Под луной неразделимы

— Прошу, зачем сказал богу Коразону это, зачем ты сказал, Мин Юнги, зачем ты сказал, что хочешь быть камнем, почему из всех проклятий, которые предназначались мне, ты выбрал единственным желанием, отдать ему себя. Я не заслужил тебя, Юнги. Я должен был быть казнён, не ты. Хосок статуей стоит, вцепившись в бледного, с омутами чёрными глаз, парня, глядящего с тоской, затягивая, заставляя замереть. И столько боли плескалось в их глазах, волнами сбивая корабли надежд, неспособные уже что либо изменить, они ждали приговор.       Холодный свет безжизненной луны освещал их лица, размывая контуры в ночи. Ветви голые проткнули мантию небес, сплетаясь между, а звезды, тьмы лживые цветы, раскидались там, где молодые листьев почки. Юнги тихонько притянул за локоть парня, касаясь ледяной щеки другой рукой. — Хосок, я не могу остаться тут, ты дорог мне так сильно, я знаю, эгоист, страдать ведь будешь ты. Но я вполне могу остаться тут, украшая твой алмазный сад. Хосок отчаянно, со стоном, возвел печальный взор ко звездам. — Так мало времени осталось, луна всё ближе, я хочу с тобой.       Обняв до хруста плеч, он взвыл отчаянно, не раненым волком, но пред смертью уже стоящим. — Коразон! Твой сын приносит себя в жертву! Ты мог ведь пощадить его! Ты мерзок, уничтожить сына, лишь потому что он не богом стал! Юнги склонился на плечо, шепча тихонько: — Мне пора, прощай       Луна освободилась из кафтана облаков, сжирая тело, превращая в минерал. Хосок схватил его за подбородок, целуя, прижимая, отдаваясь. Касанием нежным вспарывая раны, текущие горячей, но уже не нужной кровью. В отчаянии видел, как Юнги безмолвно покидает, но так много говоря. — Хосок, любимый, дорогой, Хоба, прости, но во всем виновен я. Я всегда буду с тобой, ведь я люблю тебя. Не оставлю. Мы смерты оба, ты позже сможешь найти меня. Живи, живи пожалуйста. — Мне свет не мил. Тебя здесь нет. Мне страшно, ведь ты мой свет, который угасает.+       Юнги не мог пошевелиться, не втянут в камень был по плечи лишь. Он мог сказать, мог улыбнуться, но силы покидали. Хосок вплотную стал, чувствуя собой холодный камень. Жизни там не ощущая. И вскрикнул дотянувшись словом к злобным облакам: — Верни мне свет или забери с собой!       Юнги не жил, уже не жил. Хосок почуял, как стремительно он тоже начал покрываться камнем, сжимающим, холодным, мёртвым. Он улыбнулся прижимаясь, в последний раз ловя тепло любимых губ. Ему не нужно жить, если сердце не живо. А сердце уже камень.       Ветрами стачивался лик, дождями обтекался камень, скруглялся под напором водяным. Холмы цвели и вяли, поддаваясь временным законам. Но сердце и душа не разлучились, в ту ночь слезу пустила даже луна.