моей огромной любви

Олег до последнего надеется, что это простуда — даже когда кашель Серёжи начинает будить его по ночам, даже когда Серёжа начинает закрываться от него в ванной и подолгу издавать мучительные, мерзкие звуки над раковиной, даже когда он заводит пачку бумажных платков и берет в привычку заглядывать в них, прокашлявшись; так работает отрицание, или вытеснение, или еще какой-то механизм из тех, которые должны беречь психику от травм, Олег не думает до последнего, а потом понимает вдруг — в обычный вечер, когда Игорь снова задерживается у них допоздна. — Скоро подснежники пойдут, — говорит он весело, — дело-то к апрелю, снег сходит... Серёжа смотрит на него огромными вытаращенными глазами, побледневший, как сама смерть, переспрашивает, еле шевеля губами: — Любишь подснежники? — Да кто ж их любит, — зубоскалит Игорь. — Они ж раскисшие и воняют, в секционную не зайти! — Так называют трупы, которые пролежали зиму под снегом, — говорит Олег тихо. Удивительно, видимо, этот пласт информации прошел мимо Серёжи — когда Олег смотрел «улицу разбитых фонарей», Серёжа смотрел японские мультики. Игорь смеется. Серёжа — хмурится, и вдруг подскакивает, сжимая кулаки, краснея пятнами на скулах и на шее под кадыком: — Очень смешно! Сравнили тоже, вонючих покойников и красивые, нежные цветы! — Покойники тоже бывают очень нежные... — Это маленькие, смелые цветы, которые пробиваются через корку льда и снега, когда в лесу еще ничего не цветет! — голос Серёжи опасно подскакивает, Олег по привычке делает ближе шаг, кладет ладонь на локоть. Тише, родной, тише. — А еще они чудесно пахнут! — А главное, стоят десять рублей у бабульки в переходе. — Цена не главное! — Да ладно тебе, — Игорь примирительно пожимает плечами, — я ж не знал, что они тебе так нравятся, ну не расстраивайся, хочешь, я тебе этих подснежников принесу, как продавать начнут, а? — Ничего я от тебя, — Серёжа обрывает фразу на середине, подносит ладонь ко рту и стремительно разворачивается. Пока он надрывается там, в ванной, а Олега накрывает тяжестью осознания, Игорь поднимает блестящий, встревоженный не на шутку взгляд. — Я правда сказал что-то настолько грубое? — Нет, ты просто... — Олег медлит, глядя ему в глаза; пытается почувствовать что-то, но внутри спокойно и пусто, как будто кто-то внутри Олега говорит: а что, ты думал, что спрячешься под одеяло и это исчезнет само собой? а вот не делай теперь вид, что шокирован. — Просто зашел к нам в неудачное время. Игорь уходит довольно скоро — всем ясно, что атмосфера вечера непоправимо испорчена. Олег провожает его до двери, пожимает руку, обещает передать еще раз извинения и написать обязательно, как Серый будет себя чувствовать. Думает, запирая за ним, что Игорь — хороший мужик. Его не в чем винить. Серёжа остается сидеть в гостиной, с раскрытым платком в ладони. Олег не удивляется, когда перегибается через его плечо и видит в платке сморщенное мокрое соцветие в какой-то неприятной слизи. — Это... — Подснежники, да, — тихо соглашается Серёжа. — По ним так не понять, но я обратился к одному ботанику, анонимно, разумеется. Он подтвердил. — Почему именно они? — Не знаю, — Серёжа вздрагивает лопатками. — Я даже не сразу понял, к чему это. Даже подумал, вдруг ты меня разлюбил? — Серёж. — Я знаю. Конечно, нет, ты не мог... — Серёжа затихает, потом содрогается всем телом — и вдруг кидается к Олегу, впивается в него, как цеплялся когда-то, когда Олег только собрался уйти в армию, и слезы текут по его щекам таким же бурным потоком. Олег едва умудряется устоять на ногах, в ответ вцепляется в его плечи, то ли оттолкнуть, то ли прижать крепче. — Олеж, пожалуйста, только не уходи, можешь ругаться, ненавидеть, хочешь, ударь, только не уходи, пожалуйста, я не смогу один, только не... пожалуйста, я не могу просить, но... — Ты что, — бормочет Олег, пытаясь найти в этом потоке бессвязных мольб смысл, — ты что, Серёж... Куда я уйду, о чем ты... маленький мой, тише, прошу тебя... — Я не хочу, — давится слезами Серёжа, — не хочу умирать один! — Ты не умрешь, — перебивает Олег, и все-таки падает рядом с ним, обнимая так крепко, как может, и не отпускает, даже когда Серёжу начинает знакомо потряхивать, даже когда над ухом раздается кашель и мерзкие звуки отходящей мокроты, когда на плечо и спину в пиджаке отхаркиваются слипшиеся лепестки. — Серёж, ты не умрешь, я обещаю. Мы что-нибудь придумаем. — Он меня не любит, — выдавливает Серёжа между подходами. Но я-то тебя люблю, думает Олег, запрещая себе чувствовать страх — только мрачную решимость. Я-то люблю, а значит, с тобой ничего не случится. — Полюбит, — обещает он Серёже. И он верит в это, конечно, верит, потому что не понимает, как кто-то может не полюбить Серёжу. Это только вопрос времени, вот и всё. Времени и возможностей. Олег расчищает рабочий график (немыслимо злясь на Серёжу, который продолжал работать, зная, что умирает — точнее, зная, что у него проблемы со здоровьем, тяжелые, но не смертельные), берет билеты подряд на все вечера недели, чтобы точно не упустить окно в расписании Игоря; Серёжа, заикаясь, по наводке Олега предлагает Игорю сходить вместе на балет («ты расскажешь ему, что значат эти танцы, лучше, чем либретто, а ты безумно горяч, когда умничаешь, просто поверь»), потом в музей, в кино, даже в ботанический сад — Игорь со смехом отказывается, признаваясь, что его тошнит уже от цветов. Иногда Игорь соглашается сразу, иногда смотрит на Олега так, словно что-то подозревает. Спрашивает: а что Олег? Он с нами не пойдет? Снова? Олег не хочет, занят, у него дела? Мы можем посидеть тут все вместе, мне хватит культурной программы на пару месяцев вперед. Невозможно вытащить человека на свидание силой, но можно заманить на свидание хитростью — Олег готовит ужин на троих, зажигает свечи и в последний момент выходит на террасу с важным звонком. Слушает через дверь смех и разговоры и думает, что месяц назад, наверное, начал бы ревновать, а сейчас так страшно надеется, что зайдет в комнату и застукает их за страстным поцелуем. Да он тогда сам Игоря засосет. Или отсосет. Что угодно, только бы... Игорь выходит туда же через полчаса, раскрасневшийся от вина и смеха, спрашивает закурить. Олег приподнимает бровь. — С каких это пор ты куришь? — Подсел недавно, — Игорь сверкает улыбкой. — Что ты тут застрял? Мы по тебе скучаем. — Разве с Серёжей можно заскучать? — Вопрос с подвохом? — Олег не отвечает, потому что: да. В полумраке пытается рассмотреть на лице Игоря смущение, которое присуще людям, ухлестывающим за кем-то, чей парень вышел позвонить, но то ли Игорь бессовестный, то ли хороший актер, то ли за последние полчаса не случилось ничего предосудительного. Игорь затягивается слишком сильно, закашливается, тушит окурок в пепельнице. — Хватит, пойдем уже, — тянет Олега за собой, как упирающегося ребенка. — А то я подумаю, что ты меня нарочно избегаешь. Вскоре после этого Серёжа показывает Олегу завещание. — Я же сказал, что ты не умрешь, — в тот день Олег впервые на него кричит, так страшно, что срывает горло. Серёжа не отдергивается, только смотрит устало и печально. Он вообще теперь почти всегда усталый и печальный, но больше никогда — трясущийся и в слезах, словно того раза ему хватило на (остаток жизни) недели вперед. — Я знаю. Я тебе верю, — как будто Олега тут нужно утешать, как будто он ведет себя неразумно, а Серёжа вдруг стал старше и мудрее. — Это просто на всякий случай. Вдруг на меня завтра упадет кирпич? Олег знает, что это полная брехня, что Серёжу не пугают кирпичи, его пугает, что ночи он теперь проводит, сидя в постели с несколькими подушками под спиной и все равно даже так заходится в страшном кашле приступами по полчаса, сплевывая цветы целыми букетами в тазик у кровати. Они оба почти не спят, живут на кофе и лихорадочной активности; когда Игорь заходит в гости, он спрашивает Олега, в порядке ли тот — у тебя такие красные глаза, — и Олега срывает во что-то, что кроме как смеховой истерикой не назвать. Игорь сидит рядом, прижимая его к себе так крепко, что олегов хохот отдается эхом где-то в его груди; отпускает, только когда Олег говорит совсем нормально: ладно, хватит, пойдем покурим. Ждет вопросов, но Игорь только смотрит пронзительными серыми глазами, подмечая, кажется, все до последней выбившейся из челки пряди, до маникюра, который не доходят руки обновить с того самого дня, как, до галстука не по сезону. Под конец, откашлявшись неловко в кулак, говорит: — Обращайся, если смогу — помогу. — Мы с Серым, может, уедем скоро, — делится Олег неожиданно даже для себя: раньше он не доходил мыслями до этой точки, до что-если-ему-правда-осталось-немного. — В Италию, наверное. Серый любит Италию, а видел пока только Рим. Столько интересного... — Устроите себе каникулы? Это вы молодцы, — соглашается Игорь. — Вам обоим, извини за прямоту, явно нужно отдохнуть. На том свете отдохнем, думает Олег. Смеховая истерика подступает снова, он давит её в себе всеми силами. С Серым договариваются, не называя вещи своими именами (Серый пытается, но Олега каждый раз дергает, это не смерть, это то-чего-нельзя-называть), что билеты в Италию возьмут, когда цветы начнут отходить с кровью. Игорь к следующей встрече приносит по букету: подснежников Серому и ромашек в трогательном пакетике Олегу. Не знал, какие ты любишь, у бабульки было только это и лилии; откуда вообще у бабулек лилии, на каких таких шести сотках они их растят, они ж капризные? Ромашки Олег выкидывает. Серёжа свой букетик зачарованно баюкает в ладонях, и Олег не понимает, как он может видеть в них что-то, кроме своего будущего смертельного удушья. Ночами Олег думает, что понимает, почему Серёжа влюбился в Игоря. Умный, начитанный, такое Серый любит; красив, это Олегу не стыдно признать. Принципиальный и честный, упрямый. Надежный. Если бы все было наоборот, если бы это Игорь был на месте Олега, а Олег на месте Игоря, если бы это из-за Олега чах Серёжа (немыслимо, Олег не может вообразить вселенную, в которой он не влюбился бы в Серёжу с первого взгляда, но всё же, в рамках мысленного эксперимента) — что бы Игорь сделал тогда? Через несколько дней Олег почти убеждает себя, что будь на его месте Игорь, он бы смог решить эту задачку. Наверное, набил бы ему морду и заставил любить Серёжу силой, или вроде того. Сможет ли он вбить в Игоря любовь? Может быть, пригрозить ему? Его семье? Ножом? Пистолетом? Олег не доходит до угроз, потому что еще через три дня Серёжа перестает дышать. Ненадолго, всего несколько минут. Самые долгие, самые страшные несколько минут в жизни Олега, считая неделю под развалинами в Дамаске с зажатой под бетонной плитой ногой. Впервые он, прошедший огонь, воду и медные трубы, чувствует ужас, который вгоняет его в ступор. У Серёжи синеют губы, а он не может, не знает, что сделать, может только смотреть, пока в глазах медленно чернеет, как будто это к его мозгу перестает поступать кислород. Серёжа, прокашлявшись, с хрипом втягивает воздух. Олег вызывает скорую. Той же ночью, пока Серёжа лежит в частной клинике под надзором врачей, готовых сунуть трубку ему в горло в любой момент, Олег едет к Игорю домой. Как был, в пальто поверх пижамы и тапках — в мае тепло днями, но по ночам еще дует, как будто апрель не успел уйти до конца. Лодыжки успевают покрыться мурашками, пока Игорь возится с цепочкой на двери; ему хватает одного взгляда на Олега, чтобы тоже схватиться за куртку. — Куда ехать? По дороге расскажешь. Олег мотает головой, не в силах выдавить ни звука. Он пришел не угрожать, он пришел просить. Умолять. Он почти готов встать на колени прямо в тесной прихожей, и, кажется, Игорь видит это по его лицу, потому что хватает за руки сам, тащит за собой в крошечную кухню. После первой сигареты (принудительно подожженной Игорем) и первой чашки чая (тоже заваренной принудительно) Олег понимает, что дрожал, и что перестал дрожать. Он не смотрит на Игоря, пока рассказывает, а Игорь не перебивает, но он все равно шумный, живой, Олег собирает его реакции машинально: как он втягивает воздух носом, когда слышит «Серёжа умирает», как стискивает кулаки до побеления костяшек, когда слышит про синие губы и трубку в горле, как закашливается, услышав свое имя. Подснежники, любовно вложенные между страницами томика Достоевского, чтобы хорошо сохранились — хочу, чтобы осталась память, Олеж. Игорь сопоставляет, Олег почти уверен, что ему становится так же тошно, как Олегу, когда он это увидел. — Если ты можешь, — выдавливает из себя Олег, не зная, на что еще надеяться. — Если он тебе... он красивый, умный, замечательный, я не понимаю, его любить — это же счастье, ты только постарайся... — Олег. — Может, вам переспать. Эндорфины. Окситоцин. Люди часто влюбляются после секса... Я не знаю, что-то же должно сработать. — Олег. — Я прошу. — Я слышу. Я. Черт. Олег. Мне правда так — ты не представляешь, лучше бы я вас не встретил никогда, черт! — Да бесполезно сейчас об этом! — Я понимаю! — Ты сказал, что поможешь! — у Олега от крика болит в груди и темнеет в глазах, он впервые чувствует к Игорю обжигающую ненависть. — Если смогу! — Игорь срывается на кашель, долгий, неприятный, не простудный, а влажный, каторжно-туберкулезный. Олег остекленевшим взглядом следит, как Игорь обтирает рот ладонью, как болезненно вглядывается в выхарканный комок мокроты. — Я не смогу. Олег. Мне правда жаль. У Игоря нет бумажных платков, но есть кухонное полотенце. Он размазывает по нему слизь и мятые фиолетовые лепестки, в тишине достает еще одну сигарету. — Люпин многолетний, — комментирует, когда Олегу начинает казаться, что он оглох или умер, или просто остался под теми завалами и это все его кошмарная галлюцинация от обезвоживания. — Они ядовитые, кстати. Оказывают на нервную систему эффект, схожий с никотином. — Тебе нужно к врачу, — говорит Олег заторможенно. — Да был я уже. Кто мне про никотин сказал, по-твоему, — Игорь как-то очень легко пожимает плечами, совсем не похожий на человека с дыркой на месте легких. — Сам знаешь, это не лечат. Точнее, лечат одним способом. Олег, мне правда жаль, я не... черт. У него давно началось? Вдруг это я накашлял? Или он на меня... сейчас, наверное, не понять... черт, если это я... — Волчий цветок, — переводит Олег, все еще отставая от разговора на пару шагов. — Да, — Игорь кивает, разглядывая тлеющую сигарету в пальцах. — Извини. Я правда не могу, видишь. Если бы я мог. Олега снова начинает трясти, и снова он понимает это последним, только когда Игорь откладывает сигарету и накрывает его руки своими теплыми ладонями. — Ну, ну, тихо. Олег, смотри на меня. Дыши. Вот так, вместе со мной, раз-два... Я тебе гарантирую, задыхаться тебе не понравится. Дышишь? Хорошо, — он отпускает, напоследок погладив большим пальцем по запястью. — Хочешь, поеду с тобой в больницу? Всё-таки не одному... В такси ничего не обсуждают, нечего посторонним людям греть уши; Игорь смотрит на ночной город, бесшумно проносящийся за окном, его ладонь бездумно гладит Олега по колену. Олег бронирует билеты в Италию: ближайший рейс, бизнес-класс, на троих.