а это и есть основная цель. Вспоминая давнишний марафон одной песни одного исполнителя, Антон решает, что Лазарев в этом противостоянии заранее победил с огромным отрывом, и, воткнув в уши наушники, включает его песню. Ответ с того конца связи не заставляет себя долго ждать. Кажется, что Арсений посмотрел четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять вариантов развития будущего и подготовился к каждому из них — иначе заигравшую спустя десять секунд в своей голове «Happy» Антон объяснить не может. Хотя может быть и такое, что у Арсения самые быстрые пальцы на Диком Западе, от него всего можно ожидать. Вдогонку к первой песне в голове звучит Лепс, и Шастун абсолютно неприлично в голос смеется, понимая, что Арсений реально готовился к такому исходу событий, вон даже треки по случаю подобрал. Беда одна: решиться-то на встречу Антон решился, только вот куда можно пойти, идей у него нет, и судя по молчанию Арсения, у того тоже негусто. Да и как вообще можно попытаться договориться о встрече музыкой? Антон не знает песни, в которой есть слова «Приходи на Лиговский 30, я ем на фудкорте и жду тебя», ни на одном языке мира. Отчаявшись что-то придумать, Шастун уже готов с горя звонить и плакать Эду и выяснять, как же у них с Егором получилось договориться, как в голове звучит мелодия и красивый мужской голос начинает петь, хотя скорее это похоже на рэп: — Приходи сюда, да, я буду ждать тебя там, — с указанием места и времени встречи. — Вот это заготовочка, — думает Антон. Если бы не шок от происходящего, он бы ржал в голос, он уверен, но уровень подготовки Арсения и мысли о том, как он это провернул, играют свою роль, ведь этот трек Шастун ещё не слышал в своей голове, а такого же быть не может, если Арсений его сам записал. Да ещё и время и день как подгадал — через неделю в пять вечера Антон абсолютно свободен. Для того чтобы спросить, чё-каво-почему, Шастун включает THE NBHD — How, а получив в ответ песню Secrets группы OneRepublic, только усмехается и думает, что при личной встрече у Арсения не получится уйти от ответа так просто. Он вытрясет из него всю информацию, а тому придётся ответить на все его глупые и не очень вопросы. Поставив песню LSP — OK, чтобы обозначить свое согласие на предложение Арсения, он утыкается взглядом в потолок и начинает улыбаться как сумасшедший, осознавая, что давно выстроенные страхи и барьеры оказалось так легко переступить, когда появилось то, чего он по-настоящему захотел. И он надеется, что все это будет не зря.

***

Но, конечно же, у Антона не может быть все по-человечески, и через неделю в пять вечера он лежит дома с температурой и больным горлом, потому что победитель по жизни. Встречу тем же треком решают отодвинуть ещё на неделю, если Антон поправится. Никогда в жизни Антона так не бесила болезнь. Мало того, что срывается встреча, которую он ждал целую неделю, так это ещё не самое худшее. Самое худшее — это абсолютно овощное состояние, в котором он валяется, начиная со вчерашнего вечера: в глаза как будто насыпали песка из пустыни Сахара, в которую превратился рот. У Антона присутствует стойкое ощущение, что если он не умрет сейчас, то обретет бессмертие на веки вечные, потому что так плохо ему не было, кажется, никогда. Арсений же, по-видимому, задается целью обеспечить Антону максимальный комфорт, сохраняя тишину, или же, если нужно включить музыку, старается слушать её на минимальной громкости, чтобы не беспокоить больную голову. Шастун посылает ему тысячу мысленных «спасибо» в день, и если в какой-то момент чувствует себя чуть лучше, чем обычно, включает что-то спокойное и ненавязчивое, чтобы дать понять, что он ещё жив и пока умирать не думает. Полностью поправившись где-то к среде, когда до по-новому назначенной встречи с Арсением остаётся три дня, он первым делом сообщает ему, что здоров и хочет увидеться, если всё в силе. Тот отвечает согласием, и теперь Антону снова остаётся только ждать. На следующий день, решая, что за столько суток ожидания он изведёт себя дурацкими мыслями, Шастун предлагает Эду сходить в их любимый контакт-бар и посидеть-поговорить, потому что за всеми своими размышлениями, рефлексиями и болезнями он и не замечает, что довольно мало времени проводит с другом. Выграновский соглашается максимально быстро, и Антон понимает, что тот соскучился, пусть он этого никогда и не признает. Зайдя в бар и усевшись за любимый столик, он заказывает пиво и начинает поглядывать на часы, делая мысленные ставки, на сколько Эд опоздает в этот раз. Тот опаздывает на рекордно короткие десять минут и, подойдя к столику, налетает на Шастуна с такими крепкими объятиями, что ему кажется, что с парой ребер точно придётся попрощаться. — Раздавишь, — смеясь, бурчит Антон, в противовес своим словам сильнее прижимая Эда к себе. Он тоже скучал. — Оно живое! Не могу поверить! — Выграновский, кажется, совершенно не собирается его отпускать. — Да ладно тебе, не так уж и давно мы не виделись. Друг наконец-то отпускает его, но кидает очень выразительный взгляд, который Шастун интерпретирует как «Ты охуел? Очень давно вообще-то!». Он решает промолчать для своей же безопасности, потому что вступать в споры с Эдом, когда тот однозначно уверен в своей правоте — себе дороже. — Ты как? Что я пропустил, пока валялся амёбой? — Не-не-не, сначала обсудим важные вещи, а потом уже остальное! Рассказывай, Ромео, чё там у тебя происходит? Не загнался за неделю одиночества, не передумал? — Чё ты начинаешь вот, а? — Шастун закатывает глаза настолько сильно, что на мгновение думает, что сможет увидеть мозг. — В субботу должны встретиться, — нежно улыбнувшись, говорит он, вспоминая, как сегодня Арсений раз десять на повторе послушал «Девочка танцуй» и этот марафон его нисколечко не выбесил. — Э-э-эй! Ты куда поплыл? — А? Нет, я тут так, вспомнил кое-что. — Боже, и это вы ещё лично не встретились… Эд смотрит на счастливое лицо друга и думает, что если связь и ошибается, как раньше считал Антон, то это совершенно не тот случай. Он готов поставить свою месячную стипендию на то, что эти двое сойдутся если не с первой встречи, то со второй точно, потому что таких по-щенячьему довольных глаз из-за простого упоминания кого-то он у Антона никогда не видел, и подозревает, что человек на том конце связи испытывает такие же чувства. Антон же, кажется, не думает ни о чём, просто наслаждаясь происходящим в своей жизни. Он оглядывает знакомое помещение: за столиками сидит достаточно много людей для буднего дня: различные компании, парочки и зашедшие по зову сердца одиночки. В зале играет приятная музыка, но он решает не вслушиваться особо, чтобы не мешать Арсению, если вдруг он занят. — Так ты всё узнал, что хотел? Рассказывай давай, как сам. — Лучше всех! Да не смейся, я серьёзно! Все правда замечательно. — То есть, меня заставил говорить, а сам пытаешься соскочить? Прико-о-ол! — Да я просто правда не знаю, что говорить, ну, в смысле, у нас всё хорошо и… — У на-а-ас? — хитрая улыбка Шастуна даёт Выграновскому понять, что тот ещё не говорил своему другу о смене статуса их с Егором отношений. И не то чтобы он не планировал, просто почему-то ему казалось, что Антон и так это понял, а видимо, нет. — Братан, я думал, ты знаешь. Да у нас чёт как-то всё закрутилось так резко, мы вроде только увиделись, а там уже одно-второе-третье и я чёт сам даже не понял, как, но вот мы здесь, и я рад, что всё так. — Рад за тебя, правда. Ты такой довольный, мне кажется, я тебя таким очень редко вижу. — Ясен-красен. Мы несколько лет не могли сконнектиться, сам знаешь, это напрягало, но сейчас всё отлично, чё ж не быть довольным. Они продолжают болтать и потягивать пиво, а Шастун чувствует себя так, будто вернулся домой. Он очень скучал по вот таким вот дням с Эдом, когда можно просто разговаривать о всякой фигне: от новинок кино до новых альбомов любимых исполнителей, от обсуждения мемов до жалоб на кучи домашки и на отвратительных преподов. Вконец расслабившись, они уже минут пять смеются, как гиены, над абсолютно глупым мемом «хвостик мы уходим», когда Антон вдруг ощущает неожиданный эффект стерео. Он зависает, пытаясь понять, в чём дело, пока до него не доходит, что Арсений, по-видимому, просто начал слушать ту же песню, что играет сейчас в баре. Шастун уже начинает искать возможности пошутить про миндальную связь с помощью песен, потому что, ну, как такое возможно, что в один момент без договорённостей такое происходит, как песня в голове переключается на следующую точно так же, как и в баре. И эффект стерео никуда не пропадает. Замерев с абсолютно нечитаемым выражением лица, он пытается понять, каков шанс, что Арсений сейчас не в этом заведении, а где-нибудь дома слушает такую же музыку, и получается результат, приблизительно равный нулю. Эд, замечая растерянность Антона, тычет его пальцем в бок, заставляя обратить на себя внимание. — Ты чё завис? — Я… А… Мой соул… Он, типа, здесь. — Че? С чего ты взял? — Музыка… В голове те же песни, что и здесь. — И чего ты разнервничался? — Да я как-то… Неожиданно просто… Не то чтобы он не хочет увидеть Арсения — очень хочет, если честно. Просто сегодня он слегка не готов. И слегка в данном случае означает вообще не готов. В конце концов, он собирался сегодня не производить первое впечатление на Арсения, а выпить пива с другом, поэтому и одет максимально непрезентабельно: смешной зелёный свитер с медвежонком, штаны-палатка, которые могут послужить ему парашютом, решись он выпрыгнуть из самолета, почти недельная щетина на лице и, вершиной всему этому мракобесию, неуложенный чёлочный прикол, который завивается и постоянно лезет в глаза, заставляя поправлять себя каждую секунду. Когда Антон собирался на встречу с другом, он думал, что выглядит вполне себе обычно и в целом даже неплохо, но сейчас он в ужасе. Шастун понимает, что если до него дошло, что они в одном месте, то Арсений уже тоже это осознал или осознает через считанные секунды. — Шаст, не ссы в трусы! Все нормально будет! — Эд пытается поддержать как умеет. — Ничё не нормально не будет, — язык заплетается, слова путаются, остаётся только паника, которая заставляет Антона чуть ли не залезть под стол и ползком пробираться к выходу. — Да вы бы всё равно через два дня встретились? Чё ты начинаешь-то? — Я был бы готов! — А сейчас чё? — А сейчас не готов! Эд, я выгляжу как лох. — Шаст, ты, конечно, не выглядишь как бох, я бы тебя так обманывать не стал, но и на лоха не тянешь. Егор бы сказал, что ты выглядишь уютно, я просто скажу, что, ну, ты выглядишь нормально. Не модель, конечно, но тебе и не на подиум. Антон только открывает рот, чтобы ответить, как в голове начинает звучать новая песня, которая не дублирует ту, что в зале, и на мгновение он расслабляется, думая, что всё-таки Арсений сейчас не здесь, а они встретятся, как и планировали, только в субботу, пока не вслушивается в текст. Сперва ему кажется, что звучит типичная попсовая песенка, не имеющая смысла для данной ситуации — и зачем Арсению понадобилось слушать это? Но услышав строчки «I’m in the corner, watching you kiss her, I'm right over here, why can't you see me?», он понимает, на что намекает Арсений. Антон, конечно, никакую её сейчас не целует, но вполне ощутимые углы в этом заведении есть. Остаётся только понять, рядом с каким из них находится Арсений, а там уж будь что будет. — Эд, он… Он там, типа… Короче, он понял и хочет увидеться сейчас. — Я тогда пошёл? Давай, Шаст, всё будет! — Да, будет… Выграновский довольно быстро собирается и уходит, напоследок сжимая плечо Шастуна в приободряющем жесте, а Антон, собираясь наконец с мыслями, встаёт и решает обойти все углы в баре, чтобы найти Арсения. Всё-таки он ждал эту встречу: пусть не так, не здесь, не в это время, но в некотором смысле он даже рад, что она произойдёт сейчас — больше не надо будет нервничать и переживать, бояться и загоняться. Во всяком случае, утешает себя Антон именно этими рассуждениями. Пройдя половину зала и не найдя никого, он начинает подумывать, что всё-таки они что-то не так поняли и находятся в разных местах, но тут его взгляд выхватывает парня в одном из углов этого бесконечного, кажется, помещения, и Антон замирает. Это точно Арсений. Во-первых, его выдают торчащие проводки от наушников, а во-вторых, если какой-то образ Арсения и сложился у Антона в голове к этому моменту, то этот человек — практически точная его интерпретация. Он красивый. Даже не так. Он очень красивый. Высокий, наверное, чуть ниже самого Антона, в узких, обтягивающих стройные ноги джинсах, разодранных на коленках, которые виднеются из-под официантского фартука. Изящные руки с длинными, музыкальными почти что пальцами, обхватывающими пустой поднос. Тёмная пушистая чёлка наползает на стёкла очков, за которыми виднеются голубые, как океан, глаза, при взгляде в которые Антон тонет, а выплывать на поверхность не имеет желания. Нос кнопкой, которому хочется сделать «буп», и мягкая радостная улыбка на очаровательном до невозможности лице. Эд был неправ. Вот кто выглядит уютно. Настолько, что без лишних слов хочется схватить этого человека и укутать в объятиях, не выпуская из них ближайшую тысячу лет. Шастун засматривается и не сразу замечает, что Арсений начинает шагать в его сторону, а когда осознаёт, только спокойно улыбается. Всё волнение, которое преследовало Антона с момента, как он понял, что Арсений находится в одном с ним заведении, растворяется, и на душе наступает долгожданное спокойствие. — Привет, — одними губами произносит Арсений, когда подходит достаточно близко. — Привет, — так же тихо отвечает Антон. — Если честно, я не ожидал, что это произойдёт так, — спустя секунд тридцать оглушающей тишины произносит Шастун. — Но это, знаешь, даже здорово. — Да, здорово! Ты же ещё не уходишь? У меня смена через час заканчивается, может, мы могли бы потом поговорить? Я просто подумал, что ты можешь сбежать, когда поймёшь, что я тут, так что решил действовать на опережение, — Арсений улыбается очень хитро, но так заразительно, что на Антоновом лице тоже появляется улыбка. — Нет, не ухожу ещё, я подожду. — Отлично! Я тогда пошел работать важную работу! Я подойду, как закончу, — говорит Арсений, убегая в направлении, видимо, кухни. Качая головой с мыслью «какой очаровательный дурашка», Шастун плетётся обратно к своему столику, придумывая, чем можно заниматься в течение часа. Решая в итоге уделить немного времени учёбе, которая провисла из-за недельного больничного, он уже почти заходит в личный кабинет на сайте универа, чтобы порешать тестики хотя бы по физкультуре, но натыкается на иконку тиктока, а дальше всё как в тумане… Ну или не совсем как в тумане, а Антон просто ленивая задница, чего он, конечно, никогда не признает. Спустя час Антон всё ещё сидит и смотрит дурацкие ролики, потягивая какую-то непонятную бурду, которую ему притащил Арсений за счёт заведения. Когда кто-то сжимает его плечо, он даже не напрягается от неожиданности — за то время, что он тут сидел, Арсений, пробегая мимо, постоянно умудрялся то сжать плечо, то тыкнуть пальцем в бок и с гаденькой ухмылкой унестись работать дальше. Шастун только закатывал глаза и думал, какое же неугомонное создание ему подарила связь. — Я закончил. Останемся здесь или куда-то пойдём? — Ты вообще в состоянии ходить? Сколько часов ты на ногах? — Немного, всего шесть, я привык. Так что, если ты не против, я бы предложил тебе пойти прогуляться, не люблю проводить на работе больше времени, чем необходимо. Согласившись, Антон быстро натягивает на себя куртку, над которой Арсений тут же начинает шутить в стиле «Что это за мусорный пакет? А, это же твоя куртка» и забавно хихикать. Смешно ли ему на самом деле или он просто придуривается, Антон не понимает, но поддерживает веселье и сам накидывает тупые приколы. — Я раньше актёром хотел стать, — тихонько говорит Арсений, когда они прогуливаются рядом с Адмиралтейством. Они, кажется, навернули уже около сотни кругов по центру города, обсуждая все на свете темы: от детства до настоящего времени, от любимых исполнителей (у Арсения это, конечно, Лазарев — и как же Антон угадал?) до прочитанных за последнее время книг. Ноги болят безумно, но расставаться и ползти домой не хочется ни одному, ни другому. — И как тебя занесло учиться на бухгалтера? — об этом Антон узнал еще в самый первый их музыкальный разговор, спасибо Аллегровой, а сейчас выяснил, что Арсений уже заканчивает, осталась только защита, и перед ним будет дипломированный специалист. — Родители были против, а я не то чтобы очень хотел с ними спорить и что-то доказывать. Я попытался, конечно, куда ж без этого, но меня так быстро спустили с небес на землю, что я просто перестал бороться. — А в баре давно работаешь? Я тебя раньше тут не видел, — решает Шастун перевести тему, потому что утешать он не сильно-то умеет, а Арсений, кажется, начинает загоняться. — А ты что, прям частый гость? — расстроенное выражение лица очень резко сменяется озорной ухмылкой. — Вообще да, но я обычно на другой точке работаю, а сегодня сюда вышел, технические шоколадки, все дела. И как удачно, да? — на тычок в бок Антон решает ответить щекоткой — через куртку это, конечно, не очень удобно делать, но важен ведь сам процесс. Громко взвизгнув, когда Шастун залезает-таки холодными руками под одежду, чтобы пощекотать бока, Арсений пытается убежать, смеясь так громко, что голуби, сидевшие мирно на дорожке, разбегаются и разлетаются в испуге подальше от чокнутых взрослых детей. Антон замирает на мгновение, наслаждаясь видом веселящегося Арсения, и, давая ему фору секунд в пять, пускается за ним. Оказывается, что семь сантиметров в росте дают неплохое преимущество, поэтому Антон быстро его догоняет и останавливается прямо перед ним. — Поймал! — говорит Шастун, обхватив Арсения руками. — Поймал, — тихим шёпотом раздаётся в ответ. Антон не спешит отпускать Арсения точно так же, как тот не собирается выбираться из его объятий. Они стоят под фонарём, и Антон, не отрываясь, смотрит, как красиво блестят голубые глаза в жёлтом свете, на покрасневший от холода словно откушенный кончик носа и наслаждается ощущением чужого тела в своих руках. Арсений же, абсолютно не скрываясь, смотрит на губы Антона, проводя кончиком языка по своим. Проследив это движение взглядом, Шастун прерывисто выдыхает и возвращается к глазам Арсения. — Ну и что ты теперь будешь делать? — спрашивает тот Антона, все так же не отрывая взгляда от его пухлых губ. — А что ты предлагаешь? — вопросом на вопрос отвечает Шастун, склоняясь ниже и прикасаясь своим лбом к чужому. Он перемещает руки с талии на щёки Арсения, заставляя его оторвать взгляд от своих губ и посмотреть ему в глаза. — Можно тебя поцеловать? Конечно, понимание друг друга с полувзгляда и вся прочая киношная романтика являются классными штуками по мнению Антона. Но что ещё класснее по мнению Антона — это говорить словами через рот о своих желаниях и спрашивать о чужих, чтобы не возникало недопониманий и неловких моментов. Однажды, он надеется, они будут достаточно близки, чтобы по малейшему движению уголка рта догадываться, о чём думает родственная душа, как и все прочие соулмейты, но не сейчас. Сейчас время не для этого, а для осознанного согласия и прочих важных вещей. — Нужно, — только и говорит Арсений и сам тянется к его губам. Когда их губы соприкасаются, Антон не ощущает тех самых разрядов тока, о которых пишут во всех книгах и говорят во всех мыльных операх, но та нежность, с которой Арсений посасывает то одну его губу, то другую, топит сердце и заставляет ноги подкашиваться, и это ощущается намного лучше, чем описывается всё то, о чём он когда-либо слышал и читал. Трепет этих первых касаний нельзя сравнить ни с чем, весь момент настолько прекрасен, что невозможно подобрать слова для его описания. Антон прижимается к Арсению теснее и обводит кончиком языка контур его губ, заставляя приоткрыть рот и углубляя поцелуй. Проскальзывая языком в чужой рот, Антон осторожно проводит им по нёбу и снова возвращается к губам. Они целуются так нежно и приятно-спокойно на пустой аллее Александровского сада, и у Антона в голове не всплывает ни один его загон про то, что всё это зачем и для чего, что всё это глупость и родственная душа вообще ему не нужна. Лишь возникает желание привязать к себе Арсения на веки вечные и никогда никуда его не отпускать. Когда они разрывают поцелуй, никто не спешит отстраняться. Они так и стоят, прижавшись друг к другу, соприкасаясь лбами и глядя друг другу в глаза. — Не пойми неправильно, но не хочешь зайти ко мне? — тихонько начинает говорить Антон, как будто громкие звуки могут спугнуть умиротворённое настроение этого момента. — Я замёрз ужасно, а с тобой ещё не наговорился. И если тебе не поздно, то… — А можно неправильно понять? — спрашивает Арсений, стреляя глазами так откровенно, что вопросы, что он имеет в виду, отпадают сами собой. — Пожалуйста?.. — Ты уверен? — глупый вопрос, конечно. Стал бы Арсений так открыто предлагать продолжить, если бы не был уверен, но не спросить Антон не может, хотя и сам после их поцелуя более чем за. — Абсолютно уверен, — отвечает Арсений, откровенно притираясь своими бёдрами к Антоновым. — Если ты, конечно, хочешь. Если нет, я не буду настаивать. — Нет, я хочу, конечно, как вообще можно тебя не хотеть? — с искренним недоумением спрашивает Антон. — Просто ты не думаешь, что мы торопимся? Мы могли бы походить на свидания сначала, ещё получше друг друга узнать… — Кто сказал, что мы не сможем походить на свидания потом? Ты думаешь так просто от меня отделаться? — шутливо интересуется Арсений, прижимаясь теснее и зарываясь носом куда-то в шею Антона. — Холодно. — Тогда пойдём греться! Антон медленно отлипает от Арсения, хотя хочется так стоять и как можно дольше касаться его — это кажется чем-то очень важным и необходимым. По вмиг нахмурившемуся лицу Арсения Антон понимает, что он испытывает те же чувства и желания, поэтому протягивает ему свою ладонь, думая, что не будет ничего страшного, если они прогуляются по пустым улицам Питера за ручки, как самая типичная влюблённая парочка. Арсений переплетает их пальцы.

***

Они идут до квартиры Антона, переговариваясь и перебрасываясь шуточками, смеясь, но так и не расцепляя рук, и Шастун каждый раз невольно улыбается, кидая взгляд на их переплетённые пальцы. — Ты голодный? Может, чай? Кофе? — начинает суетиться Антон, как только они проходят на кухню. — Мне бы немного тебя… — говорит Арсений абсолютно серьёзным тоном, но не выдерживает подозрительного взгляда Антона и начинает хихикать, как ребёнок. — Объясните деду… Что смешного? — Это цитата из всяких грустных пабликов Вконтакте, знаешь? Мне показалось, это будет забавно. — Действительно забавно, — расплывается в улыбке Антон. — Так ты хочешь что-то? Арсений шепчет тихое «нет», а затем поднимается со стула и в несколько шагов подходит вплотную к Шастуну, укладывая руки ему на талию. — Арсе–… — Кстати, можно просто Арс, — бормочет он куда-то в солнечное сплетение Антона, а затем приподнимается на цыпочки и целует его. И как тут устоять? Антон и не стоит: обмякает немного, хватается сильнее за плечи Арсения, цепляется за него, как утопающий за соломинку, и отвечает на поцелуй. Он не похож на тот, который был раньше, это не те нежные и трепетные касания, которыми они обменивались в первый раз, пытаясь узнать друг друга, понять и запомнить. Это что-то большее, всеобъемлющее и невероятное: они сцепляются языками, чтобы разъединить их в следующее же мгновение и начать посасывать губы друг друга, Антон проводит по чужому нёбу кончиком языка, которого Арсений касается, легонько прикусывая. Когда Шастун пытается отстраниться на доли секунды, чтобы глотнуть воздуха и вернуться обратно, миллиметры расстояния стираются между ними и превращаются в пыль, потому что оторваться друг от друга кажется чем-то чертовски невозможным и адски неправильным. Арсений несильно кусает Антона за губу, — видимо, у него какой-то пунктик на укусы, Шастун делает мысленную пометку запомнить это — чем вызывает лёгкий полуписк–полустон у Антона, и довольно ухмыляется. Шастун же решает, что если на этом поприще инициативу у него забрали, то стоит проявить её в чём-то другом и начинает подталкивать Арсения в сторону спальни. С закрытыми глазами и сплетёнными конечностями не так уж удобно куда-то идти, но, с другой стороны, потеряться в однушке ещё надо умудриться, поэтому, сшибая все углы на пути, улыбаясь как ненормальные в поцелуй, но не расцепляясь ни на секунду, они всё же доходят до комнаты и наконец отрываются друг от друга. Окинув Арса взглядом, Антон плывёт в нежности и возбуждении одновременно и не понимает, как такие разные чувства захватывают всё его существо. Арсений стоит весь раскрасневшийся, с растрепавшейся челкой и выглядит таким невероятно привлекательным, что хочется скулить. За чёрными расширившимися зрачками совсем не видно голубой радужки, и глаза его задёрнуты такой пеленой влечения, которую Антон никогда ни у кого не видел, и Шастуну кажется, что в его собственных глазах желания не меньше. Арсений, устав от разглядывания, мягко толкает Антона на кровать и залезает рядом, ластясь, как котенок, пытаясь сплестись всеми конечностями снова и начиная целовать Антонову шею, периодически легонько её покусывая. — Тебе так нравится? — Что именно? — Кусаться… — Возможно, — с легким смешком отвечает Арс и возвращается к прерванному занятию. Шастун, не сдерживаясь, стонет, когда Арсений переходит на ключицы, вылизывая их, а потом кусает небольно, но ощутимо и зализывает укус в качестве извинения. Это оказывается неожиданно приятно, и Антон одними губами шепчет: — Ещё… Арсений проделывает то же самое с другой ключицей и спускается чуть ниже, проходя по ребрам сначала пальцами, а затем и губами сквозь тонкий свитер. Это оказывается не шибко-то удобно и интересно, вещь мешает ощущать чужое тело в полной мере, поэтому он спускается ниже, залезая руками под одежду, и, скользя ими вверх по телу, начинает задирать свитер. Языком он проделывает тот же путь, что и ладонями, словно хочет Антона облизать всего с головы до ног и съесть. Но Антону грех жаловаться, он только наслаждается и с каждым поцелуем стонет все громче и несдержанней. Он дышит так часто, что, кажется, от переизбытка кислорода скоро начнет кружиться голова, а иногда не дышит вовсе, замирая, когда Арс проходится по особо чувствительным местам. Касаний слишком много, но одновременно с тем чего-то не хватает, и Шастун тянет Арсения на себя и касается его губ своими снова — теперь идеально. Хочется тело к телу, кожа к коже, поэтому Антон хватается за край чужой футболки и стягивает ее резким движением, прижимая Арсения ближе, почти укладывая на себя. Хочется заставить его так же несдержанно стонать, так что Антон переворачивает их, нависая теперь сверху, и жарко дышит в чужой рот, не отрывая взгляда от глаз Арсения. Напряжение между ними, кажется, можно пощупать руками, интимность момента зашкаливает, а Антон легонько поддевает нос Арсения своим и мягко улыбается, глядя на довольную моську под ним. — И почему ты не предложил встретиться раньше? — шепчет Антон. — Глядишь, я бы раньше раздуплился. — Я предлагал… Как только понял, что ты меня слышишь… — часто-часто дыша, говорит Арс, потираясь своими бедрами о чужие и срываясь на лёгкие стоны. — Но ты не ответил, и я подумал, что ты своим игнорированием… дал мне понять, что тебе это не нужно и неинтересно… — В смысле? Когда? Как? — В самый первый день, когда я раз пятнадцать послушал Адель в своей голове. Я решил вечером попробовать поговорить и ставил песни разные про прогулки, встречи там всякие, а ты никак не отреагировал, ну я и забил. — Бля-я-я-я… А я тогда подумал, что у тебя пиздец странный музыкальный вкус, настолько разножанровая музыка звучала… Вот я дурак, вообще не словился, — со смешком говорит Антон. Решая, что это можно обсудить и позже, а вот стояк, болезненно упирающийся в ширинку брюк, игнорировать становится всё сложнее, он наклоняется и языком проводит по шее Арса до уха, начиная посасывать мочку и вырывая из него скулёж. Он забирается руками под джинсы и сжимает чужую задницу, которая так правильно ощущается в его ладонях. Поцелуями спускается ниже по телу, губами прихватывает сосок, пальцами поглаживая другой. Арсения выгибает дугой, когда Антон прикусывает его сосок, и Антон наслаждается такими открытыми и откровенными реакциями на свои действия. Ему не хочется просто секса ради секса, ему безумно хочется сделать Арсению хорошо, и пока он, кажется, справляется с поставленной задачей — Антон ухмыляется этой мысли и возвращается к чужой груди. Свободной рукой он наконец вылезает из Арсеньевских джинсов, чтобы коснуться ей ширинки в безмолвном «можно?». Тот только толкается бёдрами вверх, и Шастун тянет язычок молнии вниз, начиная стягивать брюки в попытке добраться до желанного тела. Одновременно с этим он спускается губами ниже, иногда проводя языком по коже, и, добравшись до тазовых косточек, выцеловывает следы, оставшиеся от пояса брюк. Арсений замирает под ним, практически перестаёт дышать и открывает рот в немом стоне — эта картина так завораживает Антона, что, кинув на мгновение взгляд, чтобы оценить чужую реакцию, он не может оторваться и смотрит, забывая о своих действиях, купаясь в чужом удовольствии. Арс ловит его взгляд и хмурится недовольно, всем своим видом показывая, как он относится к неожиданной потере приятных ощущений, поэтому Шастун, развратно улыбаясь и не отрывая глаз от лица напротив, высовывает кончик языка и проводит им по вставшему члену Арсения сквозь ткань белья. — Сними, — выдыхает Арсений, нетерпеливо ёрзая в попытках стянуть мешающую одежду. Антон не намерен сегодня издеваться, он и так считает, что, как бы приятно ни было, эта прелюдия уже затянулась, поэтому хватается за резинку трусов и снимает их с чужих бёдер. Член, освободившийся от накрывавшей его ткани, шлёпает о живот, и Антон не может отказать себе в удовольствии его рассмотреть. Рот наполняется слюной от вида красной головки с капелькой выступившей смазки, и Шастун, не сдерживаясь, проводит по члену языком снизу вверх, вбирая головку в рот и начиная ее посасывать. Он проходится языком по кругу и легонько теребит уздечку, а затем разом заглатывает член до середины и сосет, то полностью выпуская его изо рта и шлёпая по губам концом, то поднимается практически до самого верха, но всё же оставляя головку в тесноте губ, и снова опускается на ствол. Арсению хорошо. Нет, не просто хорошо, Арсению замечательно. Он во все глаза смотрит на действия Антона, выстанывает его имя в моменты особого удовольствия, прикусывает пальцы, чтобы было не так громко, и чертовски сильно сдерживается, чтобы не толкнуться бедрами вверх, хотя хочется неимоверно. Головка вновь проезжается по нёбу, и Арс закатывает глаза от удовольствия: ритмичные движения, тепло чужого рта, рука, бережно массирующая яички, — если всё продолжится в том же духе, надолго его не хватит. Антон же, кажется, с каждой минутой только больше увлекается и абсолютно не планирует останавливаться, не доведя дело до конца. Одной рукой он поглаживает мошонку, проводя по шву и надавливая большим пальцем, второй, мокрой от слюны, вытекающей изо рта, дрочит у основания ствола, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя близость чужой разрядки. — Стой-стой-стой, — просит Арсений срывающимся голосом, — иди сюда. Антон выпускает член изо рта и поднимается наверх, оставляя языком на коже влажные дорожки, и вновь нависает над Арсением. Арс тянется руками к его штанам, расстёгивая молнию и пытаясь их стащить, Антон же забавно дёргает ногами в стремлении помочь в этом непростом деле. Они сталкиваются носами, хихикают, стягивают мешающие брюки в четыре руки, буквально выпутывая из этих парашютов Антона, и, несмотря на смех от ситуации, возбуждение не спадает ни у одного, ни у второго. Кажется, наоборот, его концентрация достигает максимума, и остаётся только ждать, когда же оно наконец полыхнёт, сжигая в страсти, или же затопит, сметая звенящей нежностью. Стащив в итоге ненужные сейчас брюки с Антона, Арсений, не теряя времени, запускает руку в чужие трусы и касается ладонью горячего налитого кровью члена, вызывая у Антона громкий стон удовольствия. И в следующую же секунду он сменяется на стон разочарования, когда, вместо того чтобы сомкнуть ладонь и начать движения по стволу, Арсений достает руку из нижнего белья. Антон смотрит на него с лицом лица и вопрошающим видом, пытаясь понять, в чём дело, а тот тянет руку к его лицу. — Оближи, — тихо, но при этом серьёзно, шепчет Арс, и в этом шёпоте нет просьбы, поэтому Антон без раздумий берёт его за запястье и проводит языком по чужой ладони. Он вбирает пальцы в рот, посасывая их и легонько прикусывая, проходясь языком по всей длине, пропуская через губы — сначала по одному, но через некоторое время увлекается и тянет в рот уже четыре. Неожиданно, но это заводит, и возбуждение, которое без того накрывало с головой, растёт, а Шастун познаёт все новые оттенки чувств и эмоций, связанных с желанием. Что ж, никогда не поздно узнать, что бесконечность — не предел, как говорил философ его жизни — Базз Лайтер! Антон продолжает самозабвенно вылизывать чужую ладонь, слыша громкое дыхание Арсения, которое только подстёгивает. Слюны так много, что она стекает вниз по чужому предплечью и образует пенные островки в уголках губ, но желания прекратить не возникает. В какой-то момент, видимо, разум возвращается к Арсению, и он тянет свою руку из чужого рта, другой приспуская трусы с Антона. Арс хочет было коснуться его члена, но Антон резко скатывается с него и лезет в прикроватную тумбочку. Арсений недоумённо наблюдает за его попытками найти там что-то, когда Шастун с победным «У-ху!» вытаскивает флакон и возвращается обратно, впихивая его в руки Арсения. — Я подумал, что слюна — это, конечно, круто, но смазка всё же лучше. — И зачем мы устраивали эту порнографию? — со смешком интересуется Арсений. — Ещё скажи, что тебе не понравилось, — пошло ухмыляется Антон и, не дожидаясь ответа, наклоняется ниже, сталкивая их губы в поцелуе. И пока Антон гладит языком чужое нёбо, проводит по зубам и посасывает губы, Арсений вслепую пытается открыть флакон и выдавить нужное количество смазки на ладонь, стараясь при этом не пролить ничего на постель. Справившись с этой миссией, и притом довольно успешно, Арс, не теряя времени, обхватывает влажной от смазки рукой оба члена и принимается их надрачивать. Он двигает запястьем хаотично, не задавая чёткого ритма, то ускоряясь, то замедляясь, поглаживая от основания до головки. Шастун кладёт свою руку поверх руки Арса, и они вместе начинают двигать ими, вызывая приятные ощущения. Они тонут в чувствах, теряются в моменте, закатывают глаза от эмоций и вплетаются друг в друга крепче, чем их могла бы соединить пресловутая связь. Арсений не выдерживает первым и срывается на быстрый темп, стараясь нагнать подступающее удовольствие. Его хватает совсем ненадолго — буквально пара движений сжатой ладонью, и он с громким стоном наслаждения выгибает спину, отрывая её от влажных простыней, и растворяется в волне тепла, пробегающей от кончиков пальцев ног до макушки, белёсые капли пачкают животы обоим. И несмотря на то что после оргазма хочется лежать валенком и ничего не делать, доставить такое же удовольствие Антону хочется в сто раз больше, поэтому Арсений не прекращает движений рукой, выпуская из ладони свой очень чувствительный ещё член и полностью обхватывая чужой. Антон не следит за его действиями, он смотрит Арсению в глаза и тонет в этой черноте зрачка, расширившегося от чувств, впитывает в себя это мгновение: громкое, загнанное дыхание в ухо, ощущение чужой руки на члене, тепло желанного тела рядом и миллионы импульсов, пронзающих всё его существо, когда Арсений начинает смотреть ему в глаза в ответ. Его прошибает оргазмом такой силы, что ноги становятся буквально ватными и подкашиваются, из-за чего он падает на Арса, растекаясь по нему лужей и выстанывая его имя. В ушах звон, глаза закрываются от удовольствия, он немного теряется во времени, продолжая плавать на волнах наслаждения, и приходит в себя, ощущая шевеление тела под ним и мягкие поглаживания ладонью по вспотевшей спине. Двигаться не хочется, но раздавить Арсения хочется всё же меньше, чем не хочется двигаться, поэтому, пыхтя и кряхтя, он скатывается с него, ложась на спину на соседней половине кровати, и пытается прийти в себя. — Ну ты дед, конечно, — бухтит Арсений, подползая ближе и укладывая голову на плечо Антона, закидывает руку на его талию и тихонечко посмеивается. — И это я старше тебя на несколько лет! Что будет с тобой через два года? Ты словишь инфаркт во время оргазма, а мне тебя откачивать? — Но у тебя нет медицинского образования, так что тебе просто придется петь на моих похоронах, — поддерживая шутливое настроение Арсения, отвечает Антон, не желая спорить, кто же из них всё-таки дед. — Что предпочитаешь? Слащаво-сопливое я не могу без тебя-я-я, я все думаю о на-а-ас, — ужасно фальшиво начинает петь Арс. — Или же увеселительно-развлекательное вот и помер дед Анто-он, — на последнем слове Арсений сбивается с ритма, которого в его пении и так не было ни на йоту, потому что Антон, выворачивая руку под совершенно неестественным углом, начинает его щекотать. — Боже, какой ужас! По твоим ушам прогулялся медведь, определённо, — хохочет Антон, пока ему в голову не приходит внезапная мысль. — Слушай, а как ты провернул эту историю с треком, которым меня погулять приглашал? Это ж явно не твой голос… — А, так у меня друг на студии работает, — укладываясь обратно, говорит Арсений. — Я ему все уши прожужжал, что хочу тебя куда-нибудь позвать, но не могу придумать как, потому что, ну, очевидно, нет песен с точным адресом чего-то, а остальные слишком абстрактно обобщают места. И он предложил пошаманить там чего-то, от меня только место требовалось. Так что как-то так. — Прико-о-ольно! — в восхищении тянет Антон, зарываясь рукой в волосы Арсения. Если бы у всех соулмейтов были такие друзья на студиях, проблем с договорённостями о встречах явно бы никто не испытывал. — Ага, классно, конечно, что он сам записал, потому что, как ты успел заметить, мои вокальные данные оставляют желать лучшего. Но если ты вдруг захочешь услышать какую-то песню моим ангельским голосом — не стесняйся обращаться, — тыкает локтем в бок Арсений. — Не стесняйся петь, если хочется! Главное не Лазарева, а всё остальное я как-нибудь переживу. — Чем тебя не устраивает Сережа? — негодование Арса настолько велико, что он аж вскакивает с чужого плеча и смотрит так пристально, что у Антона создаётся ощущение, что он наступил на хвост любимого кота Арсения, а не просто пошутил. — К нему у меня никаких претензий! Но ты однажды устроил двухчасовой марафон одной песни, и я пока не готов к повторению, — отвечает Шастун, натягивая на их ноги одеяло, потому что становится прохладно. — Кстати, если не секрет, что случилось такого, что я был вынужден слушать «В самое сердце» отвратительно большое число раз? — Не секрет, — шепчет Арсений. — Я просто решил, что мне в жизни не хватает драмы, знаешь, как во всяких фильмах, чтобы красиво пострадать, я как раз накануне посмотрел один, и решил, почему бы и нет? Выпил вина, включил Лазарева на повтор и уснул. — Правда? — еле сдерживаясь от смеха, интересуется Антон. — Угу, — кивает ему Арсений, щекоча пушистой чёлочкой ключицы. И Антон, уже совершенно не сдерживаясь, начинает смеяться в полный голос, стуча ногами по матрасу и сжимая кулаки в попытке удержать руки на месте, пока Арсений тихонько посмеивается ему в плечо. Успокаиваясь, Шастун думает, что этот момент абсолютно прекрасен — они, веселые и прекрасные, в этой комнате, освещённой только лампами из коридора и светом уличного фонаря, заглядывающего в окна, — а впереди у них ещё много таких: сотни, тысячи, сотни тысяч. И если в каждом из них он будет испытывать хоть сотую долю той радости, что переполняет его сейчас, то он готов слушать Лазарева тысячу часов подряд, только бы Арсений был рядом. Даже если петь Арсений будет сам.