that spring in our memories

Никита любит ударять по гитарным струнам; кажется, он этим занимается всю свою недолгую жизнь, потому что вовсе не помнит, как научился воспроизводить что-то, похожее на музыку. На дворе льётся звонкими ручейками и расцветает зелёными листьями на деревьях весна, и птицы подпевают доносящейся из окна третьего этажа тихой мелодии в шесть двадцать четыре утра — не спится и всё тут, — но Никите даже нравится. В мае праздники всегда какие-то особенные. Юра трясёт головой; брызги совсем летнего тёплого дождя, капельками оставшегося в кудряшках, разлетаются во все стороны, и Юра совсем по-детски — как и подобает, в общем-то — смеётся этому. Он прыгает по лужам, чтобы маленькие ботиночки потом оставляли яркие мокрые следы на зелёных подъездных стенах; Никита опять будет ворчать, но это действительно весело. Ему улыбается солнце, а из окна третьего этажа выглядывает строгое, но такое знакомое лицо — «ты ведь весь мокрый будешь и всё запачкаешь!» — и Юра дуется пару секундочек, а потом тянет незапертую дверь на себя и запрыгивает в подъезд. Не важно, что ему сказал сейчас Никита. Юру ждут. А в квартире у Никиты всё точно так же пахнет какими-то удивительными цветами; Юра думает, что нигде, кроме этой квартиры, он таких цветов никогда не увидит и не почувствует их запаха, даже когда вырастет, хотя он уже большой! Штанины клетчатого комбинезона слегка мокрые в самом низу, а ботиночки неизменно наследили в прихожей почти прозрачной дождевой водой — Юре никогда не хватало этого маленького коврика. Никита совсем не такой. Никита выдержанный, строгий — отстукивает какой-то собственный ритм по столу и еле слышно шепчет таблицу умножения на девять. Спина у него всегда прямо, детские ручки никогда не находятся в карманах, а лицо всегда без единой царапины. Одноклассницы каждый день таскаются за ним и пишут о нём, ошибаясь в каждом шестом слове, в свои розовые дневнички. Никита каждый раз смущённо смеётся, видя эту картину и не одну пару девичьих глазок, направленных в его сторону и провожающих его до самого выхода из школы. Он машет девочкам, снисходительно улыбается, а затем подходит к Юре, смиренно ждущего Никиту у последней двери, и сжимает его ладошку в своей — Юра не особо понимает, но доверяется и не задаёт вопросов. К тому же, у Никиты руки мягкие и тёплые, и сам он вроде даже начинает светиться! Он — будто заходящее солнышко, и Юре этого достаточно. Никита смотрит на растрёпанного мальчишку, который влетел в его квартиру в половину седьмого утра и принёс с собой весну, поселившуюся в кучерявых волосах и лужицах, по которым он прыгал. Он тянет Юру на себя за лямки комбинезона, осторожно обхватывает руками и чувствует свежесть, а Юра дышит цветами, запах которых от Никиты исходит всегда, когда Юра утыкается в его плечи и шею, и думает, сколько ещё человек чувствовали этот непривычный аромат. Уж точно ни одна из девочек в Никитином классе. В комнате идеальный порядок; они сидят на заправленной кровати, и в руках Никита держит гитару. Юра, кажется, забывает, что нужно дышать, и только смотрит, как пальцы ловко, но максимально аккуратно перебирают струны, как хмурятся брови Никиты на сложном моменте, как поджимаются его губы, потому что он действительно старается. Когда Никита сбивается, с его уст срывается разочарованный вздох, «я ведь готовился, репетировал…», но у Юры в глазах сверкают звёздочки, и он сам еле сидит на кровати от восторга — хочется встать и запрыгать от радости, ведь Никита умеет делать такие удивительные вещи! Даже если он несколько раз запутался и в конце концов сбился — а Юра даже не заметил! — он всё ещё удивительный. Юра всегда говорит неразборчиво и скачет вокруг, и Никита смущается. У них, конечно, и так разница в возрасте целый один год, но Никита чувствует себя по-настоящему взрослым, будто старшим братом, когда рядом, держа его за руку и радостно подпрыгивая, идёт Юра. Так хочется немного сбавить темп прогулки и погладить по светлым путающимся волосам — Никита так и делает, и Юра действительно притихает и идёт спокойнее, скорее из удивления, чем из понимания того, что сейчас произошло, но снова не спрашивает ни о чём; а Никита улыбается. Как всё легко. Юра оглядывается на девочек, которые липнут к Никите. Они все красивые; конечно, но некоторые уж слишком навязчивые, и Юра не понимает, почему в груди клокочет что-то неприятное. Впервые ему думается, что он действительно не хочет, чтобы Никита выбрал одну из них, ведь он тогда будет держать её за руки, ходить вместе с ней домой и играть для неё на гитаре, а Юра будет ему совсем не нужен, ведь так? От этой мысли кидает в дрожь — нет, нет, нет, нет-нет, Никита не бросит его, точно; и в это время Никита, высвобождаясь из чьих-то объятий через отпихивание от себя навязчивой одноклассницы, устало подходит к Юре, привычно берёт его за руку и шепчет еле слышно на фоне девичьих голосов. — Извини, что заставляю ждать. Пойдём, они надоели мне. В груди теплеет. А скоро лето. ——— Просыпаться от солнечного света, бьющего прямо в лицо из открытого окна, потому что задёрнуть занавески просто забыли, действительно неприятно, но Юра выдыхает и расслабляется, когда руки обвивают его сильнее, а Никита совсем близко прижимается и, удобно устроившись у Юры на груди, что-то бормочет во сне; ему всегда снится что-то странное и незапоминающееся. Юра влюбляется заново каждое весеннее утро. Контраст тёплой кожи чужого тела на животе и пронизывающего холода на спине чувствуется слишком резко, и Юра тянет одеяло, укрывая их обоих, а потом гладит Никиту по волосам, совсем тихо, чтобы не потревожить сон, но Никита всё равно открывает заспанные глаза, лениво мычит и тянется поцеловать Юру, не слушая неловкие извинения шёпотом. Ему нравится просыпаться вот так, в Юриных руках, которые осторожно прикасаются к любой его части тела. Сразу вспоминаются походы из школы за руку — Никита не знает, почему так, но он не против. А Юре вспоминаются аромат цветов, гитара и та забота, которую дарил ему Никита, как старший брат, не требуя ничего взамен. И Юра обещает, что обязательно позаботится о Никите сейчас. Теперь его очередь.