После нас хоть потоп, да, Вилли?

Пьер затаился. Граната в руке жгла ладонь, подстёгивая к действию. Один лишь бросок — и, быть может, парижане освободятся от ига. Рука дрожит, Пьер отчаянно стискивает зубы, пытаясь не уронить гранату. Вот автомобиль подъезжает, чёрный, лакированный. Дверцу открывают, выходит грузный немецкий генерал, идёт ко входу в отель, переваливается тяжело на ходу. Улыбка на лице коварно весёлая, отзывается в Пьере ударом хлёстким, сильнее, чем когда его кнутом били. Алое на рубашке как доказательство. Граната уже впивается в тонкую ладонь, оставляет новые кровавые раны на и так уже красной коже, изрытой многочисленными пятнами крови. На лбу выступает пот, каплями стекает по овалу лица, падает, разбиваясь о тротуар. Некогда красивые тёмно-каштановые кудри теперь взъерошены донельзя, измазаны в крови и грязи, липнут, как после дождя. — Канат! Крик разрушает монотонное бормотание улицы. Пьер стремительно кидается на толстяка, схватив его за шею, сжимает как можно сильнее и, молясь внутренне, чтоб всё прошло успешно, кидает под ноги немцу чёртову гранату, выдернув чеку. Отпускает, отчего толстяк падает на дверцу салона, сильно ударяясь затылком, в мгновение оказывается за кустами, со своими товарищами, что начинают обстреливать автомобиль с его пассажирами. Грохочет взрыв, оглушительный, распространяя чёрный дым. Снайперы, ещё немного дырявя выстрелами загрязнённый воздух, перестают, быстро собираются и убегают, а с ними и Пьер бежит, оглядываясь. Чёрное облако нависает над входом в отель. Автомобиль полыхает пламенем, потрёскивает запчастями, как жарящаяся курица. Немца не видно. Не то обгорел, не то сумел выжить и скрыться. Второе маловероятно при столь близком взрыве гранаты. Диверсанты останавливаются, достигнув Нотр-Дам-де-Пари, стоят неподалёку, прислонясь к забору, отдышаться пытаются. Немедленно перекрестившись, они взглянули на собор. Благо он не сильно пострадал: выбило лишь несколько витражей немецкими бомбардировочными снарядами. Непонятно, почему ублюдки не бомбили храм напропалую — то ли они всё-таки уважают собственную веру, то ли им не интересен этот объект, то ли у них есть планы, которые сейчас исполнить невозможно. — Пьер, ты красавец! — крепкая мужская рука тяжело ложится на плечо Сенуа, приобнимая его в дружеском объятии. — Как всегда, идеально быстро. — Ты в порядке, Пьер? Ты сам не попал под удар? — обеспокоенно взглянув на Сенуа, спрашивает молодой снайпер, недавний подросток. Шлем ему велик, рука дрожит, держа автомат, на нежной детской коже взрослые морщины, взрослые раны, взрослые рытвины и шрамы. Руки перевязаны, всё равно со слегка развернувшегося бинта капает кровь медленно. Пальцы крепко сжимают рукоятку. — Я видел, как ты сжимал гранату. До крови, — тихо добавляет, краснея от смущения. И краснота эта лучше красной запёкшейся крови. — Не волнуйся, Франсуа, все отлично. Ты лучше мне скажи, как ты? Может, перебинтуем тебе руку? — подойдя к парню, Сенуа касается осторожно руки. — Пьер, мальчик уж взрослый, сам справится. А нам пора ноги делать, а то немецкие дряни настигнут, и все, fichu, — говорят остальные, разминая ноги, готовясь продолжить бег. Мальчик взрослый. Какая ирония. Мальчик взрослый. Мальчик, совсем недавно бывший школьником, — девятнадцать лет парню! — теперь взрослый. Непонятно только, взрослый душой или телом. — Благодарю, Пьер, но, мне кажется, парни правы. Нужно уходить, — и, подумав, продолжает. — Да и нас ждёт работа: Милен прислала новые данные из своего борделя. Вполне возможно устроить новую диверсию неподалёку от «Ритц». — Это ты когда узнал? — спрашивает рослый русский в белой майке на голое тело. Смотрит недоверчиво на юную голову, словно ответ взглядом пытается вырвать. — Письмо передали от неё утром. Послала какого-то мальчишку, в письме писала, что ей очень верен, — отвечает парнишка, пожимая плечами. — Точно? Ты уверен? Её почерк был? — продолжает допытываться Иван, глядя в упор. — Да, точно её, — кивает юноша. — Ладно. Пойдёмте, думаю, все уже передохнули? — русский обращается к остальным, оглядывая всех на предмет возмущения. Люди, хоть и устали, готовы бежать хоть сию минуту. Опасность быть замеченным немцем подхлёстывает по бокам, адреналином насыщает тело, заставляя бежать, бежать, бежать как можно быстрее и дальше, без оглядки на чёртовы немецкие морды с их характерными арийскими ухмылками. Люди готовы бежать, и это можно прочесть в их глазах, горящих огоньком. — Отлично, бежим! — и Иван бросается к мосту на тот берег Сены. Диверсанты торопливо вскакивают и бегут за русским, потряхивая снайперскими винтовками и автоматами, бегут нетерпеливо, взмыливая пеной пыль до неба, вдыхая ароматный запах майских цветов, почти усыпляющих бдительность своей пряностью. Майские цветы тысяча девятьсот сорок четвёртого года. До освобождения Парижа остаются считанные месяцы. *** Бои полыхали на улицах Парижа. Пьер понимал, если француз убивал немца, но сердце его обливалось кровью, когда он видел, как француз уничтожает француза же, сильно отравлённого вишистским режимом. Пьер метко стреляет и попадает прямо в грудь очередному нацисту. Мужчина падает с гримасой ужаса на бледнеющем лице, и белая эта его кожа резко контрастирует с алым цветком на его чёрном мундире. Улыбнувшись, поворачивается и успевает застрелить врага, собиравшегося проткнуть ему грудь штыком. — Хэй, Эдуар! Тебе не нужна помощь?! — окликает друга, борющегося с двумя фашистскими харями неподалёку. Кровь уже окропила его левую штанину. Несмотря на сильнейшую боль в ноге, он не перестаёт стрелять, хоть наугад. — Вижу, ты ранен! — Я справляюсь! Но всё-таки ты так любезен! Не в силах отказаться! — отвечает Эдуар, повергая одного из немцев в объятия смерти выстрелом в голову. — Ну и отлично! — Пьер быстро застреливает накинувшегося на него немца, попав прямо в сердце, и в момент перебегает расстояние до Эдуара. — Ну что, ублюдки? Хотите отведать моей пули? — безумная улыбка цветёт на алых от крови губах, пока руки торопливо перезаряжают пистолет. — А это ещё кто? — спрашивает один немец у второго, почему-то остановив руку с вскинутым курком. — Это парижское воплощение, идиотина, — шипит сквозь зубы второй, с ненавистью глядя в голубые глаза напротив, радостные, улыбающиеся. — Ты его тогда и отпустил. Пьер усмехается, слыша переругивания. Направляет пушку на немцев. Брови его слегка приподнимаются в удивлении, когда второй немец резко берёт первого за шкирку и с силой выдвигает его впереди себя с громким яростным криком: — Вот и поплатись за свою ошибку, дрянь безмозглая! Пуля проходит на вылет через сердце. Пьер не дожидается, когда его ранит прикрывшийся коллегой, и ранит сам, значительно его ослабляя. Пуля застревает в его ноге, вызывая сильное кровотечение, немец падает на колени, пытаясь не свалиться наземь. — Ты сгоришь, слышишь?! — орёт, зная, что скоро умрёт, чёртов нацист, краснея от ненависти. — Сгоришь, французская шлюха! Мы знаем… всё про тебя знаем, Пьер! Знаем, что ты трахаешься с Лондоном, — дышит шумно. Его тяжёлый бас отдаётся звоном в ушах Сенуа, остаётся единственным звуком, единственным шумом, затемняя все остальные. Пьер болезненно бледнеет, вздрагивает, не спуская дуло с головы долбанутого фрица. Хочет нажать на курок, хочет покончить с немцем, но не может. Рука дрожит, отчего прицелиться не получается. В горле клокочет ярость. — Знаем, что ты трахаешься с Брюсселем, Петербургом, да даже с чёртовым Москвой! Да со всей Европой ты уже трахаешься и даже не скрываешь этого, потому что ты… — набрав воздуха, продолжает мужчина сквозь зубы, бледнея на глазах, чувствуя, как холодеет морщинистая кожа. — Потому что ты гнусная французская проститутка. Пьер ощущает, как пуля входит в его спину и вылетает через грудину, не задев сердца и лёгких. Рука роняет пистолет, он звонко ударяется о тротуар, заполняя слух Сенуа. Ноги не держат. Из раны кровь почти не течёт, капает лишь немного. Но отдача сильная, отчего Пьер не может удержаться, да и не хочет, чувствуя неимоверную усталость во всём теле, падает на тротуар. — Хэй, Пьер! Пьер, твою мать! Вставай! — звук выстрела, предсмертный хрип нациста и громкий крик товарища. — Пьер, тшшшш… все хорошо, — шёпот где-то над ухом, сильные руки приподнимают его за плечи и торопливо оттаскивают в какой-то разгромленный ларёк, кладут на турецкую тахту. — Скоро ты восстановишься и присоединишься к нам. А пока отдохни. Ты слишком измучен, — обняв на прощание, товарищ уходит. Солнце, на миг блеснувшее в выцветших разноцветных витражах, кидает свой спасительный луч на Сенуа, и жёлтая его полоса — последнее, что видит Пьер. *** Пьер поднимается на ноги и сразу же чувствует жжение в районе грудины. Прикасается грязной ладонью к окровавленной рубашке, ощупывает рану слепыми пальцами. Нормально, не грозит. Медленно выходит из ларька, окидывает взглядом опустевшую площадь. Только недавно здесь горели бои, а теперь лишь ветер гуляет между немецкими и французскими трупами, окропляя их последней прохладой. С тел содрали всё оружие, магазины, защитные одежду, шлемы и обувь, оставив их валяться в белых майках и кальсонах. Пьер утирает мокрые от слюны губы рукавом. Смотрит, взгляд окунается в ночную мглу. Луна разливает бледное своё сияние, щедро, полная, не на ущербе. Пахнет потом, пылью и кровью, стойко, железом так и тянет. Воздух весь пропитан ароматом винтовочных и пистолетных выстрелов. — Боже… ребята! — тихо восклицает, вспоминает товарищей, цепко обхватывает рукой раму двери, стараясь не упасть. — Пьер?! — слышит где-то справа от себя юношеский голос, поворачивает голову, видит «взрослого мальчика». — Франсуа! Дорогой мой, слава богу, ты в порядке! — Пьер быстро достигает юноши и обнимает его, крепко-крепко, прижимает к сердцу, как родного сына. — Боже, как же я рад! Кто ещё выжил? — спрашивает, отстраняясь от смутившегося парнишки. Не улыбается уже, напряжение сковывает морщинами красивое лицо. — Много кто: Поль, Мария, Кристиан, Армен, Лариса, Анри, Иван, Арсен, Теодор, Вивьен, Алексей… — А кто… погиб? — Пьер чувствует, как его сердце замерло, не стучит, кровь от этого покрывается морозной коркой, льдом обволакивает сосуды, не давая дышать. Юноша стискивает зубы, пытаясь побороть выступившие на серых глазах слёзы, щиплющие похуже кислоты. Жмурит глаза, и всё-таки слеза успевает скатиться по щеке, разбившись стеклом о тротуар. — Жерар, Александр, Ярослав, Эдуар, Константин… — тихо говорит, еле сдерживая рвущийся из груди крик. Пьер дрожит, чувствует, как обуревает его замогильный холод от погибших имён, тянется по телу печалью, скорбь обхватывает в свои цепи чёрными нитями. Обнимает себя руками, не сдерживает слёз, плачет не стесняясь. — О боже мой… это ведь только в нашей бригаде, а сколько погибло в других диверсионных группах… — шепчет, роняя капли тёплые на холодную плитку. — И все — за Париж… никогда… никогда вас не забуду, ребята… Франсуа поддерживает плечом Пьера, еле стоящего на дрожащих ногах, смотрит с грустью в серых глазах на рыдающее городское воплощение. А ночь ясная, и отражённый Луной солнечный свет озаряет их битву ласковым лучом. Предвещает победу…? *** Эйзенхауэр стоит неподалёку, смотрит горделиво, оглядывает город. На кафедре стоит де Голль, возбуждённо говорит речь, полную радости и счастья, благодарит французов горячо за их стойкость и несгибаемую волю к свободе. Пьер здесь же. Внимает, и лучистая улыбка светится на разбитых губах. Не скроешь ран на лице, алого под рубашкой, шрамов на нежной коже. А он и не скрывает. Радуется, чувствует, как гордость и счастье захлёстывают. Он стоит неподалёку от Эйзенхауэра, чуть позади де Голля. Обводит взглядом огромную толпу людей, собравшихся на площади, на улицах и дорогах, примыкающих к ней. Видит светлые улыбки на измождённых лицах, и, хоть и кровь ещё не была стёрта с тела и волос, счастье чувствуется, как весенний ветерок, бьющий подчас прохладой под дых. — …Париж осквернён, Париж сломлен, Париж измучен, но Париж свободен! — восклицает де Голль, и многотысячная толпа отвечает ему многоголосым эхом «Ура!». Пьер знает, что это навсегда войдёт в историю. Эти лица, эта радость, это счастье, эта гордость… уже вписаны в страницы пожелтевшей от времени книги и не могут быть стёрты. И самая важная задача теперь заключается в том, чтобы не допустить повторения этой истории. Не допустить войны. *** Он идёт по собственным улицам, идёт впервые медленно, размеренным шагом, совсем не торопясь. В выцветших от ужасов и постоянной опасности голубых глазах удивление льдинкой застыло, не исчезает. Смотрит он удивлённо на разбитые дома, выпотрошенные магазинчики, — казалось, ещё недавно люди сновали туда-сюда, покупая разную снедь, — расплющенные бомбами крыши и балконы. В серо-жёлтой летней пыли лежат печные трубы, перила, огрызки черепицы, дверные ручки или даже целые двери, как будто ураганом сорванные с петель. Тела погибших ещё не успели похоронить, так что они валяются теперь на дорогах и тротуарах какими-то картофельными мешками, правда, кровавыми. Большая чёрная кошка перебегает дорогу, торопливо так — торопливость у неё в привычке уже. Хвост слегка краснеет, подожжённый дней так восемь назад. Большие зелёные глаза, тусклые-тусклые, испуганно глядят вокруг. Одна нога хромает, пуля вошла в кость, кровь запёкшаяся у раны видна. Странно, что она ещё не умерла. Пьер подходит к кошке, улыбается ласково. Кошка не порывается скрыться, лишь лежит на пыли и смотрит выразительными глазками в лицо Сенуа. Он опускается на колени, не боится загрязнить и так уже грязные брюки, касается осторожно чёрной спинки, гладит аккуратно, как можно ласковей. Кошка прикрывает глаза и тихо, устало так, мурчит, подставляясь под приятные ладони. Головой водит своей побитой, стекло виднеется, застряло занозой. — Эх, милая… сколько нам с тобой пришлось пережить… — шепчет, не переставая гладить чёрную шерсть. Водит рукой от хвоста к макушке и сызнова. — Но ничего. Мы выстояли, Seine, и это главное. Мы выстояли. Мы уже победили, — улыбается уже более уверенно, чеша пальцами в районе маленьких ушек. — Пойдёшь к другу, а? — приподнимает кошку, встаёт, держа её у сердца. Кошка мурчит, прижавшись головой к груди, дышит шумно. — Пойдёшь, конечно. Пора тебе восстанавливаться, дорогая. И мне тоже пора. Смотрит с минуту ласково на животное, ласкает рукой холку, целует невесомо в макушку. На губах остаются чёрные шерстинки, щекочущие нос и бередящие многочисленные ранки на губах. Не страшно. Когда-нибудь заживёт, и целовать милую Сену станет проще и не больно. *** Вечереет. Небо синеет. Солнце исчезает за горизонтом, над ним розовым блестит закатная полоса, переходит скоро в тёмно-синий, почти чёрный. Улицы тускнеют, краски расплываются в темени чёрно-лиловых сумерек. Зажигаются фонари. Оглушают пространство своим электрическим светом, белым-белым, как солнечный диск в зените. Разрушают чарующую свежесть вечера своими ядовито-острыми лучами. По городу шествие за шествием. Победа уже пришла к парижанам, и они её чествуют самыми ласковыми словами. Пьер устал, отбился от одной группки и сидит теперь на покосившейся скамейке, потирая виски. Голова гудит от обилия стольких положительных эмоций. Сена сейчас лечилась у одного хорошего доктора, но вряд ли она восстановится сегодня же. Для начала нужно провести необходимые работы в реке, чтобы кошка выздоровела. А счастливым французам точно сейчас не до реки. — Немецкая шлюха! Ты недостойна быть француженкой! Тебя казнить мало! — Пьер приподнимает голову, услышав какие-то полупьяные голоса. По дороге идёт подвыпившая компания из нескольких человек, сплошь в оборванной одежде. Два парня держат в руках бутылки и иногда отхлёбывают прямо с горла. Три девушки с ненавистью смотрят на идущую перед группкой. Пьер с удивлением узнаёт в оскорбляемой проститутку мадам Милен. — Господа! — окликает их рассерженным голосом. Они не сразу понимают, что и кто их зовёт, поворачивают головы в разные стороны, и наконец их взгляд фокусируется на Сенуа. — Да, да, я к вам обращаюсь! — голубые глаза заволокло дымкой ярости, казалось, что они сверкают неяркими молниями. — Что здесь происходит? Почему вы оскорбляете мадемуазель Элен? Оскалившись, от группы отделяется один из парней, видимо, негласно избранный лидером, высокий, широкоплечий, с несоразмерной с телом головой, усеянной жёсткими чёрными волосами, слегка выросшими до уровня кадыка. Он устремляет в серую ярость глаз Пьера спокойные глаза, цветом напоминающие гнедую масть лошади, такие же грязно-коричневые. — Парень, лучше не влезай не в своё дело, а не то… — он вынимает из-за пазухи большие ножницы, используемые при ремонте, и предупреждающе клацнул ими. — Твои волосы упадут рядом с её, — он бросает презрительный взгляд на проститутку. — Друг мой, — раздражающе любезно отвечает Пьер, не сводя напряжённого взгляда с незнакомца. — Если ты с твоей компанией не отстанете от девушки, то вас сейчас же посадят, я тебе это гарантирую, — тон изменяется на угрожающий, лицо Пьера темнеет, и из светлого лишь искорки в голубых глазах. — Кто ты такой, чтоб нам тут угрожать, а?! — парень прорычал сквозь зубы, кулаки у него уже чесались упасть на лицо Сенуа. — Я из правительства. Там не понравится подобное обхождение с людьми, ставшими драгоценным кладезем информации о немецких и провишистских ублюдках. Так понятнее, или лучше вызвать полицию? — тихо отвечает, и тихий голос этот резко контрастирует с громким рычанием незнакомца, отчего пугает и его, и его приятелей. — Я тебя спрашиваю, — выждав минуту, добавляет Пьер уже более расслабленным тоном. Знает, что парень, конечно, всё понял. — Да, д-да, вс-сё поняли, — заикаясь, говорит и, повернувшись к своим, велит. — Идёмте. Главарь идёт впереди, торопливо, с умытым в позоре лицом. За ним быстро идёт второй парень. Девушки замыкают, идут медленно, оглядываются на Пьера — одна смотрит кокетливо, другая — злобно, третья — презрительно. Элен весь разговор стояла, несколько согнувшись, еле держась на натруженных ногах, и, как только обидчики скрылись в ночи, упала коленями в серо-бежевую пыль. Кровь обагряет плитку: колена разбиты. Но девушку это нисколько не беспокоит. Она закрывает лицо руками и беззвучно плачет, роняет горячие слёзы в пыль, волосы, красивые, когда-то ухоженные, сейчас загрязнённые какой-то глиной и оттого слипшиеся, растрёпываются под её пальцами. — Мадемуазель… — Пьер садится на корточки напротив, смотрит обеспокоенно, в глазах его блестит печаль тёмными кристаллами. — Они ушли. — Они ушли, но есть ещё много других, месье! — кричит девушка, смотрит с непонятной злостью. — Что же делать, скажите?! Вы не всегда рядом будете! Не всегда рядом окажется хороший человек! Что тогда, а?! Сенуа понимает её правоту, поджимает губы, молчит. Она кричит и плачет, и плач и крики отзываются болью в теле Пьера. Ему больно. Больно за этих несчастных девушек. Больно и обидно до дрожи. Многие из них… большинство, если не все, помогали движению Сопротивления, выпытывая у немецких офицеров и их вишистских друзей необходимую диверсантам информацию посредством продажи своих тел. И теперь, когда их оскорбляют, когда хотят вырвать им волосы с корнем — быть лысой во Франции позорно, многие француженки гордятся шевелюрой и считают её своим главным сокровищем, — какие-то оборванные люди, ни черта не сделавшие для победы, Пьер чувствует неизъяснимую вину перед этими девушками. Вот и теперь, глядя на заплаканное лицо, на красивые бледные руки, прикрывающие глаза, он ощущает, как чувство вины расползается по телу, опутывает своими незримыми нитями, отражается бледностью на лице. В горле спёрло дыхание. Говорить, не прокашлявшись, будет трудно. — Мад... кха, — Сенуа быстро кашляет и торопливо продолжает. — Мадемуазель Дюбуа, пожалуйста, простите меня. Как воплощение этого города, я сожалею о том, что подобные личности смеют поднимать руку на вас и ваших коллег. Вы не заслуживаете этого. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы наказать их по закону, — говорит быстро, краснея от волнения, берёт в свои ладони тонкую руку девушки, сжимает её. Жалость наполняет сердце, обида затапливает его. Тяжело. — Я верю вам, Пьер, — улыбается Элен, смотрит так ласково в голубые глаза, слышит, как шумно и часто дышит Сенуа. Обхватывает его ладонь длинными пальцами, продолжает тихо, понимающе. — Не извиняйтесь, месье, вы не виноваты, слышите? Не виноваты. Я уверена, что вы исполните обещание, но, прошу вас, не казните самого себя, — просит почти умоляюще, в глазах та же боль, что и в глазах Пьера, отражается зеркалом. — Вы не виноваты ни в смерти товарищей, ни в сдаче города немцам, ни в происходящем с такими, как я, сейчас. Мне будет гораздо лучше, если вы попытаетесь себя простить. Простите себя. Фонарь одиноко мигает пару раз и замирает в последнем усилии. Последняя яркая вспышка — и белоснежный свет исчезает, погружая улицу во мрак, темнота прячет терзающихся виной людей в приятном чёрном тумане, баюкает их привычными шумами мирного мира. А где-то гремят пушки, солдаты бегут напролом под ураганным огнём, автоматы стреляют оглушающе, хлопают разрывы, падают бомбы, оставляя после взрыва рытвины и ямы. А где-то люди идут по улицам, серым, унылым, идут, проходят мимо мертвецов, лежащих прямо здесь, ни у кого нет сил их хоронить, наклоняются, быстро, неловкими движениями обшаривают тела на предмет пищи, зажигалки или хотя бы спички и, не найдя, уходят так же торопливо, а в окне дома напротив темнота, юноша кидает слабыми — от волнения, от обиды, от ярости, от голода, от жажды, от холода — руками книги, толстые томики сгорают в огне, даря желанное тепло, и можно сесть и согреться хотя бы не пару минут, а уже книги заканчиваются, на полке лишь Достоевский, а в окне рядом дети жадно набрасываются на хлеб с опилками, едят его нетерпеливо, а мать смотрит, в глазах слёзы стоят, ослабевшими руками убирает миску, на исхудавшем теле еле держится фартук, хоть и затянутый уже до боли. Темнота баюкает белым шумом мирного мира, отрезая их от войны столь желанно, сколь и неожиданно, заставляя забыться в свободе, пытаясь потопить всякие воспоминания в блестеющем светлом океане будущего. Но на утро воспоминания вырвутся, и боль за мир останется. Сердцем биться будет. *** Пьер бредёт домой, вспоминает тёплую улыбку Дюбуа на прощание, когда девушка стояла, приоткрыв дверь, и сам улыбается. Он будет биться за этих девушек. Он знает, что они пережили, что они сделали для победы, и будет биться за их право на нормальную жизнь. Их никто больше не обидит. Он обещает. Доходит до крыльца своего дома и слышит громкий голос. — Пьер! Только хочет поднять взгляд, как его заключают в объятия, прижимают к груди, утыкаются носом в его волосы, вдыхая их аромат, совсем, однако ж, не приятный — запах крови, въевшийся в кожу, смешанный с ароматом пороха. — Боже, Пьер, ты в порядке! Я знал, что ты выстоишь, боялся лишь, что отчаешься и не сможешь помочь нам! — покрывает торопливыми поцелуями голову, берёт в ладони лицо, прикасается губами ко лбу, щекам, вискам, переносице. — Милый… — Вилли? — только сейчас Пьер узнаёт и, узнав, смотрит несколько секунд в остановившиеся зелёные глаза, чувствует страх Уильяма кожей и порывается резко вперёд, обхватывая руками голову, впивается острым поцелуем в родные губы, прикусывает губу, совсем не причиняя боли, отстраняется ненадолго. — Вилли… как же я соскучился… — и вновь целует, быстро играет языком с его. — Да, я тоже, — шепчет Уильям, слегка наклонив голову, прижимаясь лбом ко лбу Пьера, обдаёт горячим дыханием губы Сенуа, запускает пальцы в каштановые волосы на затылке, ерошит их привычным движением. — Ты как? Я слышал, бои закончились сегодня на рассвете. — Нормально, — отвечает Пьер, тяжело дыша. — Я поспал всласть после шествия союзных войск и выступления де Голля, потом осматривал разрушения и сам город. — Понятно. Они молчат, не отстраняясь. Смотрят друг другу в глаза, словно пытаются прочесть какое-то признание на их дне. И ведь получается. Читают друг в друге самое разное — боль, злость, страх, тоска, вина. И любовь. Их бесконечная любовь побеждает. Вновь, как и раньше. Единственное, что не меняется со временем. Они могут ссориться и игнорировать друг друга десятилетиями, могут враждовать и соперничать, могут ненавидеть и презирать. Но любовь их от этого не изменится, не исчезнет на пепле очередных пожарищ их ссор. Схоронится в их сердцах, схоронится друг в друге — в нежных касаниях, в краснеющей коже, в пошловатых, но таких правильных стонах. Спрячется в их мыслях, в их словах, в эмоциях. — Уильям. — Что, mon amour? — Я счастлив, что ты есть. Уильям смотрит в искренние глаза. Может быть, это самое искреннее признание. — Я счастлив, что ты цел. Пьер улыбается, проводит коротким ноготком по скуле, наблюдает за его движением, переглядывается с лондонскими изумрудами. Мускулы шеи напрягаются, от тела скоро исходит жар, Пьеру тоже становится жарко. Он ведёт пальцем к шее, идёт по мускулам, обводит кадык, переходит на красивые ключицы, что-то вырисовывает на выступающих косточках. — Мяу! Чьё-то рассерженное мяукание раздаётся снизу, заставляя отвлечься на источник звука. И Пьер, и Уильям одновременно опускают взгляды и видят раздражённую чёрную кошку. Где-то справа слышен торопливый бег. Они оборачиваются и видят мужчину в грязном белом халате, виновато бледнеющего. — Пьер, прости, я не смог удержать её. Увидела тебя и так и спрыгнула. Не успел… — Не стоит извиняться, — улыбаясь, перебивает Пьер, поднимает кошку, подходит к мужчине. — Благодарю вас, она более или менее оправилась, — он кладёт несколько купюр в его ладонь. — Не смейте отказаться, вам сейчас это нужнее, чем мне. — Спасибо, спасибо большое! Вы… вы просто ангел! Спасибо! — рассыпаясь в благодарностях, мужчина быстро кладёт деньги в кошелёк. — До свидания! Всего вам доброго! Будьте счастливы! — уходит спешно, домой торопится. Пьер возвращается на крыльцо. Уильям стоит, опершись локтями о перила, увидев, как возвращается Сенуа, улыбается. Пьер подходит, ласкает напряжённую спинку кошки, усыпляя её голодную злость. — Я нашёл её на улице, грязная была, раненая. Отнёс знакомому ветеринару, — рассказывает, ероша шерсть длинными пальцами. Кошка тихо мурчит, расслабляясь в руках хозяина. — Зачем? — недоумённо переспрашивает Уильям, осторожно касаясь ладонью мягкой шёрстки. — Хотелось, чтобы хотя бы немножко оправилась, — говорит печально, слушая мурлыканье. На пару минут повисает тишина. Лишь кошка тихо мурчит да ветер гуляет по улице, поднимая тучи пыли. Где-то изредка проезжает по асфальту редкий автомобиль, проходят по тротуару люди. Благодать. — А что было с Сеной? Ты её впервые после начала войны встретил? — Да нет. Часто за войну встречал. Она нам даже пару раз помогла в ходе диверсионных мероприятий, — рассказывает, с любовью глядя на животное. — А где она жила? — Кто её знает. После диверсий она как будто испарялась. Появлялась только перед началом следующей, — объясняет неторопливо, водит рукой по животу перевернувшейся на бок кошки. — А я и не искал. Некогда было. Да и знал я, что Сена выберется. Это же моя Сена. — Да уж. Твоя Сена… Сверчки застрекотали, разбавляют ночной покой миллионом писков своих крылышек. Прохладно. Август. Ночь. Пьер оглядывается. — Что такое? — с тревогой наблюдая за Сенуа, спрашивает Темзенд, беря кошку себе. — Время хочу узнать, — Пьер бросает взгляд на часы над дверью. Десять. — А почему ты пришёл только сейчас? — Нужно было выполнить кое-какие распоряжения. Очень хотел встретиться. А в ратушу меня не пустили. Велели солдат расквартировывать, — состроив грустную мину, протягивает Уильям. — Ладно, пора чем-нибудь покормить эту милую мордашку, согласен? — спрашивает Уильяма, но Темзенду кажется, что его мнение вряд ли будет учитываться, и он лишь кивает, улыбаясь. — Иди ко мне, ma chérie. Вот так, — Пьер бережно берёт животное, целует его в макушку и подходит к двери. Открывает и входит. — Вилли, проходи! — кричит Уильяму, и тот появляется вслед за хозяином дома. Запах затхлой сырости и пыли ударил в нос, заставляя сморщиться. Жилище давно превратилось в обыкновенное место обитания. В котором лишь спят по ночам, да и то не факт. Пьер кладёт кошку возле её мисок и исчезает в кухне, затворяя за собой дверь. Уильям проходит в прихожую и осматривается. Пыль покрывает каждую поверхность, обволакивает облаком всё жилище, словно защищая его от внешних невзгод. На стенах какие-то фотографии с разбитым стеклом, иногда картины, продырявленные пулями. Да здесь всё продырявлено пулями, что уж тут говорить. Пьер быстро идёт к мискам, в руках — упаковка корма и бутылка воды, насыпает немного в одну, льёт воду в другую и уходит ненадолго в кухню. Кошка сразу же начинает есть, вгрызаясь в пахнущие рыбой коричневые кусочки. Уильям идёт к двери кухни, тянет руку к ручке и застывает на полпути. Слышит, как Пьер шебуршит пакетом, складывая его в один из шкафчиков, напевая под нос. — Ami, entends-tu le vol noir des corbeaux sur nos plaines? Уильям улыбается. Золотистые лепнины… Их здесь нет, но они блестят перед глазами. Версаль, подписание мирного договора, радость от встречи… Слышит, как Пьер подходит к двери. Приготовляется. Как только дверь отворяется, обхватывает талию рукой и вжимает в стеклянные вставки, своё колено между его ног вставляет, целует. Оттягивает нижнюю губу, облизывает ранки, а свободная рука торопливо бежит по телу, ведёт от шеи к ключицам, от ключиц к животу, проникает под белую рубашку, гладит торс, крутит мелкие горошины сосков. Пьер сдавленно стонет прямо в уши, окрашивая их своим дыханием в красное, чувствует, как член Уильяма упирается ему в бедро, обжигая возбуждением. Отвечает, танцуя с его языком, отстраняется лишь, чтобы глотнуть воздуха, руки пускает по родному телу, быстро снимает с сильной спины последнее напоминание о войне — зелёный мундир, потом расстёгивает непослушными пальцами пуговицы на белой рубашке, стаскивает в нетерпении, оставляя Уильяма обнажённым до пояса. Уильям избавляет его от его одежды, бросает рубашку и брюки с боксtрами рядом со своими вещами, быстро раздевается до конца. Пьер садится на корточки, на уровень члена, и осторожно прикасается язычком к головке. Слышит, как судорожно вздыхает Уильям, откинув голову назад, прикрыв глаза, которые заволокло дымкой удовольствия. Усмехается неслышно, дразнит, водя языком и рукой по члену, а потом заглатывает и застывает, давая себе привыкнуть. Начинает медленно посасывать, стараясь не царапать зубами плоть. Наращивает темп, всё быстрее сосёт. Сильная рука запускает пальцы в волосы, крепко держит, направляя. Чувствуя, что скоро кончит, Уильям резко вынимает член, Пьер встаёт и тут же оказывается втянутым в поцелуй, выбивающий из него искры. Уильям слегка приподнимает его над полом, и Пьер понимает, мигом обхватывает ногами торс, не разрывая поцелуй, руки устраивает на плечах. Уильям пригвождает его к стене напротив, рядом с дверью в ванную, отстраняется, пытаясь отдышаться. — Пьер… Пьер, где смазка? И презерватив. — В ванной должны быть. — Кого-то ждал? — Если только тебя. Нахальная улыбка на краснеющих губах. Лучшее, что видел Уильям за последние годы. Ухмыляется Пьеру в губы. Под прикосновениями его рук на спине разгорается пожар, и его не очень-то и хочется тушить. Растворяет быстро дверь тёмной ванной, боясь уронить любовника, проскальзывает молниеносно, шарит рукой в близлежащей тумбе, молясь, чтобы нужное нашлось сразу же. Бог к нему сегодня милостив — может быть, впервые с начала войны… Отметает непрошеные мысли, вытаскивает смазку и упаковку презервативов. Замечает краем глаза какой-то комод, благо поверхность свободна от вещей. Сажает Пьера на него, торопливо выдавливает смазку на пальцы, чуть не сгорая от неуёмного желания. Бросает флакон в сторону и вводит два пальца. Пьер охает, слегка выгнувшись, но скоро привыкает, дышит тяжёло, узко сжимается. Уильям ухмыляется и вводит ещё один. Убедившись, вынимает, надевает презерватив, целуя любовника в сладкие губы со вкусом пороха, и нетерпеливо входит наполовину. Пьер громко стонет, выгибаясь от неожиданности. Уильям движется медленно, осторожно, хорошо, что скользить в узко сжимающемся входе было легко. Скоро Сенуа привыкает и стонет уже не от боли, выгибаясь пошло, но красиво, позволяя наблюдать живую грацию его тела. Уильям чувствует, как короткие ногти царапают спину, оставляя слегка щиплющие ссадины, как часто дышит Пьер, видит, как лицо краснеет, точно в лихорадке, видит растрепавшиеся тёмно-каштановые волосы, насквозь пропахшие пылью и дымом, видит эти раны на всём теле: вот пулевое на плече, вот от ружья, на бедре, вот как будто нож, чуть пониже ключицы. Видит и раскаивается. Вина почему-то затопляет все его чувства, наполняет горечью любящее сердце и болью отзывается в теле заметившего Пьера. Уильям выходит, желание исчезает, остаётся лишь грустная тоска. Он стоит, положив голову на плечо Пьера, не может поднять глаз, обнимает его осторожно. Пьер непонимающе смотрит, поначалу слегка недовольный. Потом с участием обнимает в ответ, гладит по напряжённой спине. — Пьер… я ужасен… — шепчет в тишине комнаты, но кажется, что кричит. — Ты только что освободился из-под гнёта, а я вместо того, чтобы поздравить или хотя бы просто поддержать тебя, трахаю, как последний урод. — Вилли, милый, всё в порядке, — говорит успокаивающе, улыбаясь. — Твоя «поддержка» очень мне нравится. Думаешь, если бы я хотел услышать от тебя слова утешения, я бы позволил себя взять? — голова Уильяма поднимается на уровень губ Пьера. — А, Вилли? — Пьер поддевает пальцем острый подбородок, насмешливо глядя в травянистые изумруды. — Нет, — отвечает Уильям, зачарованный дорогими глазами. — Нет, никогда. — Поэтому… продолжим? — игриво улыбнувшись, Пьер слегка потёрся своим членом о его, пытаясь распалить желание, на время уснувшее. Пьер не удивляется, ощутив, как член Уильяма вновь встал. Прекрасно знает реакцию на себя. — Запомни, Уильям Темзенд: ты не все, за что я тебя и люблю, — наклонившись прямо ко рту, шепчет Пьер, переводя взгляд от глаз к красным губам. Целует, чем зажигает огонь в Уильяме. — Запомнил, — отвечает, отстранившись и вновь целуя. Входит снова, сразу же начинает толкаться, скоро втрахивает Пьера в комод, охмелевшего от их поцелуев со вкусом пепла и горькой любви. *** А солнце всходит, пшеничными лучами поливает город, устремляет взоры на спящие лица то одного, то другого жителя, разгорается огнём изнутри с каждым приближением к зениту. Небо голубеет, облака рассеиваются, дают простор золотистому светилу. Скоро город просыпается. Первый день свободного Парижа. Уильям приоткрывает глаза, жмурит их снова, почувствовав острый укол солнца чуть не в зрачок. Рядом двигается Пьер, словно пытается подставиться под горячий свет. Уильям усмехается, но всё-таки немного двигается вбок, к краю небольшой кровати. Улыбается, влюблёнными глазами наблюдает за тем, как спит Пьер: веки закрывают прелестные сапфиры, губы слегка приоткрыты, пропитанные салом, потом и грязью, волосы растрепались и лежат теперь на подушке, расставил руки и ноги по обе стороны, левая рука лежит на животе Уильяма. — Как ты прекрасен… — шепчет на ухо, совсем не понимая зачем, ведь Пьер вряд ли услышит сквозь пелену сна его слова. Но, кажется, Уильяма это не волнует. — Силён, храбр, мужествен… Я люблю тебя, Пьер. Уильям запечатлевает короткий нежный поцелуй на лбу, убрав кудрявые пряди, когда чувствует, как Пьер под ним дёрнулся и неожиданно вцепляется в его руку. — Сара! Абрам! Отпустите! Отпустите! Верните их! Пожалуйста! Что они вам сделали?! Просто за то, что они евреи?! Уильям обеспокоенно смотрит в лицо любимому. Видит слёзы, быстро текущие по побледневшему лицу. Быстро смекает, что происходит, и не придумывает ничего лучше, кроме как обнять Пьера, прижать его к себе, уповая на то, что это хоть немного поможет. — Тшшш… Спокойно, всё хорошо, милый, успокойся, тш… — Уильям целует в макушку, устраивая голову Пьера в изгибе своей шеи, гладит по напрягшейся спине, изрисованной шрамами и рубцами. — Война для тебя кончена, всё будет хорошо. Пьер как будто успокаивается, расслабляется в объятиях, на губах расцветает ласковая улыбка, он крепче прижимается к Уильяму. — Спасибо, — шепчет, подводя рот к уху, обвивает шею руками, целует неторопливо, не страстно совсем, но нежно, вкладывая всю свою любовь. — Я люблю тебя, Уильям Темзенд, — выдыхает в губы, улыбается, открыв глаза, смотрит прямо в изумруды напротив. — А я люблю тебя, Пьер Сенуа, — усмехается Уильям, не сводя взгляда с любимых глаз. И пусть сейчас хоть весь мир подорвётся, они будут лежать на пыльной постели, целовать до крови зацелованные губы, обниматься, прижимаясь как можно сильнее, желая ощутить весь жар родного тела. И плевать, что война. Плевать на всё. В этот миг они и их любовь — единственные важные вещи. — После нас хоть потоп, да, Вилли? — смеётся, оторвавшись от краснеющих губ. Уильям улыбается, целует коротко, отстраняется. — После нас хоть потоп.