Беседы с призраками

      — Ну и сколько мне тут торчать?       Вай откидывается на спинку стула. Лучи солнца, запыленные серостью заунского неба, пятнами падают ей на лицо. От острого прищура глаз боль стружкой ссыпается в желудок. Взъерошенная, собравшаяся в тугой комок нервов Вай кривит рот, смотрит зло, с вызовом — как на врага.       Но Силко не ведется.       — Пока не передумаешь нарваться на неприятности. — Стопка бумаг отправляется на край стола, и Силко мельком ловит ее взгляд: — Долго, то есть.       Вай фыркает. «Слабак» — выкатывается и застывает под языком, так и не озвученное, но поделенное на двоих. От ее присутствия здесь воздух становится клеклым и липким, напряжение вибрацией снует вдоль стен, но уж лучше взбалмошная девчонка будет кривляться здесь, в безопасности, чем на главной площади Пилтовера.       Силко давно высчитал все риски. Если не остановит ее сейчас — потеряет навсегда.       В сгустившейся тишине — лишь тиканье часов, но Вай не оставляет его с ним надолго. Вытягивается на неудобном стуле, бьет ботинком о ножку стола. Сначала вяло, как бы с досадой, но с каждым пинком все сильнее, потому что только на ней она может вымесить злобу. От глухого стука потряхивает даже трехфунтовые антикварные часы, перья дрожат и перекатываются вместе с его терпением.       Силко вздыхает — но не взрывается. Заводит ладонь под колено, осторожно, в несколько приемов, перетягивает ногу в сторону и отворачивается от стола вместе с планшеткой. Краем глаза замечает, как Вай приподнимает брови и затихает.       В сдавившей прессом тишине — пульсация стрелок и размеренный бой сердца.       Вай его ненавидит — с тех пор, как спасла из крошащегося здания в Тихом омуте. Вытащила на пыльные блоки, а каменная стена сомкнулась с землей в паре футов от ее лица, отрезав от визжащей Паудер.       Их с Вандером тела, смятые почти в ничто, пожарные потом вынесли на носилках.       Погребение Силко пропустил: сам только через неделю выкарабкался из комы разве что чудом. Вай, сидевшая подле, кинулась на него с объятьями: настолько потеряной и несчастной Силко не видел ее ни до, ни после.       А потом что то переменилось — щелкнуло, сломалось, рассыпалось пылью усугубившихся страхов — и Вай стала смотреть на него вот… так. Их жизнь твоей не стоила — вот что читалось в грубости голоса и резких движениях рук.       Скорбели они порознь — так теперь и живут.       — Ты же знаешь, Маркус заслужил это.       Силко молчит, упрямо разглядывая сметы. Вина смутно перекатывается под ребрами: если не думать, не чувствовать, она бы и вовсе ушла на дно. Но беседы с Вай — все равно, что сидеть под мостом во время прилива: волны пребывают одна за другой, все больше, сильнее — не успеешь оглянуться, как захлебнешься.       Силко пытается отвлечься.       — Так в чем дело?       Вай дает шанс исправиться — не выговориться. В ее глазах чернеет следующая цель (по градации врагов Силко находится чуть ниже), пускай даже вымученная вендетта в конце концов загонит ее в гроб. Осознание отодвигает скребущую тоску куда подальше: на ее место приходит склизкая злоба. Силко должен построить плотину — иначе снесет и его, и ее.       — Захотелось погеройствовать? — почти рычит. — Помоги парням починить подъемник у рынка.       Вай разевает рот, но ничего не говорит. Смотрит, изучает, пытается отыскать намек на нужное выражение лица, но так его и не находит. Хлопает по коленям, встает:       — Все ясно. Я пошла.       — Передай тем, кого возьмешь с собой, что они могут искать новую работу.       Вай медленно поворачивается: злоба рассекает ее лицо, как длинная трещина делит на части зеркало. Силко смотрит, как раздуваются ее ноздри, и не может не вспомнить Вандера. «Это твоя вина» — огревает каленым железом по старым ранам.       — Знаешь, что меня бесит?       — Давай, просвети меня.       — Вы, богачи, вечно тыркаетесь по своим норкам. Только я попрошу помощи, ты сбегаешь. «Посмотрите на меня, я кале-ека!» Прикрывайся жалостью, раз у тебя кишка тонка, но хотя бы передай дело тем, кто способен с ним справиться!       Вай замолкает — отзвуки ее голоса медленно оседают по углам. Что-то, видимо, отражается на его лице, потому что лицо Вай тоже меняется. На пару секунд они застывают, оглушенные каждый своей правдой. Вай поворачивает к выходу, а Силко провожает ее взглядом. «Я не хочу потерять еще и тебя» — душит под горлом, но связки не трогает.       Вай тянется к ручке двери — и Силко вздрагивает от мысли, что она больше не вернется.       — Я тоже скучаю.       Сказать хочется громче, но будто что-то мешает словам продраться сквозь глотку. Вай замирает. Задирает плечи, как в детстве, когда собиралась заплакать. «Сжать обиду» — так учил ее Силко.       Ему хочется, чтобы она прочла его, как он читает ее, добралась до сути без режущих слов, чтобы не пришлось потом по кускам себя собирать. Силко совсем не уверен, что сдюжит еще один такой раз.       Я знаю, тебе кажется, что ты неуязвима, но это не так. Я не хочу, чтобы тебе причинили боль.       Вай опускает голову. Выдыхает сквозь сжатые зубы.       — Прости. Я просто… просто должна.       Хлопок двери — осколками эхо. В застывшем во времени кабинете — перестук секундной стрелки и сбившееся с ритма сердце.       — …Будь осторожна.

***

      Она находит его на площади Променада — тонкую иссохшую фигурку в гнезде сплетенных закатом теней. В сумерках Силко напоминает ей призрака — грустного и выцветшего, как на картинках из дешевых книжек, какие давно перестали возить в Заун.       Вокруг ни души — все знают, что с химбаронами лучше не связываться. Силко стоит перед памятником, глаза в глаза с выточенной из камня статуей Паудер. Перекошенная линия плеч напоминает о поломанной душе: гибель Вандера сбила его с ног, омыла скорбью, но Паудер…       Ее потеря его уничтожила.       Вай вышагивает по сколотому гравию, а перед глазами кадрами пляшут воспоминания: вот Силко приносит конфеты из патоки, вот Паудер показывает ему новый чертеж… Везде Силко помогает, советует, хвалит маленькую Паудер, а та, благодарная, ластится к нему в ответ. Пау-Пау, такая непохожая на всех, находила в нем поддержку, а Силко… Иногда Вай казалось, что он видит в младшей племяннице свое отражение.       Вандер любил говаривать, что Силко все делает ради себя. Это многое бы объяснило.       Катастрофа в Омуте все изменила. Силко пронзила вина: он вцепился в нее, как в последний кусок мяса, так, что и не оттащишь. Вай знала, что не сможет помочь. Да и какая там помощь, когда она сама еле выкарабкалась. Росла, училась, собирая себя заново по частям, но чего бы она не добилась, как бы ее не хвалила Севика и парни, Силко едва ли поднимал на нее взгляд.       «Почему ты не похожа на нее?» — вот что читала Вай в померкших зрачках.       Он замкнулся, застыл, боясь сделать шаг и тут же оступиться. А может — как бы ни сопротивлялась, Вай всякий раз вздрагивала от этой мысли — просто сожалел, что карты нельзя перетасовать.       В один день она ушла — молча, без предупреждений, желая просто отдохнуть от спертой клеклой тоски, засевшей глубоко под сердцем. С неделю она слонялась меж шатров Променада, булькающих неугомонных Антресолей и стройных башен академии в Пилтовере. Всякого насмотрелась: тогда и пришло осознание, что их мир не просто жаждет изменений — он в них нуждается. История с Омутом повторялась снова и снова, по кругу, только куда чаще, ближе и главное — повсюду, куда не плюнь.       Вай вернулась в резиденцию за помощью, но кто бы мог подумать, что против восстания выступит Силко — их, в общем-то, идейный создатель. Замкнувшийся, разбитый, он ничего не видел кроме страха и красной, непроглядной скорби. А Вай вдруг разозлилась.       Их первая крупная ссора развязала вереницу новых. Вай не искала больше встречи с названым дядей — но сегодня сама пришла к нему.       Вай бросает короткий взгляд на статую — трубка в руках Вандера, заяц с криво пришитыми лапой и ухом в руках Пау-Пау — и падает на каменную кладку. Вообще-то, сидеть тут нельзя — но раз Силко так делает, значит, и ей можно.       Силко вздрагивает, на его лице появляется нечитаемое выражение — то ли радуется, то ли злится.       Конечно, злится, думает Вай, выуживая из заднего кармана потертый жетон шерифа. Вертит его меж пальцами, а Силко со вздохом отворачивается.       Всю дорогу из Верхнего города Вай думала, что бы такого ему сказать, но ничего путного на ум так и не пришло. Она тычет ему кулаком в плечо:       — Не кривись. Жив твой страж закона.       — Решила подождать лучшего шанса уйти на тот свет?       Вай сжимает значок в ладони так, что белеют фаланги:       — Почему ты?..       — Я не собираюсь обсуждать это с тобой здесь.       Вай фыркает. Поднимается на ноги, готовясь уйти, но что-то задерживает ее. Короткая мысль, въевшаяся под кожу, прогрызшая путь в мозг и теперь настырно ковыряющая совесть. Вай сминает злобу в кулаках:       — У него есть дочь.       — Тебя это удивляет?       — Я через окно увидела, как они собачатся.       Вай прикрывает глаза, мысленно, шаг за шагом, следуя за своими воспоминаниями о минувшей прогулке по Пилтоверу. Прогулке, которая должна была окончиться кровью.       — И ты решила, что худшее уже настигло его? — флегматично уточняет Силко.       — Я решила, что не хотела бы потерять отца. Даже если мы ссоримся.       Меж ними застывает тишина: Вай молчит, ждет. Силко выдыхает — медленно и тяжко. Кивает, поднимая голову:       — Я горжусь тобой. — Взгляд в бок, дрожащие пальцы сжимают рукав пальто: — Знаю, это ничего не…       Дальше Вай не слушает — хватает за руки и рывком дергает с места. Силко натягивается от напряжения — задетый костыль бьется о хрусткий щебень у их ног, — и замирает одеревеневшей статуей, найдя точку опоры на ее плече.       — Значит, — заверяет Вай, сглатывая боль в горле и крепче стискивая чужие лопатки.       Силко рвано выдыхает. Ежится, сбрасывая накопленную злость, как панцирь. У Вай и самой все плывет перед глазами.       Завтра, рассеянно думает она. Завтра все начнется заново.       Но у темных статуй на Променаде больше не появится одиноких призраков.