rebord de fenêtre

у жана любимое место в доме — подоконник. белая тюль красиво обрамляет оконные рамы, стекло часто холодное и летом приятно прикасаться к нему лбом. на подоконнике всегда стопкой лежат книги, пепельница и совсем однажды цветы. армин как-то принес целый букет сухоцветов: тонкие полупрозрачные пластинки лунника в свете солнца переливались серебром и так органично вписывались в их окно. такие красивые эти цветы стояли в бутылке целый день, пока до них не добралась кошка. букет пришлось переставить на полку, но крошки листьев до сих пор лежат там, где-то между эжен сю и анри мюрже. «scènes de la vie de bohème» открывались всего раз, а теперь служили подставкой под пепельницу, у которой своя тайная история. до ее внезапного появления никто из мужчин не курил. она была обычная, без резных краев, но очень старая и пахла житаном. жану почему-то очень нравилось. сейчас около полудня, жан стоял у окна, курил в эту пепельницу и поглядывал, как ветер треплет тюль.  — дождя бы, — хмурился он в сухие улицы.  — мх. — армин кивнул куда-то в книгу. он практиковал свой французский на легких романах и ежедневных газетах. с жаном они почти всегда говорили по-французски, не только ради тренировки, но и потому, что кирштайн не знал немецкого.  — да, дождя. небо серое, солнца совсем не видно, но очень душно. окно закрыли, чтобы хоть как-то удержать в доме еще утреннюю прохладу. эмма, эммочка или же мадам бовари (только когда жан, пораженный ее умом, хвалил за что-то по-кошачьи непринужденное) вьюнком вилась вокруг его ноги и просилась на руки. стряхнув пепел и уткнув докуренную сигарету в дно пепельницы, жан похлопал себя по бедрам и поднял кошку на руки. она сразу заерзала, потянулась серой мордочкой куда-то тому в губы. жан морщился и отплевывался от кошачьего поцелуя, а армин впервые за какие-то полчаса оторвался от книги, чтобы на это взглянуть. он потер уставшие глаза и улыбнулся, втягивая голову в плечи.  — ну-ну, эмма! — названная в честь героини флобера кошка и не думала успокаиваться. ее с белым кончиком хвост болтался как маятник и бил жана по животу. — какая ты! жан поцеловал ее в широкий лоб, потрепал по шейке и опустил в кресло с армином.  — эта женщина такая невозможная, — улыбался жан, оглядывая их двоих мягким, нежным взглядом.  — ты же ее воспитывал, — армин принялся начесывать ей загривок. — вся в тебя и пошла.  — безумие! уютная тишина была прервана. дальше они гремели чашками, тарелками и перебивали соседское радио. время обеда для жана не могло обойтись без кофе, а для армина без газеты. иногда казалось, что арлерт читает всегда. везде. при любом обстоятельстве. он любил объяснять это желанием поскорее овладеть языком в совершенстве, но жан-то знал, что язык армина вполне неплох и в некоторых случаях мог бы посоревноваться с его собственным. впрочем, вместо споров жан предпочитал просто смотреть на него. подмечать изменения в лице, когда армин не мог перевести какое-нибудь слово, мешкался, а потом возмущенно спрашивал, что это там понаписано. армин любил разбираться в вещах, любил узнавать новое настолько, что перебрался в неизвестную ему францию, где они и познакомились. прекрасное решение, возможно, самое верное в его жизни. жан постучал ложечкой по чашке. кофе остановилось в маленьком водовороте, эмма уснула на коленях, пошел дождь.  — откроем окно, когда закончится. — армин сложил газету и оставил ее на крышке пианино. он сел напротив жана и принялся намазывать масло на хлеб.  — хорошо. сначала они поели, потом взялись за руки и сидели так, смотрели в окно. капли стучали по окну, радио прекратилось.