всё повторится вновь

pyrokinesis — цветами радуги.

просыпаешься — мир в огне. закрываешь глаза — всё нормально. закрываешь глаза, а чужая рука тянется к твоей, обхватывает под металлической столешницей и сжимает сильно. сильнее, чем хотелось бы. столешница стеклянная, и в ней отражается ванино лицо — уставшее и обречённое. будто «не трогай меня вообще никогда я не хочу отстань». будто плохая пародия на взаимопонимание и поддержку. будто — ты меня слушаешь, вань? — с мягкой «нь» на конце и громкой «а». — конечно, — улыбается. это враньё. серёжа смотрит внимательно, впивается острым копьём — взглядом — в морщинку на лбу, разглядывает до мелких пор на коже лицо и переводит взгляд на кальян, стоящий на той самой столешнице. она интересная, к слову. фруктовый дым в лёгких вместо воздуха — вдохни поглубже и растворись в нём — хоть в чём-то — ты ведь так давно этого хотел. — я знаю, что нет. тебе плевать, — и вырывает свою руку, лишает тепла (только едва ли оно было). ваня выдыхает тяжело, отвечает раздражённо: — мне не плевать. и серёжа заводится. он откидывает трубку, которую держал в своих пальцах, поворачивается всем корпусом и усмехается криво. — да ладно, я всё понимаю. лучше же думать о той блондинке напротив, чем о своём парне, да? — и он смеётся фальшиво, откидывает светлые обожженные кудри назад, добивает: — пиздец. — я не смотрел на неё, — вообще-то, смотрел. потому что она смотрела на него, он ловил её взгляд на себе, её улыбку на красных губах, отблеск хайлатера на лице и аккуратные тонкие пальцы, поправляющие причёску. внутри — пустота. она просто симпатичная, ничего такого. — да мне похуй, — говорит серёжа, вставая. ваня выдыхает. встаёт за ним. платит через эпл пей за кальян, говорит, что ему всё понравилось, это враньё, выходит на улицу. там стоит серёжа, глубоко затягивается сигаретой и смотрит в небо. вверху — нет звёзд, они не за городом; лишь серые тучи, низко нависшие над ними. вверху — свобода. ваня подходит ближе, накидывая на его плечи джинсовку, которую тот забыл. серёжа не реагирует. они стоят в тишине уличного гула, отдалённых звуков машин и приглушённых разговоров тех, кто зачем-то приходит в кальянную, чтобы в перерывах перекурить сигаретку. возможно, где-то в подворотне недалеко кто-то выблевывает дешёвое вино, которым напились перед. или свой желудок. какая разница. серёжа докуривает, выбрасывая окурок под ноги. ну, мы типа боремся за экологию, но на самом деле нет до этого никакого дела. до пластика под ногами или бычков. или до собственной жизни. он поворачивается к ване, улыбаясь тепло и ласково, шепчет: — я тебя люблю, прости меня. ты же знаешь, я ревную очень, — ох, он знает, да. по полости растекается лимонное отвращение. мятное отчуждение. гранатовая злость. ваня всё это давит в себе и душит у клапана меж пищеводом и желудком. в ответ руки широко расставляет и обнимает за плечи. говорит на ухо нежно: — я знаю, всё нормально. это враньё. во сне рапсовые поля занимаются в огне, сизый дым вместо ясного неба, немые крики растений о спасении. поля иногда горят. просто из-за жары. просто так бывает. ваня стоит по середине места, где он когда-то обрёл себя, смотрит, как сверху падают метеориты, город вдалеке разрушает землетрясение, и даже не боится. открывает глаза. серёжа сидит за монитором, что-то клацает мышкой и оборачивается на звук. смотрит взглядом побитой псины, которую взяли домой, но приучить забыли. спрашивает: — почему не сказал, что гулял с эвелиной вчера? — и голову на бок склоняет. ваня сонный и уставший, он только проснулся, и он горел, буквально, его кожу всё ещё обжигает, а внутри всё клубится туманами и дымом, и он шепчет хрипло: — я не хотел, — имеется в виду говорить. не гулять. гулять он хотел. эвелина улыбчивая и милая, и у неё приятный голос, волосы мягкие и шутки смешные. с ней просто. с ней забавно. и они друзья. ну, из тех, что пьяные сосутся под фараона на вечеринке возле стены, думая, что их никто не видит. ничего большего. — может, ты мне с ней изменяешь? — взрывается серёжа, вставая на ноги. он агрессивный, злобный и расстроенный. и внутри у него — комплексы и неуверенность. внутри — копошатся личинки хирономуса и мушок-дрозофил. мерзко и отвратительно. — ты долбоёб? — как же я устал, отъебись от меня, я не хочу тебя любить. — а ты шлюха, — и он хлопает громко дверью, уходя на кухню, оставляя ваню в абсолютной тишине на кровати. ваня дышит. вдох-выдох. посчитай до десяти. успокойся. в уведомлениях в телеграмме фотки с вчерашней прогулки — они счастливые и милые. в мыслях — я скучаю по тому, когда было так же. через время серёжа возвращается, конечно. обнимает за плечи ласково, шепчет: — я люблю тебя, пожалуйста, не уходи. ваня и не уходит. это враньё. распсовое поле тлеет и догорает; жизнь покидает это место, ровно как и надежда. ваню зажимает какой-то парень с расширенными зрачками в углу клуба — абсолютно случайно, он против — лезет к нему потными руками под рубашку и мокро лижет шею. ваня пьян и не соображает ничего — в смысле совсем, всё как в тумане, — но он знает, что под руками — не серёжа, не его мягкие кудри и широкие ладони. не он. и ваня отталкивает, конечно, этот чел выглядит как тот самый еблан, что сосётся с кем-то на желание или просто нанюхался амфетамина, но недостаточно быстро и. сбоку стоит серёжа. типа, смотрит на него, сжимает в руках два коктейля с кусочками апельсина и цветными трубочками, отдаёт их рядом стоящей паре и уходит. ваня идёт за ним. ну, потому что ваня хороший, ване нужно доказать, что он не изменял и это недоразумение и я вообще-то не брошу тебя так. на улице почему-то душно и жарко. на улице серёжа курит за углом клуба и при виде вани громко смеётся. — это не то, что ты думаешь, — говорит бессмертных. — я ничего не думаю, кроме того, что ты ебаная блядь, — выплёвывает тот. ваня молчит. сейчас серёжа перебесится и они пойдут домой. только вот. серёжа сжимает его подбородок руками, запрокидывает до боли вверх. смотрит на всё ещё блестящий в свете уличных фонарей след на шее, на раскрытые верхние пуговицы, на багряное пятно, которое через пару часов станет засосом. — от тебя несёт второсортными наркошами. ты так низко пал, ванюш, — затягивается, отпуская. уходит. он возвращается через две недели, на рапсовом поле клянётся в любви и том, что никогда его не бросит, но это, конечно же, враньё. кто-то верит в санту и мир без войны. кто-то верит в «давай навсегда» и «до конца вселенной». кто-то в то, что люди меняются. кто-то верит в себя — и вот это реально самое тупое. серёжа целует глубоко и влажно, серёжа покупает парфюм от версаче, серёжа обнимает аккуратно и заглядывает в глаза. — ты такой красивый, ванюш. ваня улыбается ему счастливо-вымученно, говорит: — весь в своего парня, — и серёжа дёргается, хмурится и кивает. ну да. это враньё. серёжа — это гниль и плесень на молочных продуктах. серёжа — это ошибка человека, типа, зря мать аборт не сделала, вот умора. серёжа — монстр в отражении зеркала, кривой нос, большие щёки и лишний вес. и серёжа знает, что ваня это видит. но почему-то молчит. ваня вообще молчит больше, чем нужно и чаще, чем важно. серёжа сжимает его горло и вбивается сильнее, оставляя синяки на шее. ваня замазывает их тоналкой и молчит. серёжа проверяет его переписки и кричит за сердечки эвелине. ваня выпивает двойную дозу гидазепама, ждёт и молчит. серёжа бьёт его по лицу, до разбитого носа и крови по губам и подбородку. ваня молчит, опускает вниз голову и прижимает лёд из морозилки, замотанный в серую футболку с разводами. он даже не плачет. не морщится от боли. ваня — та самая пластиковая кукла под ногами. ваня — где-то на заводе по переработке сломанных деталей. ну, знаете, там, где всё загружают в один контейнер и отправляют по производственной линии. всем плевать, где и как тебя сломали. важен итог. — прости, прости, пожалуйста. — я не злюсь. — я люблю тебя, ванюша, пожалуйста, — молит на коленях серёжа, сжимая его ноги и кладя голову на бёдра. ваня перебирает волосы пальцами одной рукой. — всё хорошо, — отвечает стеклянным голосом. посмотреть на него — ни живой, ни мёртвый. пустой. рапсовое поле превращается в пепел, территорию, которая никому не нужна, и когда-то в будущем будет использована под постройку ликёро-водочного. ваня улыбается кровавыми губами, отвечает изломанно: — и я тебя. это враньё. просыпаешься — мир в огне. засыпаешь — тоже. самая хрупкая ранка? скорее самая сладкая ложь.

и на этом рапсовом поле ты похоронишь веру в спасение, себя и нашу любовь.

эти жёлтые цветы станут покровом на зиму, укроют от снега, только едва ли спасут

от меня.

так что, мой милый майский мальчик, закрывай глаза. засыпай. ведь всё повторится вновь.