Обожги мои, девочка, губы

      — Обожги мои, девочка, губы. Обожги поцелуем своим, — поёт ей на ухо Марк, ни разу не сфальшивив, несмотря на несколько бокалов шампанского в крови и мелодию для танго, разливающуюся по залу — талант, как говорится, не пропьёшь, как бы странно это ни звучало в данном контексте. Паршута украдкой касается его губ своими — поцелуй выходит короткий, но чувственный. — Мы как будто в последний раз любим, и меня не заменишь другим.       — Мне и не нужно заменять тебя другим, — шепчет она, чуть привставая на носочки, чтобы дотянуться до его уха. — Прошлых попыток хватило, чтобы понять это, — добавляет девушка, бурча себе под нос. Марк всё равно слышит, но виду не подаёт: для его ушей эта фраза сейчас явно не предназначалась.       Танец пролетает неожиданно быстро, Марк и глазом моргнуть не успевает, как Паршута с сожалением, чётко отражающимся на лице, вынуждает его убрать ладонь со своей талии, взглядом умоляя не выдавать сильно их отношения. Счастье любит тишину — мужчина её желание уважает и всецело поддерживает. У них свой мир, отличающийся от окружающего, и открывать его человечеству не хочется совершенно.

Счастье любит тишину

А я тебя

      — Давай сбежим, а? — тихо предлагает Юля, находя его в толпе гостей через десять минут.       — Давай, — незамедлительно кивает он. — Вызовешь такси? Я пока Андрея предупрежу, чтобы не терял.       — Поздравь его ещё раз от меня, пожалуйста.

***

      — Ты сегодня явно издеваешься, — бурчит Юля, откидываясь на спинку заднего сидения. — Твой total black, который я так обожаю, плюс танго — убойное сочетание. Про поцелуй уже молчу.       — Кто бы говорил, Юлия Васильевна, — раздаётся сбоку смешок, и девушка чувствует пробегающий по ней пристальный взгляд. — Мне иногда кажется, что у тебя хобби такое необычное — делать всё, чтобы я послал к чёртовой матери свои манеры и остатки приличия и закрылся с тобой в спальне до утра?       — Бери выше… — девушка выдерживает театральную паузу, хитро, точно лиса, прищуриваясь. Её чуть хриплый полушёпот однажды сведёт его с ума окончательно. — На неделю.       — Радость моя, — не скрывая смеха в голосе, тянет он, опуская ладонь на её коленку, обтянутую чёрным полупрозрачным капроном, — неделю в моём возрасте мне не выдержать. Старею, сдаю позиции.       — Не переживай, старичок мой, выдержишь, — Паршута улыбается так, что Марку сносит крышу и с губ слетает тихое «блять». — Мы к тебе, — отвечает она на немой вопрос, повисший в воздухе, и коротко целует мужчину прежде, чем машина стартует с места.       Тишман пытается сохранить остатки самообладания, сжимает свободную ладонь в кулак покрепче в надежде, что это хоть немного поможет, и старается не смотреть в сторону Юли как минимум до поворота к дому — иначе сорвётся на ближайшем светофоре.       Марк благодарит всех богов за отсутствие сильных пробок на дорогах, когда они доезжают до высотки на Патриарших всего за полчаса — для Москвы практически рекорд. Он мягко хватает её за руку и нетерпеливо тянет за собой в лифт, на автомате нажимая кнопку с номером верхнего этажа. Пожар в теле разгорается с каждой секундой, и сегодня — Марк абсолютно уверен в этом — это пламя захватит в свой плен их обоих.       Руки предательски подрагивают в нетерпении и предвкушении, пока он ищет в карманах пальто ключи, а после пытается попасть одним из них в замочную скважину — выходит из рук вон плохо. Удача настигает его лишь на третьей попытке. Следом идут три оборота против часовой, нажатие на ручку и те же действия с обратной стороны двери, изолирующие их от внешнего мира по крайней мере до утра.       Тишман уходит вглубь квартиры, пока Юля откидывает в сторону сапоги на каблуке и сидя на пуфике блаженно вытягивает уставшие ноги перед собой, чувствуя, как всё внутри трепещет в нетерпеливом ожидании продолжения «банкета» . Не выдерживает и минуты — по-кошачьи шмыгает в гостиную, погружённую в полумрак, стреляя взглядом в сторону спальни, пробуждение в которой ей было обещано немым кивком после её лаконично «к тебе». Что-то идёт не так.       — Продолжим? — Марк появляется перед ней словно чёртик из табакерки и протягивает ладонь, включая музыку на телефоне. Из динамиков раздаются ноты той же самой мелодии, под которую они уже танцевали буквально час назад, снятый им на входе пиджак небрежно кинут на спинку кресла, а в глазах мужчины, не скрываясь, пляшут лукавые искорки.       — Танго? — Паршута вопросительно изгибает бровь, но ладонь всё же принимает, незаметно прикусывая губу — дурацкая привычка, срывающая мужчине все тормоза.       — Именно, — кивает он, опуская ладонь на тонкую талию и подстраиваясь под музыку. Шаг. Шаг. Прогиб. Поцелуй.       Настолько жаркий, что, кажется, часть слизистой в тот момент просто сгорает без возможности восстановления в дальнейшем.       — Хороший план, Тишман, — усмехается девушка, понимая и принимая правила его игры.       — А ты как думала? — Тишман улыбается словно кот, объевшийся сметаны. Мягко проводит ладонями по плечам, стягивая пиджак и с неё.       — Я не думала, — отбирая у него вещь и откидывая её на оказавшееся рядом кресло ровно на его пиджак, отрезает Юля, прерывая мужчину поцелуем.       — Поосторожнее, солнышко, я легковоспламеняющийся, — шепчет он, опаляя горячим дыханием её ушную раковину, и Юле кажется, что этой ночью сгорит не только слизистая — гореть будет она вся: от макушки до кончиков пальцев.       — Я в курсе.       — Примени знания на практике и сопоставь это с тем фактом, что я тебя раздеваю взглядом.       — А что, руки уже не справляются, что ты решил глазами раздеть? — игра с огнём — опасная штука, но Юля напрочь забывает об этом факте, выкидывая все подобные мысли из головы. — Удивлена. Помнится мне, девчонки на «Фабрике» говорили, что ты такой змей и что, если тебя пустить туда, где нет камер, ты сразу начнёшь распускать руки, — Паршута включает актрису на максимум и задумчиво-игриво отводит взгляд в сторону.       — И как же я их распускаю? — Марк старается не отставать в демонстрации актёрской игры на сцене без зрителей, уточняя эту деталь самым невинным тоном голоса, который только есть в его арсенале. — Вот так? — пальцы одной ладони порхают за ухом, еле касаясь кожи, а после утопают в её волосах, пахнущих шоколадом и мятой — крышесносное сочетание. — Или вот так? — пальцы другой ладони практически невесомо проходят по бедру, останавливаясь ровно на линии нижнего края юбки. Девушка на автомате прикусывает губу, из последних сил сдерживая рваный вздох.       — Слишком медленно воспламеняешься, легковоспламеняющийся ты мой, — поддевает его Юля, поражаясь тому, как в такой накалённой до предела обстановке легко удаётся выговорить километровые слова без единой запинки.       — Да неужели? — ладони, от которых по жизни веет холодом даже в самую жаркую погоду, осторожно проникают под одежду, касаясь кожи спины. Пальцы медленно очерчивают ямочки на пояснице, а следом поднимаются выше. Она сглатывает, пытаясь хоть немного выровнять дыхание — успехом не увенчается ни одна попытка.       — Представь себе, — Юля запускает пальцы в его шевелюру и резко притягивает его к себе, останавливаясь ровно на том моменте, когда между их губами остаётся три миллиметра — так близко, но так далеко.       Марк на этот жест сдавленно рычит: оставаться непоколебимым, когда рядом ходячий пожар, — неописуемо сложно. Он пытается сократить это расстояние и прикоснуться к манящим губам, на которых даже после жарких поцелуев продолжает оставаться вкус вишни от гигиенической помады, но Паршута, хватаясь за обтянутые водолазкой плечи, прогибается назад, не давая мужчине приблизиться ближе, чем на эти чёртовы три миллиметра — ждёт, когда его сорвёт окончательно.       — Ты понимаешь, что ты творишь? — хрипло уточняет он, поглаживая спину в районе лопаток, остро выпирающих из-за позы, в которую её загоняет собственная игра с «огнём». — Ещё одно движение — и я за себя не ручаюсь.       — Понимаю. У меня мероприятие послезавтра. Оставишь хоть одно пятно на шее — прибью на месте, — это звучит как призыв к действию, и Марк прекрасно это понимает. Окончательно теряет голову, оставляя в черепной коробке разве что просьбу Юли обойтись без запятнанной шеи: идея сна на коврике или чего похуже не прельщает совершенно.       Музыка из динамиков перестаёт литься несколько минут назад, однако танец страсти продолжается и без неё.       — Чёрт! — выругивается Тишман.       В голове, где мысли бродят как ёжик в тумане, нет ни единого представления, как стянуть с Юли футболку с причудливым вырезом, чтобы никак её не повредить — любимая, как никак. Паршута, не сдержав смешка, легко освобождается от ненужной сейчас вещи, откидывая её в сторону улетевшего ранее пиджака. Сверкнув в полумраке комнаты лихорадочно горящими глазами, Юля без промедлений пробирается пальцами под чёрную водолазку мужчины. Марк не сдерживает хриплый вздох и, сгорая от нетерпения, собирается снять мешающую вещь. Девушка останавливает его одним взглядом с пляшущими в нём чертятами и медленно снимает с него водолазку сама — играет, дразнит, заводит, сводит с ума и сходит с ума, наслаждаясь каждой секундой этого вечера. Она медленно обводит пальцем слабозаметное покраснение на шее, оставленное около недели назад.       — Юль, — рвано выдыхает Марк, чувствуя себя добычей питона или удава, возле которой кольцами сжимается тело медленно убивающей жертву змеи. Его, конечно, не убивают, но… — Хватит мучать! — не выдерживает Тишман, переходя в наступление. Он резко дёргает бегунок молнии на юбке, которая, потеряв какую-никакую опору в виде Юлиных бедёр, падает на пол. Следом раздаётся треск тонкого капрона и мат, сорвавшийся с уст мужчины. — Новые куплю, — извиняюще бросает он. Паршута отмахивается, буквально вслепую откидывая снятые рваные колготки в сторону мусорного ведра — выкинет позже — и ведёт по направлению к спальне, параллельно пытаясь разобраться с мудрёной пряжкой на ремне.       Жалкие остатки одежды разлетаются по сторонам. Разгорячённая кожа спины встречается с прохладой простыни, отчего с губ слетает тихий стон. Юля слабо царапает его спину ногтями, не отпуская попыток продолжать держать связь с реальностью. Крышу срывает от взрыва чувств внутри, от вырывающихся хриплых стонов, в которых тонут имена, от поцелуев, которыми Марк покрывает её лицо, шею, ключицы, от его холодных ладоней, хаотично блуждающих по её спине, — не потерять связь с реальностью такими темпами не получается.       Юля взрывается стихийно, непредсказуемо — она кажется огнём, который, полыхая, захватывает в своё пламя всё, что его окружает. Марка захватывает туда следом. Он, не выдерживая, оставляет на её ключице багровую отметину, знает, что выслушает её ворчание утром по поводу подобной вольности и нежно поцелует кожу за ухом в знак извинения, получая в ответ произнесённое с рвущейся на лицо счастливой улыбкой: «Не подлизывайся!»       — Зараза! — шепчет она, в который раз за вечер прикусывая губу от наслаждения.       — Зараза, не спорю. Зато твоя зараза, — усмехается он и, оставляя на её носу невесомый поцелуй, сильнее прижимает Юлю к себе.