Горят мосты

— я сделал нам сегодня гунбао и твои любимые фа гао, с клубникой. Ты ведь всё ещё любишь свежую клубнику, моё дорогое Высочество? — тепло вопросил советник, выставив блюдо и десерт на небольшой стол. — это блюда Уюна, которые мы так любили вместе. Ты что-нибудь вспоминаешь? Голос был полон надежд, когда жрец взглянул на своего возлюбленного с более открытым, нежным и чутким взглядом. — кажется, вспоминаю, Мэй - Мэй. — Император отделил себе небольшой кусочек курицы с арахисом и острым перцем чили. — и вышло очень даже вкусно. Яркий блеск засиял в медовых глазах, и Мэй Няньцин негромко выдохнул, откусывая предложенное угощение своим возлюбленным. Лёгкая сладость, что осталась чем-то сахарным и молочным — заполнила всё горло подёргнутой туманной дымкой воспоминаний о былой, цветущей молодости, и как ещё глушил шум ярмарки в середине столицы Уюна. Тогда Мэй Няньцину едва исполнилось шестнадцать, и он был ещё более хрупким юношей, чем сохранившийся облик до сегодняшних дней. И волосы его были другие — благородный цвет кофейных зёрен, сиявший на солнце янтарём, что пропускал сквозь себя лучи, оставшись на стенах солнечными зайчиками. Но теперь от него остался лишь пепел, но его дорогое Высочество называл это платиной. Глаза были глубже всех океанов, и даже казалось, что они смело могли потопить в себе. Незамедлительно, тягуче, желанно — каждый раз, когда Цзюнь У смотрел в них, это вызывало у него сладкую улыбку на сердце, и громкий отголосок в груди, который и не скрыть никак, и умолчать о нём уже невозможно. Но теперь они стало ярким золотом, вытеснившим небосвод. Даже если оно сияло как яшма, это больше не было тем благородным океаном, где всплеск волн с мелкими барашками у берега давал покой. И больше Мэй Няньцин не был пуглив. Больше не был так робок, и не смущался от каждого повода, даже если всё равно оставался прекрасным.

***

— Мэй - Мэй, ну как так? Ты ведь вновь запачкал все свои милые щёчки! — посмеиваясь, отозвался молодой принц, старательно вытирая крошки карамели от засахаренных фруктов с щёк своего возлюбленного. — такой забавный, когда краснеешь, оленёнок. Юноша подле принца стыдливо опустил глаза, выдавив неловкую улыбку. Но быть откровенным перед Его Высочеством — он никогда не сожалел, лишь хотел быть чуточку осторожнее. — ах...мне так жаль, моё Высочество. Этот жрец вновь выглядит нелепо рядом с вами. — робея, молодой человек спешно прикрылся белоснежным рукавом, невинно похлопав густыми, лёгкими как пушинки ресницами. Если не Мэй Няньцин — кто был похож на настоящего небожителя? Тот, чей лик всегда выглядел невиннным и чистым, а намерения не обесчестены алчностью и корыстием. Тот, чьи руки были нежны как атлас кашемира или неба, заполненного кучевыми облаками, или же крылья, нежно скрывшие от угнетающего мира. Мэй Няньцин всегда пел сладостным шёпотом уличные песни, и даже казалось, что тихий вдох мог вспугнуть эту колыбельную, рассеяв её звёздной россыпью по ветру. И даже если небо покрылось бы пылинками звёзд, и выгнулись ветки упруго — он услышал бы его звон за тысячу вёрст, как долгое эхо друг друга. И где бы ни был - дотронуться сердцем до него не было бы трудно, ведь их цветущая любовь опять звала за собой. Мэй Няньцин его нежность, и даже в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга, он знал, что не расстаться им двоим. Без всякого преувеличения, даже в море небожителей в небесном царстве, он был бы подобен солнцу, сияющему так ярко, что другие рядом с ним теряли свой цвет. Локоны почти неощутимо проходили сквозь узловатые пальцы Цзюнь У, и тонкие губы почти что иллюзорно касались до прядей. Они — шёлк, льнущий к руке. И даже морской воздух, путающий их, не мог изувечить эту сказочную красоту.

***

Вид моря производит всегда глубокое впечатление; оно — воплощение того бесконечного, которое непрестанно привлекает мысль и в котором он непрестанно теряется. Тихий шум прибоя успокаивал душу; ленивые и кипящие волны набегали на песчаный, остывший берег, размывая недавние следы на песке и оставляли мелкие ракушки, да небольшие деревянные щепки. Может, кто-то здесь разбил свою лодку, или вовсе потерялся, разломав её на маленький костёр. Но вот жаль, все дощечки отсыревшие и негожие. Кромешный мрак вдали поглощал ясные днём объекты, и лунная дорожка скользила рябью по воде; загадочная чернота, она скрывала в своей тьме ночные силуэты, а также множество небольших насекомых - светлячков, пролетевших перед носом, освещая всё своим бледным и тусклым светом. На чёрном небе сверкала яркая россыпь мерцающих звёзд. Отчётливо виднелся прелестный Млечный путь и несколько созвездий, на которые советник ярко указывал кончиком пальца, словно выводя по полотну небес. Среди густой синевы виднелся лунный серп, и свет его покровительственно падал на землю, бросая несколько теней, запах ветра, веющий с моря, въелся глубоко под кожу. Прохладные волны ласкали босые ступни, что неспешно шли по сырому песку. И приятная свежесть заставляла Мэй Няньцина слегка морщится и дрожжать от небольших порывов ветра, когда эти охладевшие кончики пальцев, прежде убирающие непослушные волнистые кудри за уши, Цзюнь У бережливо спрятал в своих раскалённых, горячих как его сердце, ладонях. Эта юношеская окрылённость, она вечно заставляла эти два влюблённых сердца колотиться в бешенном ритме в предвкушении встречи с причиной волнений. Длинные и волнистые волосы вновь рассыпались по тонким и хрупким, как осенний лист плечам и спине, обрамившие худое лицо. Влажные и непослушные прядки прилипли к щекам, и теперь эти мягкие и влажные волосы лишь немного осели от тяжести воды. — ты выглядишь таким очаровательным, Мэй - Мэй. — обращение на языке было лёгким, будто дуновением апрельского солнца. И сердце его принца билось всё так же восторженно, словно он только - только влюбился, открывшись своим чувствам. Словно как в тот день, когда воздух, словно сладко пахнувший цветами и спелыми фруктами, ласково погладил по лицу, понежив щёки. Снова сгущалась темнота, но это были не грязно - сизые сумерки, от которых тревожно ныло сердце, и не гроза с хлещущим в лицо дождём, а весенняя, ставшая глубже ночь, с переливавшейся синевой сорочьего хвоста. Мэй Няньцин восторженно взглянул на своего принца, и лишь на время посмотрел на ясное небо — и те же звёзды, что текли серебряной рекой, успели подмигнуть ему. — ведь я был рождён для того, чтобы эта как луна - не жгуче сиять для тебя, мой принц.

***

Цзюнь У неимоверно тосковал по сиреневым, весенним вечерам, далëкому полумесяцу и сладкой озёрной воде, капающей с родных кос, и воспоминания об этом всё время всплывли в его голове. Как искренне выглядел его жрец, как сияли эти глаза... И как когда-то на них застыли слёзы. Серая стылость, падающие люди с небесного моста, кипящая лава. Боль. Резкая и пронзительная, мечи его бывших верующих резали не задумчиво, твёрдо, будто всегда держали их при себе, и словно ожидали, когда выдастся возможность обнажить свою подлую личину, оставив глубокие шрамы. И его лунный свет вновь был рядом, принимал каждый удар, желая защитить и получить остриё первее, чем Его Высочество. И алые капли остались разводами на бледной коже, окрасив когда-то сияющие одежды в б а г р о в ы й. Градом капал кислотный дождь. Мэй Няньцин всё равно его покинул, как бы сильно тот его не любил.

***

— но даже как-то опечаленно себя чувствую. — добавил Небесный Император, вернув себя и любимого из своих далёких воспоминаний. На устах разошлась прогорклая полуулыбка. — даже порой думается, что я чувствовал бы себя легче, если бы погиб вместе с ним. — я помню те вещи - а значит, ничего не мешает нам, как и при Уюне, наслаждаться ими. Даже если обстоятельства и мы уже совсем другие. Даже если ты всё забудешь, моё дорогое Высочество, я обязательно напомню. Напомню каждый момент, как мы были когда-то счастливы. — старался ободряюще продолжить мужчина, уловив, как дрожит тембр его голоса. — я очень долго винил себя, что моё наследие и мои люди пали, а я остался в живых, и не смог их спасти, не смог их уберечь, не смог защитить тебя от мечей, и когда окончательно сошёл с ума, из-за чего ты убежал. А потом...я всё стал забывать, и это не так корёжило меня изнутри, даже если меня всё ещё мучали голоса. — вымученно взглянул на жреца Владыка, доедая и курицу, и пирожные. Мэй Няньцин заслонил руками лицо, опираясь локтями на стол. Горячие слёзы, словно узкий ворот, сдавливали тонкое горло, беззвучно разбиваясь о деревянную поверхность. — тише, мой милый фенек. Отчего же так нещадно ты роняешь эти горячие и горькие слёзы? — успокаивающе спросил Цзюнь У, положив широкие ладони ему на плечи и решительно развернув к себе, не давая додумать горькие мысли и утонуть в них, как в вязком чёрном болоте. Он чуть нагнулся, чтобы заглянуть в родное лицо, и уцепился взволнованным взглядом. Его жрец плакал так сильно, что глаза опухли и успели покраснеть, что от этого даже стало беспокойнее. — я так ничтожен, моё дорогое Высочество. Я ничего не сделал, я попросту сбежал, даже не предприняв попытки помочь. — громко всхлипнув и сжавшись в комок в руках своего мужа, Мэй Няньцин лишь крепче вцепился в его шею. Чуть шершавые пальцы медленно вытерли каждую слезинку, продолжая тем же тоном: — попробуй вспомнить что-нибудь хорошее. Выравнивая дыхание, даже на время притихнув, мужчина почти не слышно, но мерно запел: — маленькие звёзды сияют, и яркая звезда, которую я первой увижу.... — и я надеюсь, я желаю, что сбудутся мои мечты сегодня вечером. — вспоминая, закончил за супругом Цзюнь У, пряча фенька в своих руках. — отдыхай, золотце. Больше нет смысла плакать над руинами.