Лесник

***

— Лес — дом лесника. дом странного отшельника. И даже природа была против чтобы я пошёл туда. — проговорило нечто, невидимое во тьме, было оно рядом, но как бы ты не старался, физическая оболочка этого «нечто» была незаметна.

***

Смеркалось. Невыносимо сильно дул ветер, так что спину мою всю продуло. И дул он назад, словно, требуя уходить. Болото, будто уже не молодое, кряхтело на меня, а его спутницы-лягушки продолжали свое незамысловатое квакание, которое как будто говорило: «Да, бабушка, ты права. Нечего тут у нас в лесу делать.» Но мне было все равно: я хотел видеть Антона. Этого ненормального отшельника. И я шёл, хоть иногда, взвывая и вздрагивая от страха, но я шёл. В конце самого болота, когда его спутницы были уже в далеке и их «негатив ко мне» было практически не слышно (ей богу! ощущения, как будто теща съехала!) была видна чудная, маленькая избёнка: вся черная блеклая, с маленькими-маленьки окошками, которые были еле заметны и без дымохода, значит и изнутри тоже чёрная… Должен сказать я опешил, немного поколебался и таки забрался на крыльцо по деревянным ступенькам, дверь была обделана медвежьей шкурой, видно Тоха и впрям стрелок раз на шкуре следов от ружья я не заметил, должно быть целился прямо в глаза. Я даже озадачился. Постучал: гул ветра раздался сильнее и все прежние «мои спутники и спутницы» вернулись и начали рявкать ещё страшнее, да к ним ещё и вороны в добавок прилетели! (! точно тещи со всей России сошлись!)

****

На деле Тоха уже спал, и мои стуки его не пробудили, лишь гул ворон заставил его проснуться. И он вышел: Весь обросший — волосам его едва ли оставалось дорости до плеч, а на лице его начиналась формироваться борода. Сам он был среднего роста и очень худощавый. Однако его глаза вызывали недоверие: были как-то через чур серы, как этот неприветливый лес и как будто смотрели сквозь тебя и признавали тебя виноватым во всех бедах. На мгновение он улыбнулся: и даже тогда его глаза смотрелись враждебно, как будто эти глаза и не подходят этой улыбке вовсе, как будто это не его глаза… Он приблизился ко мне и сильно-сильно обнял меня, сжимая все мои кости; должен признаться я тоже был рад ему, потому сжал его в ответ, а его очки казалось хрустнули от недовольства.

****

— Ну, Ромыч, рассказывай по каким делам? — голос его звучал задорно и он улыбался, но почему-то без глаз. Я даже было зажмурил глаза на несколько секунд от напряжения; от его казалось странной неживой мимики. — Да, Тоха, просто так. Наведался. Все таки скучал как никак, одноклассники в конце концов. — Я старался не обращать внимания на эту мелочь, смотрел то на неопрятные глиняные горшки, то на печь, то на чёрные-чёрные стены, то на пол, который тоже как ни странно черный. А вода между тем кипятилась и на кухне стоял, в меру чувственный запах огонька и глины, снимающий напряжение. — Скучал я по тебе, Ромка, и все же одноклассники одноклассниками, а как в личной жизни то у тебя? — былого напряжения ощущалась лишь малая частица, которая вот-вот наровила бы ускользнуть. Атмосфера сама по себе была романтичной: ночь, лес, простой домик с печкой и травяной чай на подходе. Вот и запахло травами и ягодами и этот запах распределился по всей избе, передавая ту умиротворённость и спокойствие природы; какой даже в старой деревеньке неочень то и много… — Вот, Полине предложение сделал, с которой мы учились. Помнишь? — мои слова были легки и поднимаемы, казалось они смешались вместе с этим пропитанным ягодами воздухом и улетучились куда-то вверх. Вот так было легко! И тут эти слова прилетают обратно и образуют ком в горле, размером в целый кирпич! Вспомнил! Ой, какие разборки у нас из-за нее были в школе! — Ты ж не против? Тоха свёл переносицу и как это полагается сморщил лоб и поправил очки, дескать: «ну и фигню ты у меня спрашиваешь, Ромка, не мешай, мне надо чай разлить!» Вот и чай переливается в чашку, так медленно, аккуратно и музыкально, как симфония, но не вычурная Баховская, а простая, домашняя, камерная что-ли. — Ром, ну мы чо дети что-ли, бабу делить? Молодец что сделал. — я понял какой тупой вопрос я задал ему, в конце концов не школьники же, да и Полина определилась уже с выбором партнёра. Не сказал бы, что выбор достойный, я б на ее месте выбрал Тоху…

****

Антон медленно присел и немного отпил чай, а затем пробормотал что-то типо: «ты пей, пей, не стесняйся.» и я поддался его влиянию и тоже стал пить. И черт, сей напиток, будто прорастал во мне: оставлял свои поры, обвивал стеблем мои органы чувств, сыпал пыльцу мне на глаза — чтоб я был слеп; потому как до этого я был расположен только к его мебели и вообще ко всем вещам его окружения, кроме него самого; а тут я, к удивлению, резко стал спокойнее и умиротворённее и уже не видел ничего странного в его глазах, даже наоборот — они притягивали меня и мне хотелось словно стебель обвить его своим вниманием. — Тох, а ты почему лесником решил работать? — я был похож на маленького пацаненка, который вот-вот завалит взрослого вопросами, и я был, казалось ребенок во взрослом теле: по-дурацки лыбился, долго-долго с интересом рассматривал «взрослого» и даже болтал ногами под столом, непонятно от чего: от радости, нервов, грусти.? — Ромка, ты даже не представляешь как здесь круто, не то что допустим в той же деревне… Где всех чмырят, обсирают, лицемерят… — тут я вспомнил, как я вёл себя, когда он только пришел в класс: вот я его повалил его на школьный пол, тут я замахнулся на него в лесу, а тут я чуть не пырнул его ножом… И в действительности мои ноги сжались, как от ножей, которые казалось прорастают где-то прямо с пола; даже стенки желудка сократились и сбилось дыхание; Я сидел будто на иголках. — Ну ладно, люди они на то и люди. А здесь: здесь я в своей среде… И столько историй я познал здесь! — продолжал говорить Антон; зрачки его расширялись, а улыбка его расцветала, и могу я хоть покляться, (коли конечно это не гнусное варево!) в этот момент глаза его будто ожили; прекратили быть кукольными и стали настоящими! — Коль желаешь расскажу. — отрезал конечную фразу он, на что я молча согласился. **** — Как-то здесь, именно в этой местности. — атмосфера накаливалась, как угли в той самой печи; внезапно погода погневалась: стало ветрено, на мгновение я услышал раскатистый гул грома, но я не обратил на это внимание: сжал пустую кружку, с уже давно допитым чаем и с интересом уставился на собеседника. — В древности жили племена. Так у них такая традиция была, что чтобы стать мужчинами они должны были жить в лесу три дня. Вот и пришло время как то одному мальчику становится мужчиной. — его взгляд странно покосился и он улыбнулся: он вытащил все клыки наружу; и прямо странно до невозможности расширял улыбку; затем он посмотрел на меня, зрачки его ненатурально расширились и стал он как-то слишком часто дышать, ещё более улыбаясь и расширяя зрачки. В глазах его читалось животное сумасшедшие. Это было страшно и безобразно. — Вот я сейчас им себя ощущаю. — Антон ненатурально засмеялся, на улице рванула молния. Во мраке было настолько тихо, что я услышал шаги таракана, ползающего на печи, наровившем зайти внутрь и спрятаться. Жжужала и лампа: медленно и неприятно… Я сильно сжал пустую кружку, будто это мой спасательный круг. Вдруг лампа начала мигать и шуметь громче. Внезапно она отключилась и стало совсем темно, но и во мраке я ощущал его улыбку… — Так… Что дальше то… С мальчишкой… Тем.? — невзначай спросил я; и я дрожал, как деревья на улице от ветра, которые казалось не выдержат стихию воздуха и рванут на землю прямо с корнем, от страха даже хотели биться зубы, как молния по крышам, но я старался сохранять спокойствие… Он мне не ответил, лишь подошёл ближе, совсем-совсем близко… От страха я перестал дышать, (но мой друг-таракан, хорошо успел всё-таки спрятаться в печи) затем он положил одну руку мне на плечо и властно приподнял меня за подбородок: — Ром, а ты никогда не рассматривал себя в качестве обеда? — проговорил в слух он, его тон воображал заинтересованность и лёгкую игривость. Я скривил лицо в сущем непонимании, страх куда то улетучился. Было лишь непонимание и светлая надежда, нет, именно уверенность, что все это какая-то странная штука. — Хренета. Тох, чо за приколы? — по-дружески усмехнулся я, но Антон по прежнему не отвечает, обвивает мою шею руками (змеюка подлючая!) и запускает руки прямо под одежду: «Ах вон оно как! Дряную девчонку в лесу себе сыскал! Как бы не так!» — думал я; и я уже хотел ему напомнить ту болючую истину, которую он забыл с ранней школьной скамьи!

****

Я схватил Антона прямо за прядь волос; так что его голова отклонилась чуть-чуть в бок; но он продолжил смотреть на меня теми же зверскими глазами; а его зубы были уже казалось клыками и с языка стекала настоящая слюна… — Тох, это чо за дела?! — сказал я. — Ничего. — отрезал он, облизнулся и снова, несмотря на боль в голове, полез ко мне. И он раскрыл клыки, но не абы посмехаться над моей удивлённой физиономией, а для дела: а я ничего не мог сделать — я замер как столб и шевелил только мышцами лица; на секунду я подумал, что сплю и очевидно, что у меня паралич и надо перестать волноваться… Я прислушался к своей мысли, старался, но физически не мог… Антон бесчувственно и безобразно играл со мной: кусал мои губы, кусал не играючи, а по настоящему больно, до крови и потом пил эту кровь, закатывая глаза к верху от удовольствия; царапал мои щеки, оставляя полосы — а я ведь и не обратил сначала внимания на его когти… Кусал кожу лица, так что на лице оставались следы зубов и с глаз лились слёзы. И разве при параличе чувствуют такую боль.? И тут я пустил ещё слезу потому что оснований считать это нереальностью больше не было. Я замер, глубоко дышал: но не чувствовал своего тела. Чувствовал только, как воздух соприкасается с ноздрями и идёт вниз в невидимое пространство, которое не подлежит мне и я не в силах его почувствовать; вот какого не ощущать воздуха в груди и не ощущать в себе жизни…

****

Когда он вдоволь наиздевался над губами и щеками; он стал кусать шею. Должен сказать тут он был чуть-чуть человечнее чем обычно: кусал медленно и даже нежно, затем зализывал и несколько секунд рассматривал этот укус, о чем то задумывался, а потом вспоминал про меня, смотрел мне в глаза и снова продолжал свое дело. Казалось мой стон раздался по всему лесу и его подхватили небеса, злобно гудя и сбивая кроны деревьев в сумасшедшем ритме. Сквозь ночную тишину прорезался вой волков и я ужаснулся: глаза мои расширились, а губы наоборот сжались; на остальном лице и мускулы не дрогнуло, я окаменел.

Антон среагировал на это по-другому: с приливом луны его тело становилось через чур живым и гибким, а глаза становились намного животнее чем ранее. Он принюхался и подпрыгнул ко мне, словно зайчик и впился зубами в мою шею. И я крикнул, крикнул пробирающе жутко, но никто уже не мог мне помочь…лишь деревья грозно покачивались, пока меня поедали… А Антону было плевать; он отбросил очки в сторону, так что они разбились и снова: кусал до крови, до хруста костей, до адской боли…

****

И вот кусок мяса уже болтается, хруст, и его уже нет! Я смотрел на него в этот момент: был он, как зверь — глаза хищные, жадждящие крови, зрачки расширены, зубы обнажены, окровавлены, желты и неприятны, волосы трёпаные-трёпаные и весь весь он в кровище. Антон не останавливался ни на секунду прокусывал шею быстро, круговыми движениями и становился ещё быстрее при каждом вое волков. И кусал он кости да хрящи разъединяя шею и голову с моим туловищем, мяса больше не ел, поступал все зверски и быстрее. В этот момент я не мог думать о чем то вообще: разум мой затуманило, а язык свело и я больше не кричал; не мог я и заплакать на последок. Умирал в полных муках и нечеловеческих страданиях, в безмолвии.

****

— Да и тело моё в неупокое находится. Растерзано всё! — ты подходишь ближе к источнику данного говора и освещаешь его свечой. Замечаешь настоящее человечкое лицо прикрученное к стене как охотничий трофей. — Потому, беги пока с тобой тоже самое не сделали. — говорит это «нечто», ты трешь от растерянности глаза и видишь на том самом месте голову волка…