Даже если не вижу

      Этот образ преследует меня из года в год.       Кинро всегда любил рисовать углём. Гуашь, акрил, акварель, традиционные скетчи карандашом — ничего не приносило ему такого же удовольствия, как эта техника рисования. В ней он чувствовал пальцами. Давил угольком на бумагу, мастерски углубляя тени; делал неровные экспрессивные наброски, в глубинах мозга понятные одному ему, и намечал параметры, размер будущего рисунка; размазывал когда-то непонятные хаотичные чёрные пятна по бумаге в разные стороны, каждым движением оставляя за собой постепенно вырисовывающийся силуэт. Стоит учитывать и скорость, с которой парень работал: 15 минут, и рисунок готов! Правда, изображал он только людей — пейзажи парень «не понимал». Причём, рисовал он образы, в основном, одни и те же. И в одних и тех же монохромных (чёрных) тонах.       Стоит отметить и другую важную деталь: Кинро — слепой.       Способность Кинро к рисованию обнаружилась не сразу. В первый раз, когда он сказал своему младшему брату, чем он хочет попробовать заняться, тот его от души обсмеял, и не мудрено. Но всё же не поленился и на следующий день приволок ему набор цветных карандашей, несколько кисточек разного размера и тюбик краски.       — Чувак, тут уже кисть облезла. Лучше притащить не смог, ты уж прости, — виновато произнёс Гинро, во все глаза наблюдая, с каким вниманием его брат, нахмурившись, проводит пальцами по лохматому пучку кисточки. — А ты… ну, уверен, что это — то, чем тебе, по факту, стоит заниматься?..       — Почему бы и нет, — ответил Кинро серьёзно и отложил кисть в сторону. — Какого цвета краска?       — А тебе есть разница?..       — Гинро.       Ещё одна важная деталь — Кинро слепой с рождения.       — …Красная, — младший брат будущего художника надеялся, что больше вопросов ему не зададут. «Я не смогу ответить!» — к своему сожалению, подумал он.       — Хм. Красный — это как кровь, да? Или яблоки.       Ох, чёрт.       — Если ты никогда не видел кровь, разве ты поймёшь? — и при каких делах тут яблоки.       — Пойму. Наверное.       — Не мучай себя, — осторожно коснулся чужого плеча Гинро, отчего слепой парень вздрогнул. — Почему именно рисование? Продолжай читать книги. Ты же это так любишь.       — «Читать»?       — Ну, слушать! Или по Брайлю пальцами водить! — в шутке воскликнул юноша, — не придирайся, зануда!       — Ха-ха… Книги — это, конечно, здорово, но мне нужна отдушина, понимаешь?       — Чё-то не припомню, чтобы ты был творческим человеком!       — Почему бы и не попробовать.       — Временами ты меня настораживаешь, — Гинро максимально закатил глаза и скривил губы. Брат этого не увидит, а значит, он может делать что угодно, что совесть позволяет. — Короче, если выйдет херня полная, я тут ни при чём.       — А если выйдет плохо, ты мне скажешь?       — Всегда готов сказать, если вышла поебень.       — Вот за это я тебя и люблю.       — Боже. Ненавижу.       Первым, кого художественно запечатлел Кинро, был Гинро. Его увековеченный портрет по сей день пылится под кроватью художника (он скрывал творения от посторонних глаз), но прежде, чем стать полноценной картиной, изображению пришлось пройти длинный путь. Кинро определённо мог бы гордиться собой. Он слышал брата, изредка касался его и примерно представлял себе его внешность. Однако, стоило кисти, осознанно для творца, поползти по бумаге, как целый мир перевернулся с ног на голову в его представлении. Гинро имел совсем не такие черты лица, как у него самого — он имел аккуратный нос, большие круглые глаза с глубокими веками, тонкие брови и капризные, совсем не пухлые губы. «Как же Кинро это узнал?» — спросите вы. Ответ прост: Кинро ощупал его лицо. Долгий, требующий мучительно огромного уровня терпения процесс — слишком сложный для неусидчивого парнишки-натурщика. Кинро не имел тесного тактильного контакта с другими до этого. Узнать черты лица брата, будучи его буквальным сожителем и извечным родным товарищем, так поздно, было для него ударом.       Кинро от безделья проводил по своему лицу прежде. Ему было не особо интересно то, как он выглядит, но многие, кто его видел, говорили, что он хорош собой. Жалко — слепой.       «Чем же я хорош?» — не укладывалось в голове парня. Он не понимал стандартов красоты, ибо не видел; не осознавал проблем лукизма, расизма и так далее и считал их до абсурда глупыми.       Мои черты лица — острые. Кинро не говорил братишке о том, что, на самом деле, уже пробовал рисовать. Он до сих пор, что комично, гадает, вышел ли автопортрет хоть капельку похожим. Пока пальцы одной руки уверенно обследовали лицо, второй он проводил по шероховатой поверхности бумаги, думая, с чего бы начать. С глаз? С бровей? С губ?       Мои глаза — продолговатого разреза, уголки их уходят вверх, к вискам. С этого он и начал. Кинро расположил палец в середине бумаги, когда понял, где она вообще находится, и начал намечать другой рукой, обычным графитным карандашом, линию глаз. Грифель скользнул вправо. Следом поползла и его левая ладонь, рассчитывающая расстояние и отмечающая начало и конец проведённой черты.       Мужские пальцы, подобно циркулю, оказались широко расставлены в разные стороны. Большой палец стоял на точке А, мизинец — на точке Б. Отлично. Он знает, где будут его глаза.       Мои брови — густые, изогнутые под тупым углом. Юный художник продолжил рисовать — вдохновлённый своими странными находками.       Моя нижняя губа — пухлее верхней. Немного капризно поджатые. Должно быть, я выгляжу вредным парнем.       Первые неуверенные штрихи.       Мои уши забавно торчат.       Щёки впалые. Скулы острые. Волосы… короткие. За исключением одной выбивающейся пряди. Кажется, она довольно длинная.       Кинро понравилось то, как он думал над этим. Это был вызов самому себе и самой природе, что встретила его при рождении смачной фигушкой в лицо.       Но он никогда не жалел себя — нет. Плевать, что незрячий. Он всегда был образцом собранности, эталоном строгости и просто адовым источником занудства. И недуг вовсе не мешал всезнайке в новых начинаниях. «Было бы куда обиднее, если бы я видел, а у меня отобрали эту способность», — нагло смеялся Кинро в своих мыслях.

      О каких проблемах может поведать этот крепкий на вид парень, лишённый зрения?

             Он как никто другой ведает об одиночестве. Что повлекло за собой плачевное состояние того не то что моральное — физическое. Деградацию. Недоверие к людям. Пропала адекватность в оценивании собственных личных качеств.       В конце своего тернистого пути он плохо ел, плохо спал, слышал и говорил бредни, тревожась от малейшего шороха. Пройдёт ещё некоторое время, прежде чем зацикленный на одном он покинет отчий дом, оставив в своей комнате лишь запах сырости, лишь этот запах пустоты вперемешку с пылью, легко летающей под еле пробивающимися сквозь жалюзи лучами. Запах комнаты, как если бы в ней и не жил никто вовсе.       Художник, что предпочёл самоизолироваться в глуши в поисках творческого уединения и успокоения. Художник, чья жизнь была лишена золотых пляжей, белых горных пейзажей и росписей искристых фейерверков на тёмном небе. Художник, чья чуткая натура гибла под гнётом безысходности, сдаваясь. Но оживала, искренне любя.       Ему нравилось читать, слушать классическую музыку и посещать разного рода спортивные секции, включающие в себя самозащиту, начиная от дисциплинированного карате и заканчивая боями без правил. Он многое умел и знал тоже многое. Абсолютно готовый, закалённый к любым трудностям.

      Почему?

      «Как будто бы живёшь не в первый раз!» — однажды рассмеялся Гинро, и по телу Кинро пошли мурашки.       Он любит правила. Организованность. Верность. Ненавидит тратить время впустую. Бездельничать.       Эти образы преследуют меня.       С самого рождения. Кинро казалось, что что-то с ним не так, за исключением амавроза. Магически зелёные, как самые дремучие лиственные леса, глаза реагировали только на свет. Абсолютная, безвыходная темнота без какого-либо просвета, в которой возникал один лишь образ: яркий, пёстрый, отчего-то до невозможности близкий. Где-то в подсознании Кинро видел.       «Парень из мыслей», что постоянно чем-то занимался в бедной голове художника, являлся в вечную темень без стука. Это всегда было словно внезапный всплеск краски, когда ты сидел в четырёх серых стенах без возможности выбраться. Кинро не знал, кто это. Но это был первый человек, которого он «увидел». Именно по образу незнакомца из головы юноша и сложил общее представление о внешности остальных людей.       У него худые запястья. Наверное, я мог бы обхватить их одной лишь ладонью. Ассоциируются со стеклом.       У него пухлые щёки и ямочки у уголков губ, когда улыбается. Это же так называется? Судя по книгам.       Миндалевидные глаза такие хитрые. Хитрые же, да? Он выглядит как тот, кто умеет обманывать. Не знаю, какого цвета его глаза, волосы, одежда. Не понимаю.       Очень ярко. Теперь я знаю, каково это — щуриться от переизбытка цветов.       И Кинро очень тосковал, если «он» не приходил. О «нём» парень не рассказывал никому.       Каждый раз незнакомец удивлял художника. Он примерял на себя разные образы, жил разными жизнями и иногда, заглядывая лукавыми глазами в самую душу, разговаривал.       И, как ни странно, Кинро всегда понимал, что происходит: будь человек из головы уличным фокусником, солдатом или вообще бездомным. Потому что был с ним когда-то, не в этой жизни. Правда, помнил он эти эпизоды сумбурными урывками.       Ходит легенда: «Если ваша любовь была очень сильна, она отложится на долгие столетия. Даже если вас разделила смерть. Вы с любимым будете жить вечно. Ваши жизни будут пересекаться из раза в раз.       Но помнить об этом будет только один».       Юдзуриха и Тайджу — его коллеги — испробовали то, к чему Кинро отнёсся бы со скептицизмом, на своих шкурах. Слушать их было удивительно до такой степени, что аж не верилось. И от осознания того, что он такой же как Тайджу, что пронёс свою любовь к девушке сквозь десятки жизней, у Кинро подкашивались ноги.       Тайджу говорил, что их любовь, в тот самый первый раз, в той жизни, была настолько сильна, что если они с любимой умирали, они перерождались спустя времена — рождённые вновь быть любимыми друг другом. Но каждый раз роль того, кто помнил возлюбленного из прошлого, менялась. Тайджу чётко помнил, что самое его первое знакомство с Юдзурихой было на карнавале. Они носили пёстрые маски, парень опознавал заинтересовавшую его леди по пушистому белоснежному вееру.       Тайджу был неотёсанным мужланом, его вообще притащили на карнавал друзья, чтобы дружно выпить, уснуть и проснуться где попало. Юдзуриха же была примерной девушкой из обеспеченной семьи, всегда «на слуху». Получилось ли у них быть вместе? О, да! И Оки, к своему счастью, помнит эти моменты безграничной радости.       Умерли они в старости, оставив после себя поколение. Жизнь не была беззаботна, но и не тяготила — слишком сильно они верили друг в друга, в их любовь.       Что будет преследовать их вечно.       В следующий раз с готовыми воспоминаниями родилась Юдзуриха. Она чётко помнила своего мужа, поэтому, закатив рукава, целеустремлённо искала его по всему миру. Девушка была дизайнером, причём, именитым. После долгих путешествий она, не долго думая, сделала этому парнишке, что преспокойно пил пиво в кабаке, предложение.       Кинро на этой части рассказа неизменно давился. Слюной. Возможно, от зависти.       Каждый раз жизни менялись, каждый раз эти двое находили друг друга и любили. Тайджу выпала возможность помнить все эти жизни три раза подряд. Юдзуриха делает ставку, что в следующий раз страдать будет она. Тайджу говорит, что не дай Бог.       Но происходит подобное явление с реинкарнацией возлюбленных в редких, почти единичных случаях — если любовь из прошлого была очень, до невероятного сильна. Полна непоколебимого доверия, преданности и желания быть вместе даже после смерти.       Слепой Кинро, когда услышал легенду впервые, осознал, какая ноша пала на его бедные, ссутуленные плечи. Тогда он впервые в жизни так сильно пожалел, что не может видеть.       Как я найду его?! Ничего не видящие глаза порой скудно плакали от отчаяния. Одиночество — вот чего боится Кинро. Родители не вечны; Гинро вскоре покинет дом; то малое количество друзей, что он имел, не смогут быть его постоянной опорой.       Даже если он пройдёт мимо «парня из мыслей» на улице, он не поймёт. Иронично. До слёз иронично.       Я изображу его на картине. Ссылаясь на воспоминания из прошлых жизней.       Но сначала нужно научиться рисовать как можно более точно.       Прошло много лет, множество усердных тренировок и неудач, прежде чем на парня нашло осознание, что навык достаточно высок, чтобы начать, наконец, делать то, что задумано.       Кинро сделал первую пометку на бумаге, глубоко, до самой боли в лёгких, вздохнув. Воздух был туг как никогда — полный тревоги. Желваки на скулах заходили от его плотно сжатых зубов.       — Я не знаю, кто ты сейчас, чем занимаешься и как выглядишь, — парень аккуратно провёл пальцами, размазывая уголь по белой поверхности. — Но я должен быть идеально точен в твоих чертах лица — они из жизни в жизнь неизменны.       За образ он мог ухватиться пальцами. Незнакомец, казалось, был осязаем. Кинро как будто бы запрограммировали, чтобы он «видел» именно его, даже будучи слепым. Поэтому Кинро и использовал уголь. В глубоких оттенках чёрного он передавал весь цветовой спектр, с каким был знаком благодаря незнакомцу, а в депрессивном монохроме покоилась душа творца, дрожащая в надежде обрести успокоение.       Когда художник оглаживал контур на сыром скетче, его посещало чувство, что он касался этого живого дышащего образа в полной мере. Рисунки рождались из-под длинных, измазанных в чёрном, пальцев творца как по волшебству. Он плавно водил ладонями по холсту, распределяя тени на складках просторной одежды парня из прошлых жизней. Давил углём с силой, если того просила капризная бумага под руками. Экспрессивно одёргивал руку, создавая чёткий небрежный штрих.       Сколько же много мы с ним успели пережить.       — Я никому не показывал свои рисунки кроме Гинро. Но я покажу тебе. Ведь это — мой последний шанс.       Я увековечу чувства в картинах. Всё, что я помню, умещу на холсте. Я найду тебя. Сквозь пространство и время, даже если не вижу.

***

Жизнь десятая.

[Картина №1. «Ярмарка Du Bronze»].

      — Он не может заниматься этим в другом месте?!       Каждый день Кинро начинался с этого вопроса. К его огромному сожалению.       Мужчина всегда вставал в 6:00, будь то будний день или выходной. А дом, в котором он снимал квартиру, нравился ему своими видами из окна и местонахождением в одном из самых цивильных районов города. Что может пойти не так, верно?       Пойти не так может Ген Асагири. Но об этом чуть позже.       Кинро часто мог позволить себе выйти на балкон своего шестого этажа в одних длинном халате тёмно-синего оттенка, да в трусах, с умным видом придерживая чашечку кофе с блюдцем. Каждое утро он вальяжно приветствовал соседей, сонно или в спешке покидающих дом. Встречать новый день таким образом, как в сериалах, — вот в чём счастье.       Говоря о видах вокруг, с этажа мужчины можно было спокойно увидеть парк. Спокойный, чистый во всех смыслах в ранние часы. И оживлённый, даже до боли в ушах шумный, если то был поздний вечер.       Кинро — жаворонок до мозга костей — любил именно утро. Рассветы. И дом он выбирал такой, чтобы это утро можно было с максимальным удовольствием встретить.       Ровно загорелое лицо мужчины обдало тёплым ветерком. Небо на горизонте преобладало розовыми тонами. Этот цвет всегда ласкал его взор.

      «Розовый — это время, когда я любил рассветы».

      «Никто не ценит красоту момента так, как слепой», — художник отпечатал на бумаге еле заметный серый след от ладони. Сполз вниз рукой по мольберту, оставляя за собой бледную дорожку.

      «Это будет моё небо».

      Одной своей сильной рукой Кинро опёрся на балкон и сделал шумный глоток горячего ароматного кофе. Ветер перебирал волосы цвета каштана своевольно, их потом мужчина залижет, уступая место имиджу строгого работника. Атмосферно. Сейчас его волосы, скорее, отдавали ржавчиной — солнечные лучи достигали самой их прикорневой зоны.       Близилось жаркое лето. А значит, его волосы выгорят ещё больше; лицо вновь засыпет хаотичными тёмными веснушками; мужчина перейдёт с обычных очков с диоптриями на очки с чуть затемнёнными линзами.       Подобное утро с размышлениями — своего рода ритуал.       Минутная стрелка часов двинулась на «4». «06:20», — констатировал вслух факт он.       Пробежка. Контрастный душ. Бритьё. Причёска. Одежда…       И на работу. Опаздывать нельзя.       Одежда уже висела, заранее бережно глаженная, на спинке стула. Кинро кинул быстрый взгляд на комплект официальной одежды. Перевёл его, подумав немного, на стопку спортивной. Нет, пробежку пропускать не стоит.       В здоровом теле — здоровый дух!

***

      — Доброе утро!       — Доброе! — вытащив из уха проводной наушник, Кинро поприветствовал девушку, поливающую цветы на балконе второго этажа.       — Доброе утро! — крикнул мальчишка по имени Хром, что разносит газету уже Бог знает сколько лет.       — И тебе доброе утро!       — Что, традиционная утренняя пробежка? — улыбнулся шепелявый парнишка в козырьке своим белым рядом зубов с забавной щербинкой ровно посередине. — Никогда не пропускаешь? Вообще-вообще?       — А как же! — убедившись, что свежую газету кинули и ему под дверь, Кинро побежал трусцой дальше.       Да, Кинро очень любит этот район. И каждого жителя в нём он уважает.       До национального парка — рукой подать. Вокруг него мужчина и предпочитает обычно бегать. Солнце ещё не припекало, воздух был свежий, привычное чувство тревоги пока не расцветало в груди. Эх, хорошо!       И вот, в парке стояла она.       — Цветы! Цветы! Свежие цветы! — загорланила милая девушка в очаровательном розовом фартуке, — Кинро, цветочки бери по акции!       — Спасибо, пока некому дарить! — усмехнулся тот, слегка замедлив темп у ларька. И, про себя отметив красоту сегодняшних нарциссов, приготовился продолжить пробежку.       — Ой, постой!       — Слушаю? — он послушно нажал кнопку паузы на плеере. Кинро резко встал солдатиком как вкопанный. — Не слишком ли рано сегодня цветы продаёшь? — осознал мужчина. — Люди-которые-не-я обычно в настроении купить букетик после 8. Или хотя бы 7.       — Я просто хочу побыстрее продать эту партию! У меня будет поступление свежих цветов!       — Оо, так ты мне сплавить старьё надумала?       — О-они не «старьё»!.. — смутилась девушка. — Сегодня я принимаю много цветов… Украшение парка для ярмарки лежит на мне. Для продажи так же привезут лучшие цветы из лучших!       — Ярмарки?       — О, да! Ежегодная летняя ярмарка! Не слышал о такой?       — Да я переехал сюда недавно… — неловко почесал затылок Кинро. — Впервые слышу.       — Тогда тебе непременно стоит посетить её! Да-да, всю эту неделю парк будет пестрить во всех возможных цветах!       — Всю неделю?!       — Дааа, — игриво сложила губки бантиком продавщица. — Будет много всего, начиная от игр и заканчивая разными закусками!       — Вот оно что… — а я уже, уж было, надеялся на тихие вечера…       — Кинроо, — облокотилась на свой прилавок девушка, наклонив голову набок, — а ты занят всю эту неделю будешь, да?..       — На что намекаешь?       Очень сильно сомневаюсь в том, что нравлюсь великолепной Рури. Хватит уже думать об этом. Эта девушка — буквально самая важная достопримечательность парка. Даже памятник столько не нужен людям, сколько нужна она.       А я что по сравнению с ней?       — Я… Правда в том, что я уже договорилась с Хромом, чтобы он продавал яблоки в карамели в дневное время… — очаровательно улыбнулась Рури, — но он не может стоять у прилавка и ночью тоже, понимаешь?..       — Кажется, понимаю.       — Нет-нет, я знаю, насколько ты занятой человек! И вовсе не заставляю тебя тут гнуть спину, когда ты мог бы отдохнуть после столь изнуряющей работы!       Обычный офисный клерк.       — …Ну, так что? — захлопала большими глазками девушка. — Поможешь?..       — Чем смогу. Я как раз думал взять отпуск летом.       — Правда?       Не совсем, но…       — Правда, — неумело соврал Кинро.       — Вот и славно! Аааа, дождаться не могу начала ярмарки!       — Я так понял, вам рабочих рук не хватает?       — На самом деле, претендуют на место продажи во время ярмарки, в этом парке, все, кому не лень. Стыдно признавать, но сестра от «жадности» забила столько мест, сколькими, боюсь, не в состоянии управлять мы обе.       Эта семья меня поражает.       — Но учтите, я уже 100 лет ничего не продавал у прилавка.       — А ты разве не менеджер по продажам или что-то вроде того?..       — Можно просто «белый воротничок», — неловко рассмеялся Кинро, поглаживая заднюю часть своей загорелой шеи ладонью. — Я всего-навсего…       — Нуу, ну, — светлые бровки Рури жалобно свелись вместе. Ей не нравилось, когда такие серьёзные люди как Кинро недооценивали свою мощь. — Ты если переживаешь, что не справишься, то это ты зря. Всё очень легко. Тем более, мы всю неделю будем тебе помогать.       Да… До чего же Рури чутко чувствует людей. Она та самая добрая продавщица из фильмов, что протянет человеку с разбитым сердцем самую очаровательную розу в нужный момент.       И с улыбкой скажет: «Всё наладится».       — Д-да… да как ты вообще поняла, что я переживаю?!       — Просто у тебя всё на лице написано, — чуть грустно вздохнула она. — Ты уже продавал людям товар лично. Я правильно поняла?       — Ооо, нет, нет, нет, я не хочу обратно в это втягиваться.       — Я не знаю, чего именно ты боишься, но… Всё просто не так страшно, как ты думаешь. Продашь ты все яблоки в карамели или нет — это не то, о чём ты должен беспокоиться.       — Если ты работаешь на рынке, твоя главная цель — это найти потребителя или их потенциальный круг. И продать. Разве нет?       Ответом ему послужил звонкий смех, подобно ручейку разлившийся по парку.       — Что тут смешного, Рури? — смутился Кинро. — Ты и сама купи-продайка. Продажи и прибыль — не твои лучшие друзья?       — Хахахаха! Но не на ярмарке же!       — Чего.       — На ярмарке все мы соберёмся, чтобы поймать волну веселья! Просто, в отличие от тех, кто будет исключительно покупать и отдыхать, мы будем ещё и зарабатывать. Кинро, даже если ты не продашь ни одно яблоко, мы тебе ни слова не скажем! Итак припахали тебя-беднягу.       — Зато мне будет ой как стыдно перед вами.       — Не стоит, — отмахнулась Рури, расположив другую тонкую руку на талии. — О деталях мы ещё договоримся, но мы уже тебе благодарны. Всей нашей ярмарочной командой.       — «Ярмарочной командой»… Сколько же нас здесь будет?       — Хмм, — и тут девушка принялась, быстро загибая пальчики, перечислять: — человек, который продаёт напитки и попкорн; мужчина, заведующий тиром; моя сестра с развлечениями для детей; парень с лабиринтами и квест-румом; комната страха, кривые зеркала; девушка, продающая кукурузу и мороженое; ловля рыбок…       — Рури, достаточно!       — А! — о, очнулась. — Ой. Прости.       — Учитывая подобное разнообразие, я, наверное, могу и не рассчитывать на огромный наплыв клиен…       — Вот и ладушки, да?       — Д-да, — а я точно не пожалею об этом? — Договорились, — он протянул ей ладонь для дружеского рукопожатия. Рури, как оказалось, умеет жать руку как мужик.       — Еееее! Короче, мы ещё с тобой обговорим детали, партнёр, — девичьи глаза напротив стали какими-то подозрительно хитрыми. — Через два дня пригоним прилавок с карамельными яблоками и сахарной ватой! А ещё, таз с водой для ловли яблок!       — Что?!       — Хахахаха!       — Вы говорили, что только яблоки в карамели! Рури! Рури, хватит, это совсем не смешно!       Однако, Кинро был бы не Кинро, если бы оставил подругу одну в беде. Скрепя сердце, он морально приготовился батрачить всю неделю. «Правила есть правила». «Обещал» — значит «обещал».       И на что я подписался. Ужас какой-то.

***

      Парк накрыло тёмной пеленой. Карнавальные цвета преобладали в этом месте, и Кинро понял, что Рури не врала, когда говорила, что всё вокруг будет пестрить. Площадь осветили яркие огни, кругом раздавался заливистый смех. Оранжевый, розовый, зелёный — здесь была вся палитра.

      «Вся палитра», — воспоминания из прошлого ударили в мозг бедного художника, что не имел способности видеть.

      Но творил. Творил. Творил.

      Дети радостно тянули своих родителей к ларькам, что казались им интересными. Рури, зазывая к себе, крутила, мать его, бизнес.       Настала очередь меняться с Хромом местами. Наступила смена Кинро.       Готов ли он морально? Скорее да, чем нет.       Кинро осторожно заглянул в своё отражение в зеркале, великодушно протянутое ему Укио — владельцем развлечения «ловли рыбок». Он не мог не удивиться тому, как странно он сейчас выглядел.       Во-первых, эти красные подтяжки, поддерживающие коричневые брюки. Длинные ноги мужчины визуально вытянулись ещё больше, хотя, казалось бы, куда там… Рури не могла шутливо не шлёпнуть друга по заднице, когда увидела его в полном образе. Хоть она и крутила шашни (Кинро точно не знает) с тем пропахшим карамелью разносчиком газеты, на ночном сменщике, всё же, сидело лучше — это было трудно не признать. Во-вторых, чёртов смешной цветочек, торчащий из кармашка жёлтой льняной рубашки. Он возмутился бы своему клоунскому виду, но Рури слишком уж восторженно подбирала к его образу… ромашку, так что язык пришлось попридержать за зубами. В-третьих, ооо, эти длинные ботинки с неестественно удлинёнными носами. Кто, скажите мне на милость, может нормально передвигаться в них?! Кончики туфлей были окрашены в ярко-красный, низкие каблуки на пятках звонко цокали при каждом тяжёлом шаге мужчины. В-четвёртых, шляпа. Полосатая шляпа-цилиндр. Ровно в цвет красно-белому шатру, покрывающему прилавок, за которым он будет работать всю ночь напролёт. Про белые перчатки как у Кролика из «Алисы в стране чудес» и карманные часы, небрежно свисающие на цепочке из кармана брюк, он помолчит. Вот это смотрелось в действительности неплохо.       Все ли выглядят так на их ярмарке? Да, все. Даже просто посетители — по желанию.       Рури завила светлые волосы в изящные кудри, а Кохаку так вообще взбила свою волосню в сплошную жёлтую сахарную вату. Лица их были размалёванными, но донельзя счастливыми.       — Волнуешься? Не волнуйся, лошарик! — воскликнула младшая из сестёр.       — Ты меня вообще не успокаиваешь, ты в курсе?       — А я тут не чтобы тебя успокаивать. Я здесь, чтобы тебя оборжать!       — Кохаку, — сердито упрекли двое.       Хром засветился всем видом, стоило Кинро робко постучать пальцами по прилавку. Прикарманив себе одно карамельное яблоко, юноша в полосатом пиджачке подбежал к Рури и весело подхватил её за локоть. Кохаку дала незваному ухажёру сестры смачного пенделя.       Интересно, и у меня когда-нибудь будет так же?       Кинро никогда не влюблялся. Сам не знает, чего хочет от этой жизни.       Он аккуратно прошёлся тряпкой по поверхности стола, поправил табличку с надписью и убедился в своей готовности к продажам. Запахи кругом дурманили, стоит отметить. Хоть Кинро и не любил длительные времяпровождения в шумных местах, тут ему всё казалось до жути забавным. До своей рабочей смены он успел перепробовать здешние лимонады; успел пострелять в тире Стэнли и понять, что этот говнюк приклеил банки к полкам суперклеем (Снайдер дал ему значок со звёздочкой за молчание); наелся сливочного мороженого до отвалу. Рури бы, наверное, упрекнула его в чрезмерной преданности всему подряд, если бы увидела, с каким удовольствием он уплетал классический вкус за обе щеки, но такой уж Кинро человек.       Будь то вкус мороженого, фильм или друг — он будет верен тому, что посчитал «любимым» всегда. Так же будет и со спутником в жизни — уверен он.       Мужчина по имени Ксено (с ним Кинро знаком относительно давно) рядом раздавал брошюрки в комнату страха, хотя само его лицо нагнетало больше ужаса, нежели этот его хоррор квест. Он словно на своём месте.       «Кто ему на весь лоб чёрный крест нарисовал?!» — вопрос, на который Кинро даже знать ответа не хочет. Ему крупно повезло, что Рури была не слишком настойчива в упрёках опробовать на себе прелести макияжа.       — Ты ещё громче орать не можешь?! — раздался грозный голос из тира.       — ПРИХОДИТЕ В КВЕСТ-РУМ, ЕСЛИ ХОТИТЕ ОБМОЧИТЬ ТРУСЫ!       — Завались, Уингфилд! Совсем идиот?!       — Сам завали, стрелок, мазафака! — и Ксено грозно показал средний палец в сторону громогласного баса. Кинро подавился воздухом.       — Сучёныш, ух я тебе!.. — злой как никогда Снайдер высунулся из окошка с ружьём с пробкой.       — Пробку вынь сначала! Из жопы! — одному Ксено и было смешно.       А потом стало страшно. Причём, всем. Стэн вынул пробку из дула, зарядил ружьё и максимально сосредоточенно прицелился аккурат в крест на чужом лбу.       — Последнее слово, мамочник?       Стоит также признать, людям вокруг было интереснее наблюдать за этим артхаусом куда больше, чем за всем остальным.       Кинро искренне надеялся, что Ксено выживет (хотя, куда он денется, хренов живучий мужик), а Стэнли перестанет обманывать людей и отдаст выигранные игрушки реальным победителям.       Весело. Давно мне не было так весело.       — Три карамельных яблока, пожалуйста! — положил подбородок на прилавок низкий мальчишка. Встав на носочки, он протянул купюру продавцу.       — Да, конечно, — улыбнулся Кинро. — Держи. Приходи ещё!       — Агаа, спасибо!       Уже три продано. А я думал, спроса вообще не будет.       О. Ксено и Стэнли целуются.       Кто б сомневался. Бесстыдники.       Кинро, вдохнув полной грудью, оглянулся по сторонам. Аура веселья царила на летней ярмарке, это заставляло и его глупо улыбаться. Разные голоса доносились до его ушей звонко. Хочешь — не хочешь, да подслушаешь чей-то разговор.       Вот Укио отдал малышам их пакетики с золотыми рыбками. Вот Ксено выразил желание участвовать в рыбалке, и Стэнли вновь сделал вид, что его не знает. Вот грозный Магма ищет себе достойного соперника, способного победить его в армрестлинге. Спасибо, увольте, Кинро уже пробовал. Почти победил, да вдруг его ни с того, ни с сего начали похабно освистывать кокетливые девушки-тройняшки, что пришли на ярмарку в поисках мачо на выходные… Смутило настолько сильно, что смылся, объявив о своём поражении.       Вот Хомура скачет к его прилавку. Не бежит. Реально скачет как сайгак. Время — деньги, не так ли?       — Кинро, Кинро!       — Весь во внимании.       — Хочешь на батуты?!       — Нет, Хомура, прости, но мне не 5 лет.       — Аааа! А силу измерить хочешь?! Там Цукаса с силомером стоит как раз. Я официально разрешаю тебе дать с вертухи ногой в грушу, пока я буду отвлекать громилу!       — Тем более нет. Это не по правилам.       — Тогда просто вмажь по груше! Я уверена, ты не осрамишься или типа того!       — Извини, но я, как видишь, тоже работаю. Может, позже.       — Вот дерьмо! — с этим пронзительным криком девушка и унеслась рекламировать спортивные развлечения дальше. Кинро вяло помахал ей ладонью вслед.       Как ни странно, после этого инцидента продажи так и попёрли. За час оказалось продано 9 яблок и 15 сахарных ват. А когда набралось достаточное количество желающих сыграть в «ловлю яблок», Кинро громко объявил начало конкурса.       Мало-помалу к его прилавку собирался народ. Неуверенные потоки двигались в их сторону, и дрожь в мужских руках слегка увеличилась. Дети, взрослые, подростки — многие горели желанием попробовать поймать ртом яблоко из таза с водой. Удивительно — победитель всего-навсего получит бесплатную сахарную вату, карамельное яблоко и мягкую игрушку… А участников прилично так набралось.       Кинро начал бегло объяснять правила:       — Руки расположите за спиной. Когда я объявлю начало состязания, ваша задача — поймать зубами как можно больше яблок и вытащить их из воды! Руки использовать при этом запрещено! — мужчина перед этим не поленился и прочитал само историческое происхождение конкурса. Весьма и весьма в его репертуаре.       Рассказывать он тут это, конечно же, не будет. Только если спросят.       Кинро бросил быстрый взгляд на карманные часы. Вытащил хлопушку и дал понять, что время пошло.

«Красный — это цвет того самого рокового яблока, которое прямо перед сигналом об окончании конкурса вытащила из тазика та смешная девочка с арбузным шлемом на голове. И выиграла, ведь у неё теперь на одно очко больше.

Красный — это цвет лица мальчика, что расстроился, когда его «обыграла девчонка».

***

«Красный — это цвет его ловких, окоченевших от вечернего холода пальцев».

***

      Лёгкий полупрозрачный шарф, едва покрывающий плечи, шляпа-цилиндр на макушке и цветастый пиджак с причудливым принтом — то, что составляло его из года в год неизменный образ. Французские духи на запястьях и обворожительная улыбка на тонких, цвета спелой вишни, губах — то, чем этот образ он закреплял.       Ген Асагири. «Обыкновенный или не совсем уличный фокусник», — так он любил себя представлять.       Кучи пар детских глазах сверкали в ожидании нового фокуса, маленькие рты сами выкрикивали их ненасытное «Ещё!». Камеры фиксировали яркий образ парня каждый раз, когда он изящно вёл ладонями по воздуху и словно «из ниоткуда» выуживал очередной цветок. Жестяная баночка с мелочью, тем временем, пополнялась. Деньги волновали его больше, чем всё остальное происходящее.       — Да куда они все ломанули? — не выдержал в конце концов Ксено, озадаченный резким снижением спроса хоррор-квеста.       — Без понятия. Но, должно быть, что-то интересное, — равнодушно пожал плечами Кинро, как вдруг понял, что собеседника такой ответ ничуть не устраивает.       — Нет. Я хочу знать.       — Удачи, полаг…       — Ты идёшь со мной!       — Почему не Стэнли? — пожалуй, самый логичный вопрос, на который была способна его голова. — Точно! Позовите с собой Стэнли!       — За что ты так паришься? Твои яблоки тоже не будут покупать. Можешь спокойно оставить прилавок.       — …Воодушевляюще, — конечно же, ему не дали закончить мысль.       Ксено был бы не Ксено, если бы так быстро сдался. Двое мужчин в бешеной спешке рассекали площадь, освещённую оранжевыми фонарями, усеянную красно-белыми полосатыми палатками и пышными облаками розовых, белых, фиолетовых сладко пахнущих цветов. И Кинро бежал, глазами выискивая признак высоких возгласов, этого звонкого смеха маленьких колокольчиков. И Кинро мотал головой, в любопытстве вытягивая шею из толпы, и Кинро разгребал натруженными ладонями эти живые, нескончаемо идущие потоки.       И Кинро видел. Запоминал. Фиксировал — как на сотни лет вперёд.       Предчувствие?       Это было словно оглушающий взрыв салютов раньше назначенного срока. В ушах бурлила кровь, в ушах стоял преждевременный треск искр.       — Allez! Mes chers amis! — фокусник широко развёл ладони в белых перчатках в стороны, ловя и прося больше оваций. Полы шляпы-цилиндра забавно съехали на его сощуренные в радости глаза, что смеялись, как если бы были отдельной частью лица, не поддающейся остальной утончённой мимике.       А спустя несколько секунд действительно раздался первый летний фейерверк. В небе расцвёл первый горящий цветок и стёк огненными каплями по тёмному куполу.       Бах!       Уличный фокусник так же по-детски игриво посмотрел вверх, легко, острыми кончиками губ приулыбнувшись.       Бах!       Кинро замер на месте окаменело, потому что небо грохотало, а свет ослеплял.       По-пасмурному серые глаза столь очевидно пересеклись с зелёными.       Бах!       — Чёрт, я пойду найду Стэна, пока фейерверки не кончились! — прокричал Ксено Кинро в ухо, неуклюже встав на цыпочки, — ты никуда не уходи, окей?! Что-то в этом году рано стрелять начали!       — А? Ты что-то сказал?!       — Грёбаный чпокусник крадёт наши деньги!       — Ты уверен, что ты сказал именно это?! — возмутился Кинро громко. Но тот уже начал пятками отступать, горланя что-то невнятное.       Бах!       Фокусник, некогда стоявший в окружении своего волшебного реквизита, сорвался с места, вытянув тонкие руки вперёд.       — Постой! — крикнул он, встормошив собственных ручных белых голубей в золотой клетке.       Люди удивлённо разошлись в стороны подобно волнам Моисея — перед маленьким человеком, что пёр как танк. Шляпа слетела с тёмной макушки, парень выглядел пугающе растерянным.       Кинро не особо понимал, что окликнули именно его.       Ген вцепился в плечи Кинро внезапно, вытянувшись как по струнке. Мужчина отпрянул в этой хватке, смущённо вздохнув. Небо по-прежнему разрождалось пёстрыми выстрелами. Кутерьма людей кружила вокруг, зачем-то снимая этот момент на камеры телефонов. Но первого это, судя по всему, не волновало.       Они переждали шквал взрывов фейерверков над головами вот так. Ген по-глупому зачарованно таращился, будто бы вбирая в себя как можно красочности их минуты, насыщаясь. Ногти его впились в сильное плечо «незнакомца». Кинро не оставалось ничего, кроме как стеснительно оглядываться по сторонам.       — Будешь… добровольцем в моём фокусе? — уличный иллюзионист криво улыбнулся, стоило последнему салюту прогреметь.       — Ч-что?! — в свою очередь, отмер тот. Внезапная тишина оказалась даже ещё большим оглушающим ударом, чем раньше времени начавшиеся фейерверки.       — Будете добровольцем в моём фокусе, о, молодой человек?! — звучал Ген уже наигранно грандиозно. Публика вновь к нему — громкому, всему из себя великолепному — потянулась. К несчастью для не любящего внимание Кинро. — В этом нет ничего тяжёлого, просто…       — Нет, — отрезал мужчина, медленно готовясь возвращаться к прилавку. Нет дела до косых взглядов зрителей. Да, именно так.       Не его вина, что какой-то шарлатан докопался.       «Со странными личностями, извините меня, не общаюсь», — хотел бы добавить он, но совесть не позволила. Слишком опечалено выглядело лицо фокусника в тот неловкий момент.

«Жёлтый — это цвет застывшей карамели, схваченной яблоком, превратившейся в мутное стекло к моему приходу.

И… Серый — такого цвета были его глаза», — художник с некой пожилой влюблённостью провёл внешней стороной ногтя по холсту, на котором уже вырисовывались две узкие смеющиеся полосочки.

«Мутно-серое полотно, на котором расцвели ярко-жёлтые хризантемы — такие. Да, такие глаза у него были, когда яркие фейерверки заполонили чёрное небо».

***

«Серо-озёрные зеркала, отражающие красное в жёлтом. Звучит как бред, верно? Но именно такими глазами он уставился на меня, когда в конце тяжёлого вечера я протянул ему яблоко в карамели. Он был приятно удивлён.

Щёки, я чувствовал, были красными от стыда. Я горел. А у Гена горели пальцы. Когда он снял свои белые перчатки, они выглядели замёрзшими. Какими-то… просто красными.

Не зря слепой я читал столько книг, полагаю? Ради столь ли художественных сравнений?»

***

      Расписание Кинро стало таким, каким не было давно. Его день и ночь поменялись местами, а внутренние часы и вовсе дали ход назад. Впервые за всю свою взрослую жизнь он встал в 11 утра — лохматый, в уличной, всё той же странной одежде (рухнул спать в том, в чём был) и с очками на лице набекрень. Само лицо, к слову, было помятое как после похмелья, которого, естественно, у чопорного работника никогда не было. Но так называемый отходняк после сна был позорно длинным.       — А это ещё что за новости?! — парень, стоило рукам быстро раздвинуть шторы на высоком окне, стал хмурее тучи. Он на всякий случай протёр кулаками глаза, протёр линзы очков краем своей растянутой рубашки и посмотрел сквозь стекло вновь.       Не могу поверить.       Около дома, чуть ближе к ещё сонному парку стоял маленький памятник. Вероятно, вчерашнему фокуснику.       — И когда он успел помереть? — присвистнул Кинро, накидывая на плечи длинный полосатый халат из льна.       Сомневаюсь, что он был великим иллюзионистом или типа того. До Гудини ему ещё шагать и шагать…       …       Окей, любопытство победило.       — Ой. Мистер Кинро, а Вы сегодня поздно! — охнул Хром, некогда стоявший как вторая никому не известная достопримечательность прямо у двери в дом Кинро.       — И ты, я смотрю, припозднился. Что, отсыпался? — сказал тот с лёгкой язвой, ступив на залитую солнцем кирпичную дорожку.       — Ну да… — неловко почесал затылок мальчишка в козырьке. — А кому это памятник тут поставили? Его тут не было вчера, зуб даю! — и парень миловидно улыбнулся, засветив фирменной щербинкой меж верхних зубов.       — Это, вообще-то, мой вопрос.       — Аа, а я думал, Вы знаете… Рури, кстати, тоже без понятия.       — Надо у Ксено спросить. Он, по ощущениям, знает всё в этом мире.       — Не поверите! Я разносил газету примерно полчаса назад в его районе, и он сказал мне, что я гоню, когда я рассказал об этом, эээ, монументе!       — Монументе. Я бы тоже сказал, что ты гонишь, Хром.       — Да кто это вообще такой! Я минут 10 на этот памятник смотрел! Кому вообще понадобился памятник… фокуснику?.. Ещё и такой маленький!       — А я ведь только вчера этот памятник яблоком угощал. Земля пухом, фокусник с ярмарки.       — Чего?..       — А то, — Кинро лёгким кивком головы позвал Хрома за собой.       Они подошли к величественной статуе максимально близко. Подставка под бронзовыми ботинками «знаменитости» гласила: «Асагири Ген». Металлический взгляд никому не известной легенды был твёрдо устремлён вперёд, в руках красовалась длинная трость.       — Его полностью из бронзы отлили?.. — уже хотел постучать по памятнику Хром.       — Его-то? Хмм. Ставлю ночную выручку, что ему только на поверхность нанесли бронзовое покрытие.       — Он был вчера на ярмарке, да? Это получается, сегодня его там не будет? — суперская логика.       — Меня больше волнует, что такого можно было сделать за ночь обыкновенному фокуснику, чтобы ему до утра возвели памятник.       — Как минимум, умереть…       — Как максимум, как герою, — усмехнулся мужчина.       И одним ловким движением снял с бронзовой макушки статуи такую же «бронзовую» шляпу.       — Если ты хочешь заработать за свой талант вообще не двигаться и не дышать денег, — произнёс он, глядя прямо в глаза памятнику, — то как коллега по ярмарке советую тебе идти туда, где много людей, а не «чей-то жилой комплекс».       — Как бы в полицию на тебя не заявил какой зануда, — добавил Хром с сожалением, спрятавшись за чужую спину.       А у бронзового фокусника какая была абсолютно каменная самоуверенная ухмылка на лице, такая и осталась. Даже спустя 10 минут не произошло ровным счётом ничего.       — Слушай, а может, мы реально с памятником разговариваем, а?       — Ткни в него.       — Тыкал уже. Относительно мягкий.       — Ладно, Хром. Давай просто отдохнём до вечерних продаж. Ну стоит и стоит, верно?       — Ага.       Но ни Хром, ни Кинро не сдвинулись с места. Начало казаться, что памятников тут целых 3.       — Эээ… — щёлкнул пару раз перед носом у фокусника Хром.       — Он не моргает, — отметил Кинро с неким удивлением.       — Эпоха статуй, что абсолютно идентичны реальным людям?       — Будь это так, тут стояла бы статуя какого-нибудь великого человека, а не случайного иллюзиониста с ярмарки.       — Сволочи, — заговорил с ними памятник.       А? Мне не послышалось?!       — Клянусь, Кинро, его глаза были на месте! Говорили одни губы! Как отдельная часть мимики!       — Охотно верю… — хмуро постучал несколько раз по лбу Гена тот. Округлый лоб уж слишком походил на реальный человеческий. — Это фокусник. Живой. Я уверен в этом.       — Товарищ фокусник, а что Вы тут забыли? Тренируетесь? — поинтересовался разносчик газет.       От товарища, однако, не последовало никакого ответа.       — И на что я надеялся…       — А-са-гири… — считал с бронзовой подставки Кинро, — иди отдыхай, слушай. Вечер будет длинный, успеешь ещё подурачиться.       И Кинро вновь почувствовал себя как дурак, потому что создалось впечатление, что он ждёт реакции от статуи. Совсем попрощался со здравомыслием после переезда.       Было решено в итоге на молчаливую статую забить. С умными рожами друг другу кивнув, Хром и Кинро разошлись: первый побежал разносить позднюю газету, второй ушёл за продуктами, хоть и не планировал.       Но и два часа спустя Ген стоял там же.       И в конце дня тоже.       Смеркалось. Кинро, оглянувшись по сторонам, оставил подле бронзового иллюзиониста тарелку с двумя сэндвичами.       Люди начали не спеша собираться на ярмарку. И ему пора.       — Тарелку можешь не возвращать, — не взглянув толком на статую, шепнул мужчина, уходя.       — Хорошо, — еле слышно ответил фокусник.       Кинро на это слово лишь, поправив красную бабочку на шее, едко усмехнулся.

***

      — Ну и что за памятник? Вы олухи? — вечерняя ярмарка только началась, а Ксено с его характером уже тут как тут.       — Даже не спрашивайте.       — Нее, пока не скажешь, принципиально не свалю.       — Вы что, бронзовый фокусник?       — Фокусник? — сощурил свои чёрные как беззвёздное небо глаза Ксено. — Ааа, псевдопамятник чпокуснику? Ну так неинтересно.       — Простите?       — Живая статуя; актёр-мим; пантомима. Это уличные развлечения-итальяно, детка, — щёлкнул пальцами мужчина. — А человек-статуя не из Барселоны, случаем? Не с бульвара?       — Кто живая статуя, а кто живая википедия. Но нет — этот тип какой-то француз недобитый.       — Ха. Déjà пофиг тогда. Arrivederci.       — Мамма-мия.       Искренне считаю, что Ксено должен работать где-то в месте получше. Слишком умный человек с широчайшим кругозором. Достоин большего.       Это был всего второй день продаж, но Кинро уже успел свыкнуться со своим положением, с этой атмосферой яркого праздника вокруг. Возможно, после окончания летнего недельного фестиваля душу вновь поглотит пустота, скука, и привычная рутина займёт место пёстрых вечеров без спроса. А ведь он жил с этой пустотой всегда, подумать только. Вот как людей меняет кусочек, буквально щепотка еле ощутимого счастья.       Кинро ухватился за него даже не с силой — лишь кончиками пальцев дотронувшись, а отпускать уже не хочется.       Час сменял другой. Продажи шли, минуты текли сквозь пальцы торговца яблок в карамели как патока. Люди тянулись, а он тянулся к ним, отпустив все или большую часть мыслей.       Оранжевые огни фонарей; запах сладкого попкорна; высокие возгласы детей, что сменяли глубокие взрослые; громкие выстрелы в тире и чей-то заливистый смех. И вновь причаливший к прилавку покупатель.       — Приветик. Мне одно яблоко карамельное, — послышался приятный, отчего-то знакомый голос.       — Минутку, пожалуйста, — однако Кинро как ледяной водой окатили. Он поднял глаза на покупателя.       Ага!       — Ты! — грубо ткнул в фокусника, но уже не бронзового, Кинро.       — Ну, я.       — Что за дела?!       — А что я сделал? — наклонил голову вбок парень, невинно захлопав глазами.       — Ты стоял под окном весь день как… как статуя!..       — Ну наконец-то кто-то возвёл её в мою честь. Гип-гип.       — Ага, ура. Приколист чёртов.       Ген, тем делом, нагло разглядывал Кинро с огромным любопытством, что не могло пройти мимо внимательного его. Ген словно восполнял время, когда стоял памятником, и мстил за то, что тот на него пялился на протяжение долгих минут, взаимодействовал и тому подобное. Но есть одна беда — Кинро, в отличие от него, вообще не публичный человек и стесняется чужого обильного интереса своей персоной.       — Ээм…       — Да-да? — широко улыбнулся во все 32 иллюзионист.       — Не мог бы ты, ну…       — Не смотреть? Нет, не могу.       — Делай это хотя бы украдкой, — сделал замечание он. — Мне не нравится, когда во мне взглядом сверлят дырку.       — А мне не нравится, когда у меня отбирают мою бронзовую шляпу, — с этими словами проворный парень, подпрыгнув, шустро снял с чужой головы полосатый цилиндр. — Хаха! Лох!       Ч-что?!       — А я не люблю, когда под моим окном стоит статуя с нулевой исторической важностью! — он попытался вернуть предмет одежды обратно, однако безуспешно. Кинро, царапнув воздух пальцами, чуть не навернулся через собственный прилавок.       — Хэй, не ушибся? Ты так всех покупателей себе распугаешь!.. — жалобно свёл угольные бровки вместе Ген.       — Д-да пошёл ты!       — Хэээй! Я же всё это любя! — он дал мужчине чёткого щелбана одним твёрдым щелчком, но после зачем-то погладил по волосам. — Ах, да! — ну что опять?! — А я не люблю, когда мне отказывают в фокусах! Ты чё, самый важный нашёлся? Марио, блин.       — От Эдиты Пиаф слышу.       — Ооооуу, мой французский акцент настолько милый?       — Нет.       — Merci!       — Я сказал: «Нет!». А я… а я не люблю, когда… когда меня просят участвовать в том, в чём я никогда не хотел и за руки хватают! Вот!       — Окей, тут на будущее учту. Прости меня за это.       А вот это было уже странно.       — Могу я вообще поинтересоваться, чего ты до меня так докопался? Пристал как карамель к яблоку.       — Да-да, я определённо сладкий как карамель.       — Ген.       — Ты и имя моё запомнил. Как мило.       — А я даже представляться не буду. Надеюсь, ты больше не будешь так шутить надо мной. Меня слишком, слишком смущает, когда меня ставят в неудобное положение.       — Однако, ты невероятно честен, и это меня всегда восхищало! Это здорово, что ты признаёшь собственный низкий уровень самоиронии и не выпендриваешься!       — Вроде и похвалил, а вроде…       — …И обосрал. Привыкай.       — Не хочу я к тебе привыкать, — лучше верните мне обратно мою нудную рутину. Я передумал.       — А я, в общем-то, догадываюсь, как тебя зовут. А хотя, нет. Давай так: если я назову твоё имя верно, ты дашь мне яблоко бесплатно. Идёт?       — Какова вероятность, что ты не знал его заранее?       — Каким образом?       — Тот разносчик газет вроде обращался ко мне по имени.       — Ммм, его зовут Хром, дружок, пора бы уже запомнить.       — Я знаю, как его зовут! Я сказал так, чтобы тебе было понятнее! — в мгновение вскипел Кинро, до кончиков ушей покраснев.       — Хахахаха!       — И условие у тебя нечестное! Аферист!       — Но я правда не знаю, как тебя зовут, cher ami!       — Давай так: если ты назовёшь моё имя верно, как насчёт того, чтобы я дал тебе ничего?       — А ты наглый торгаш. Но ладно. Тогда у меня будет три попытки.       — Да хоть сто.       Ген принял до смешного задумчивый вид, будто бы устанавливая невидимую связь с космосом. Настала очередь Кинро прыснуть со смеху, потому что щёки парня надулись настолько, что любой хомяк бы позавидовал.       — Чего смешного? Я думаю!       — Смотри не обделайся, экстрасенс.       — А я зато знаю, что у тебя имя на «К» начинается!       О.       — «Красавчик»? Угадал? — игриво сделал пальцы пистолетиком Асагири, двумя глазами забавно подмигнув.       — Не угадал. Погоди, — в замедленном кадре — в осознании — моргнул мужчина, — ты не умеешь подмигивать!       — Эээ, умею!       — Ты не умеешь подмигивать! — повторил Кинро громче, как если бы сделал огромное научное открытие.       — Умею! Умею! — фокусник заныл как маленький мальчишка. — Я тут к тебе и так, и сяк… А ты… Le saboteur!       — Чего? Или как там. «Ки»?       — Вредитель ты, вредитель, — перевёл с французского фокусник чуть обиженно. — Ладно. Полагаю, я выиграл спор.       — В смысле? Ты не сказал моё имя.       — Ох, что? — звучал он уже наигранно, — так тебя не красавчик зовут? Быть того не может! Лжец!       — Боже… — ну и позорище.       — Но буква же правильная, да? — серые глаза превратились в две огромные звёздочки.       — Да.       — К… классный.       — Нет.       — Крутой. Вот теперь точно угадал.       — Нет.       — Дай ещё попытку!       — Но только одну, — закатил глаза Кинро. Зря я про 100 попыток сказал…       — И если я угадаю, я получу вату!       — А не яблоко?       — Передумал!       — Да валяй уже! Достал!       — Кинро-красавчик-классный-крутой.       …       — Не угадал.       — Эй! Врёшь, не умея врать! Какой был лопух, такой и остался!       — А мы знакомы? Готов поспорить, если бы я был знаком со столь громкой персоной, я бы на век вперёд запомнил.       — А я вот запомнил, — громко сглотнул слюну Ген, в конце дрожаще приулыбнувшись. — На тысячелетия вперёд запомнил.       И наконец-то нашёл.       — Извини, ты что-то сказал? — приподнял одну бровь в вопросе Кинро.       — А? Нет, так, мысли вслух. Но ты тоже умеешь быть громким. Просто знай это.       — Когда возмущаюсь, да? Наслышан об этом. Если я рассержен, я довольно ворчлив.       — Ох. Знаю…       — Да что ты говоришь.       — Но ты бываешь громким не только когда возмущаешься.       — Не понял.       — И не надо! — Ген после этих слов как будто бы подмигнул двумя глазами так громко, что Кинро аж услышал этот злосчастный «дзынь». Что-то ему подсказывало, что слова фокусника лучше в учёт пока не брать.       — Ладно, герой. Держи вату и больше не возвращайся.       — Bien! Вернусь завтра в то же место! — тот, воссияв, радостно принял огромное розовое облако на палочке и с наслаждением вцепился в него зубами. — Жди меня, мистер крутой!       — Идиот, не надо!       — Ждиии! — уже убегал в закат фокусник.       Мда уж. Кому под окном серенады поют, а кому просто стоят как дебилы.

***

      — Когда-нибудь, когда этого чёртового памятника здесь не будет, я клянусь тебе, Хром, вселенная схлопнется.       На утро следующего дня бронзовый мим взялся за старое. Кинро, что поднялся опять в 11 утра, не понимал мотива и не хотел, но его волновали две вещи: то, что Ген мозолит глаза своим видом и мешает наслаждаться застанной им с таким трудом атмосферой и то, что парень не ест на протяжение практически всего дня. То есть, он стоит без перерывов на перекус, а в туалет, слава Сатане, он ходит. Наверное.       — Кинро?       — Что, Хром?       — А ты знал, что он бездомный?       — Кто бездомный? — глупо моргнул на вопрос Кинро, — Ген?       Хром неуверенно почесал затылок ладонью, опустив взгляд на собственные сандалии.       — Ага… — затянул он, — Ген определённо точно бездомный…       — Как ты это узнал? — внутри ни с того, ни с сего фейерверком, с характерным грохотом расцвело чувство странного беспокойства.       — Случайно узнал. Мы с Рури любим посещать исторически важные места, смотреть на разные здания, развалины там…       — Можешь ближе к сути, пожалуйста?       — Итальянский привал бомжей. Среди всей этой интеллигенции спал и он — у Колизея.       — Я тоже часто посещаю подобные места, но «привала бомжей» у Колизея не встречал прежде.       — Не там ищешь, чел, — усмехнулся разносчик газет с горечью. — Я-то беспризорник, лазаю где попало, лезу куда не надо… И вот, у основания кирпичных оград, накрытые одним одеялом, лежали они. Я, если что, дом имею. Просто по случайности наткнулся на это произведение искусства.       — С кем не бывает, полагаю…       — Я просто и думать не смел, что этот, — Хром кивком указал на бронзового фокусника, — б-бомжик… Выглядит прилично, пахнет… ну хотя б не воняет. И в лохмотьях не шлындает.       — Французскими духами на разлив от него пахнет. Это раз, — я даже примерно знаю, где он приобрёл их. — И два — не стоит так отзываться о людях. Будь то бич или обеспеченный человек, каждый может обидеться.       — Да чё я такого сказал?!       — Извини за душность.       Хром, сморщив свой веснушчатый лоб, молча сплюнул на асфальт.       — Радует, что Ген продолжает держать амплуа фокусника, даже если в кармане ни гроша, — Кинро вновь завёл разговор с мальчишкой. Если подумать, то Хром буквально возмужал на его глазах, хоть Кинро и живёт здесь всего ничего. Родителей пацана никогда не было видно, и складывалось ощущение, что он так и появился в этом солнечном городе — сам по себе. Ничейный, до тумаков от своих сверстников любопытный парнишка. А если подумать ещё немного, то можно докумекать до того, что Кинро — важная фигура в его жизни.       Долю морали Хром, не мудрено, получал от Кинро. По сравнению с прошлым собой разносчик газет делал огромные успехи, а ведь он всего-навсего задорно из утра в утро заводил разговоры с очередным приезжим. Они даже слишком быстро сроднились. Кинро узнал, что Хром чуть ли не с щеглиного детства носится с газетами в охапку. Хром узнал, что Кинро не может усидеть в одной точке и меняет места жительства одно за другим как перчатки. Правда, речь шла пока только о городах — страну покидать мужчина не спешил. Причину раскрывать тоже.       — Слушай… Я тут подумал.       — Что?       — Кинро. Ты ведь не собираешься вновь съезжать отсюда?       В этот момент Ген чуть не рухнул со своей бронзовой подставки. Взмахнув руками как крыльями, он еле удержал равновесие, и Кинро язвенно посоветовал ему слезать оттуда. И вообще, так ему и надо.       — Не уверен, — угрюмо ответил наконец на заданный вопрос мужчина, — а почему спрашиваешь?       — Ко мне не все так, как ты относятся просто, — лопоухий паренёк пришмыгнул носом. — Было бы грустно, если бы ты и отсюда уехал.       — Да! Да! — поддержал Ген, с важным видом вновь принимая позу.       — А ты тут при каких делах?! — дуэтом заорали Хром и Кинро.       — Ох… Я бы честно не хотел уезжать отсюда, но если фокусник продолжит маяться подобным бредом, я на первом же поезде отсюда ломану. Вот увидите.       — Чувак, не доканывай его! — притопнул ногой Хром в злости.       — Он блефует. Отсюда наш с тобой дружочек не уедет.       — Да что ты говоришь, мой дорогой?       — Да что я говорю.       — Уеду завтра же!       — Хахаха! У тебя по-любому нет денег на билет, мистер карамелька!       Как там Ксено на него говорит? Чпокусник обалдевший.       — Кто бы говорил, бомж из Франции, — не буду воровать лексикон Ксено, ладно. Совсем не по правилам.       — Я не бомж!       — А кто?       — Я миммигрант.       — l'idiot…       — Ээээй! Не оскорбляй мой язык своим ужасным произношением!       — Не оскорбляй мой язык своей «ррр», картавый.       — У меня самый прелестный акцент из всех, mon ami!       — Тешься, дольче, тешься.       — Да-да, давайте все вместе посрёмся, и местные жители покрутят нам у виска, потому что мы втащили памятнику…       — Заткнись, Хром! — дуэтом заорали уже Ген и Кинро.       — Да чё я-то?!       Это был первый раз, когда в общество Кинро и Хрома вступил третий человек. Живая статуя, если точнее.       Кинро после этого инцидента как бы невзначай угостил Гена обедом. «Но это первый и последний раз», — повторял он в мыслях, в руки отдавая парню тарелку, — «в первый и последний».

«Спасибо».

       Никогда ещё мужчина не видел, чтобы человек ел с таким аппетитом и благодарностью в глазах.       А может, знаете, и не в последний раз… Но часто угощать не буду. Точно. Вдруг ещё на шею сядет.

***

       События недели обрели неожиданно яркий оттенок. Силуэты были в осознании Кинро смазаны, фигуры расплывчаты, цвета слепили.       И только он имел чёткость линий среди тошнотворно плывущего блюра.       На следующий день место, в котором иллюзионист предпочитал натирать новому другу глаза, не изменилось, но внимательный Кинро не мог не заметить, насколько качество костюма того, его всеобщая составляющая сошли на «нет»: очевидные изъяны и недоработки в образе стали ещё заметнее; маслянистая краска начинала течь, если смотреть на неё довольно долго (обычно Кинро не хватало терпения просто стоять и ждать в попытках поймать чужой момент лажи, поэтому обычно он уходил после минут 7 ожидания); в бронзе виднелись незакрашенные пробелы.       — Зачем же ты это делаешь? — спросил мужчина у живой статуи, что моргала, протягивая ей бутылку воды. — Ты устал, Ген. Я очень ценю твоё усердие… Хотя, это, скорее, упёртость… В общем, ценю, но тебе правда стоит перестать. Ты выгораешь не то что на солнце — ты сам по себе выгораешь как личность, тебе не кажется?       — С чего ты взял, дружочек? — миловидная улыбка. — Ты даже не знаешь, кто я такой.       — Ты бездомный. Прости. Я знаю эту твою деталь жизни.       — Ха? Этот факт должен мне мешать продолжать мою деятельность?       — Не совсем. Но если смотреть с точки зрения затрат, будь то материальные или энергетические, которые идут в образ в целом, то да. Это о-го-го какая беда.       — Я мог бы воровать, мог бы зарабатывать обманом или спать с кем попало, но я выбрал этот путь досуга и заработка. Разве это не самый оптимальный вариант?       — Да разве ты отдыхаешь от этого хобби? Ты не получаешь абсолютно никакой выгоды! И деньги у тебя только уходят! Очнись, ты живой памятник у меня во дворе — тут не так много людей, как в парках или на площадях.       — Мне весело.       — Возможно. А теперь скажи честно: сколько времени, сил и средств у тебя уходит на то, чтобы каждый день стоять тут на солнцепёке бронзовым человеком? — Кинро важно скрестил руки на груди.       — Порой живые статуи тратят недели, дабы воссоздать неотличимый от настоящего облик. Они покупают качественные краски и приглашают специалистов… — после этих слов Асагири с некой досадой в глазах — она проглядывалась только в них и нигде больше — приподнял уголки своих тонких губ. — Я не из них. Хотел бы, конечно, но ты сам подметил только что, что я бездомный. Я и так, и так бомж, не имею большей возможности.       — Ты мог бы зарабатывать на этом на ярмарке.       Интересно, сколько бюджета у него уходит на реквизит на фокусы? Чем он вообще питается? Где зимует? Как спит?       — Уж лучше тебя подразню, уважаемый продавец яблок в карамели.       — Я искренне тебя не понимаю. Тебе с этого, опять же, никакой выгоды! Даже больше — ты уходишь в минус!       — Тем не менее, ты обратил на меня внимание.       — И?       Ген самодовольно смахнул бронзовую чёлку со лба, ничего не сказав.       Ты обратил на меня внимание, а это самое главное.

***

      Полдень. Кинро пропустил пробежку. Но пропустил ради благой цели — он прибежал к так называемому «привалу бомжей». Подобный слой общества до этого не был знаком скромняге-домоседу, но теперь он видит это воочию. И он немало удивлён.       Похоже на картину эпохи возрождения.       Итальянская живопись во плоти — с многообразными ликами, с женщинами с круглыми лицами, держащими детей, замотанных в сероватую тонкую ткань. Античные пропорции, всё в духе Рима: посередине спали дети, сбившиеся в кучку; рядом с ними лежали женщины, тянущие к ним свои руки; по краям картины сèмьи «охраняли» мужчины, спинами прислонившись к кирпичной ограде. Они были неподвижны — словно держали стену своими телами, и она вот-вот рухнет без них. А если спали, то спали чутко, никого чужого близко не подпуская.       До того, как найти нужный «привал», Кинро пришлось ознакомиться с их правилами и здешней культурой, о которой он и не подозревал. Бедный мужчина в начале нечаянно попал не к тем (среди них не было никакого Гена Асагири), поймал на себе кучу недовольных взглядов и хриплые, с многолетней пьянцой монотонные предупреждения: «Проваливай». Группы бездомных формировались по расовому признаку, если он правильно понял. Или по национальности, по мышлению… Менталитету?       Почти как в тюрьмах. Большинство однокровных дружили вместе, чужакам ступать на территорию не стоило. Иначе потасовка. Драка. Эпический мордобой!       Несколько местных пьянчужек прицепились к мужчине с «Подайте». Кинро, который не привык к подобному, в спешке спохватился и дрожащей рукой всыпал в раскрытую ладонь горсть звенящих монет. Ему, конечно, пожелали здоровья, но осадок был какой-то в душе — бывший интеллигентный человек, стоило деньгам попасть в руки, вальяжно пригубил бутылку вина и покандылял прочь виляющей походкой.       Вопрос напрашивался сам: «Ген такой же?».       Нет. Глупый вопрос. Я просто был шокирован ситуацией и поддался стереотипному мышлению. У Гена просто такая жизнь. Он… не виноват в этом. Не виноват же, да?       Привал, в котором обитал фокусник, вскоре нашёл его сам. Хром не лгал, когда сказал, что они ошиваются где-то там, вдали от косых человеческих взглядов. Однако, с местоположением Гена он малость прогадал — в первом месте иллюзиониста не было и, если верить одной карманнице, он покинул их «дружную семью» самостоятельно. Кинро чувствовал, что если бы поддался в более обширные подробности, его бы банально обчистили как лоха деланого.       Кинро завернул за угол в поисках маленького фокусника.       Кинро замер взглядом на нём.       Ген показывал нескольким детям маленький трюк с потрёпанной колодой карт. Двое мальчиков и девочка удивлялись и заливисто смеялись, когда парень, ловко перебирая карты, заставлял их исчезнуть, стоило им рубашкой коснуться земли, а потом он вытаскивал пропавшую карту из чьего-то ворота. Ребёнок, что не имел дома, сиял. Ген, что тоже не имел дома, помогал тому сиять.       Края одежды уличного иллюзиониста были замараны краской, на пухлых щеках виднелись пятна застывшего бронзового покрытия. Кинро, выглядывая из-за кирпичной стены из-под козырька кепки, с трепетом наблюдал.       Вот женщина помогла Гену вновь войти в образ бронзового человека тем, что принесла ему баночки с краской. Вот те самые дети принялись дружно наносить на лицо парня грим. Вот они вместе смеются, оживлённо болтают на чужестранном. Вот Ген, растерянно уставившись на стену, залитую дневным солнцем, заметил Кинро.       — Ты!       — Ну, я, — отразил стиль ответа Гена Кинро, щурясь, постепенно выходя в свет.       — Поверить не могу… Ты нашёл меня! Взял и…       — Хотел убедиться в слухах.       — О том, что я бездомный? А что, так плохо верилось? Полагаю, я хорошо справляюсь со своей ролью.       — А как иначе я мог поверить? На ярмарке ты даже слишком хорошо одет…       — Это мой единственный нормальный костюм.       Если подумать, я никогда не видел его в другой одежде — только в образе фокусника и бронзового фокусника.       — Пахнет от меня хоть хорошо? — кокетливо захлопал глазами Асагири.       — Д-да… Не буду отрицать.       — Рад. Поскольку у меня нет ванной, поход в баню влетает мне в копеечку! — как обычно широко улыбаясь, парень взял Кинро под локоть и как можно более непринуждённо отвёл в сторону. Туда, докуда глаза его бедных друзей не доходят. — Значит, так, — начал он, нахмурив бровки, стоило их фигурам скрыться, — тебя сильно беспокоит вопрос того, что мы с тобой разные социальные слои?       — Ч-что?! — удивился Кинро, — а я тут при чём? Почему меня это должно беспоко…       — То есть, перспектива тусить с бомжом без документов тебя устраивает. Понятно, чё, хорошего тебе дня, mon amour.       — Эй! Я просто не из тех, кто делит людей на «общаться» и «не общаться», если он чуть ниже тебя по статусу или имеет проблемы с визой или…       — Похвально, — за такие моменты я порой тебя и возносил. До невозможности.       — Ты дашь мне сегодня договорить или нет?!       — Прости-прости!       — Ген, мне нет дела до того, что ты бездомный, если ты просто хороший и интересный человек, как бы это лицемерно ни звучало.       — Спасибо тебе огромное, дружочек, но, кстати, можешь преспокойно и без зазрения совести называть меня бомжом, — и вновь — подмигивание двумя глазами.       — Ох… какой же ты всё-таки чудак, — из принципов не буду называть его так. Зачем делать на его беде акцент?       Я и сам, в конце концов, проходил через денежные катастрофы.       — С чудаками, смотрю, возиться любишь!       — Да уж, наверное, — засмеялся Кинро.

***

      Сегодня видел сон, какой не посещал меня давно. Я вообще не люблю их видеть. Сны. Если кошмар, мне страшно, аж просыпаюсь в липком поту, если же сон о счастье, то страшно, что при пробуждении туман рассеивается, и чувство странной радости уходит вместе с ним. Пока я спал, я чувствовал, влюблялся, переживал. А что потом? Скука. Рутинная жизнь, к которой я, подумать только, стремился после долгих переездов в поисках места, что я буду в силах назвать домом.       Сегодня мне снился кошмар. Он отличался от других — в нём не было позорных моментов по типу «не надел штаны в школу», не было призраков прошлого, по пятам являвшихся, когда катастрофа в тех горящих городах настигла… Помню, эти ненавистные призраки отбирали мой здоровый сон, вырывая желающий отдыха мозг из черепной коробки зубами. Но этот кошмар, — ооо, он другой. В нём я видел даже не смерть — её чёртово олицетворение. Мир, в котором всё кроме меня застыло, а время не шло. Пустые площади. Музеи из холодного камня, лишённые тепла туристов. Тусклое колесо обозрения с разрушенными кабинками. Одинокая газета, летающая по ветру и притоптанные стеблями вниз увядшие цветы.       Картина, в которой у меня медленно отбирают краски. Я бегу по ней, в панике оглядываясь в серое назад и глазами настигаю всё ещё цветное вперёд. Мир разъедается сначала в его уголках подобно стремительно стлевающей бумаге, и я пытаюсь спасти всё, что вижу своими дрожащими в страхе пальцами. Хватаюсь за букеты Рури, несу зачем-то их напролом; а злосчастный монохром меня, тем временем, догоняет. Я беру ведро краски, как будто это могло бы что-либо изменить и беспечно брызжу ею в сереющее застывшее пространство, нечеловеческим голосом крича: «Не подходи!».       Я добрался до сердца ещё цветного мира. Вокруг серым-серо. Оно настигает нас по бокам — меня и моего бронзового фокусника. Почему же моего? Просто никого не осталось кроме нас. Мой фокусник оказался тем, что дольше всего остального оставалось цветным. К нему — к этой золотой середине — и ползли отбирающие оттенки потоки. А я обнял его шею двумя руками как самое родное, что имел, затем обхватил холодные щёки своими ладонями, спрашивая, что нам с ним делать.       Полил дождь. Пальцы обхватывали леденящую бронзу. Памятник молчал.       Спиной я чувствовал дыхание смерти и смотрел в неживые металлические глаза фокусника своими живыми человеческими. Вниз по лицу, по телу стекали капли сильного дождя. Ливень шипел. Только он и шумел в нашем постепенно сужающемся кругу тишины.       Мои пятки стали словно не мои. Снизу вверх, сначала по ногам, распространялся серый враг.       Я посмотрел на моего бронзового фокусника в последний раз. В глазах его не было ярких цветущих салютов или отлива красных ярмарочных яблок — лишь металлический, отдающий неприятным холодом отблеск. И я закрыл глаза, чтобы не видеть, как он теряет краски. И я закрыл уши, чтобы не слышать, как звуки дождя постепенно затихают, потому что время дало сбой. И я пытался не чувствовать, потому что поцеловал бронзовую статую. Самую настоящую. Не моего бездомного фокусника. На губах — противный привкус железа.       На его губах — всё та же наглая ухмылка.       Померкло.       Кинро, должно быть, сумасшедший, раз был рад тому, что его разбудил громкий стук в дверь. Одежда прилипла к телу от пота, повязка для сна на глазах оказалась им в нервах сорвана. Кинро проснулся с сильным вдохом, вцепившись в одеяло пальцами. Вниз по щеке одиноко стекла слеза.       Он всегда будет помнить этот ночной кошмар. Да, точно. Даже ноги были совсем ватными, когда он по очереди опустил их на пол и просунул в тапки. Спустя несколько минут мужчина утёр глаза рукавом пижамы и сгорбленно зашаркал к двери. В неё уже как будто медведи ломились.       — Кинро! Это я!       — Ген… — с неким облегчением удивился тот, как можно быстрее открывая дверь. — Какими судьбами?..       Что ты несёшь, идиот? Мы виделись с ним вчера.       — А впусти в туалет!       — Что?!       — Ну, впусти, жалко что ли! — заныл фокусник. К слову, не бронзовый.       — Ты припёрся в… — мужчина технично взглянул на настенные часы, — 10 утра, чтобы попроситься в уборную? Теперь я точно уверен в том, что дома у тебя нет.       — Впусти, пожалуйста, иначе я прямо тут ус…       — Без подробностей, умоляю!       Ген пулей вбежал внутрь, как только дверь ему великодушно широко отворили. Кинро проводил маленького человека ещё сонным взглядом, про себя отмечая реальность того сна. Разве что нереален был факт поцелуя.       Отчего я это сделал? Неужто от чувства безысходности?       — Можно я задам тебе странный вопрос? — спросил Кинро, стоило Асагири закончить свои мокрые дела.       — Эээ, валяй, наверное.       — Если бы в мире осталось двое человек: ты и ещё один, которого ты плохо знаешь, ты бы стал чувствовать к нему странную привязанность от одиночества?       — А ну, стоп. С чего такие вопросики? Я ожидал, ты спросишь что-то вроде «Как ты тот фокус с картой повернул»?       — Кстати, как?       — Да просто делал вид, что беру карту сверху, а на деле снизу, и создавалась иллюзия, что она исчезла, когда я клал её на землю, — пожал плечами фокусник. — Ловкость рук.       — И никакого мошенничества?       — Не, жульничать я как раз-таки люблю. А вот ты не терпишь, знаю.       — Да откуда?!       — Забей, — он самодовольно улыбнулся. — А теперь, твой вопрос. Отвечу примитивно, экскьюз-муа, но «зависит от человека».       — Ты привяжешься к нему только если у него личные качества хорошие? — а это имеет смысл. Ну конечно. Ген неплохой человек, который обратил на меня какое-то внимание. А я одинокий человек.       Полагаю, в этом и есть моя беда.       Чёртова низкая самооценка Кинро, из-за которой парень неплохо так настрадался во времена школы. Признать то, что он может кому-то нравиться, уверенности не хватало. Но стоило кому-то более-менее им — невзрачным очкариком-заучкой — заинтересоваться, как в груди цвело не обещающее ничего хорошего самообнадёживание. А вдруг он нравится этому человеку? А что, если хотя бы как друг? А что, если вообще как парень?       Ошибочное, теперь уже слишком смущающее мнение у бедняги возникло и касательно Рури в самом начале. Добрая красавица всегда здоровалась с мужчиной первая, вслух отмечала его лучшие стороны и никогда ни в чём не отказывала. Она даже смеялась с его странных шуток. Что ещё ему оставалось думать? Хорошо, что не задавал глупых вопросов, а то опозорился бы. А хотя, учитывая, что это Рури, она бы не приняла это во внимание и скромно ответила бы: «Извини, ты действительно хороший, но ты мне нравишься только как друг». Кинро сам никогда не влюблялся, но от чувства того, что он может быть объектом чьих-то воздыханий, становилось слишком приятно на душе.       Но я никому никогда не нравился, полагаю. Хорошо, если нравился, конечно… Кто его знает, правда. Просто не буду думать об этом и жить станет легче.       — Не совсем, — вдруг вернул из царства мыслей Кинро Ген. — А под привязанностью ты имеешь в виду в любовном плане?       — Хмм. Допустим.       — Хахаха, знаешь, — начал он чуть мечтательно, — кажется, что если бы остальные люди куда-то там исчезли, и я остался бы наедине с некой личностью… Мне было бы всё равно, насколько он хорош, чтобы с ним строить отношения. Я бы несомненно от безысходности начал общаться с ним, искал бы в нём всевозможные плюсы, ведь он — отныне моё единственное общество…       — Но ты бы не стал к нему привязываться как к, ну, потенциальному партнёру, да? — смутился Кинро.       Чёрт возьми. Только не говорите, что меня с колеи сбил обычный сон. Такого у меня никогда не было, я растерян, однако это уже слишком.       С Геном, хотя, так по-странному легко. Радует, что я могу спросить что угодно и не переживать от каждого необдуманно пущенного слова, как это бывало обычно. Не это ли признак какого-никакого доверия?       — Не стал бы, — вскоре дал ответ фокусник. — Не стал бы, если это не мой тот самый. Коли он умер с остальной частью людей, могу и дожить ровненько свой век без любви.       — А у тебя он есть? А! Извини, должно быть, это был слишком личный вопрос! — так Ген моногамен?       — В любом случае, я не думаю, что жизнь его бы зацвела, если бы он узнал, что по нему сохнет полубомж-полубич…       — Хахаха, чего?       — Не, ну, а тебе было бы офигенно, узнай ты, что бездомный мим-любитель не против иметь с тобой отношения?       — Иметь отношения — в принципе «офигенно».       — Давай тогда совсем не знать себе цену и встречаться с бомжами, — закатил глаза Ген.       — Почему ты так говоришь? Потому что сам являешься человеком без дома? Считаешь, что недостоин любви со стороны более состоявшихся граждан?       — Я так говорю, потому что это правда. Какой адекватный человек захочет да хотя бы делить одну постель с таким, как я? Я не отрицаю, что я симпатичный, у меня есть определенная харизма и ненулевой словарный запас и всё такое, однако я не перестаю от этого добра быть человеком с дыркой в кармане. Кому нужен мужчина с нестабильным заработком?       — Нет… Нет! Ты же делаешь всё возможное, чтобы не загнуться, даже если за душой ни гроша! Ты сам сказал, что ты симпатичный!.. Ты опрятно выглядишь, хорошо пахнешь, не сидишь без дела и показываешь людям фокусы, никому бы и в голову не пришло, что ты спишь на улице!       — Люди думают на вид, что товар стоит $100, а хозяин-то знает, что это не более чем китайская подделка, не стоящая ни цента, — впервые Кинро увидел этот взгляд. То, с какими глазами это произнёс Ген. Таково его правдивое отношение к себе. — Я ненавижу себя за то, что знаю себе цену. И она невероятно низка, поверь мне.       — Ты мыслишь так, словно всю жизнь собираешься быть бездомным. При твоём усердном труде ты мог бы заработать себе на крышу над головой. Хоть соломенная, да хоть бумажная… Ты смог бы, начав с малого, я уверен!       — А ты смог бы найти себе достойную любовь. Знай себе цену, дорогой Кинро. Твоя цена, я вижу, не измеряется даже в триллионах. Ты стоишь намного, намного дороже, — в моих-то глазах.       — К чему ты это сказал? — отчаянно покраснел мужчина. Вот опять! Бесполезная надежда! Зачем он это делает? Только меня мучает.       — К тому, что я бы хотел быть тем твоим единственным выжившим в мире, — с усмешкой произнёс Ген, поставив на эту фразу всё своё существование. — К тому, что нам с тобой не по пути.       — Так ты… не издеваешься надо мной? — всей своей высокой фигурой сжался Кинро. Очень страшно потерять то, чего у него никогда до этого не было.       — Не издеваюсь? К твоему сожалению, я, не имея ни цента, смею заявить, что я живу ради тебя. Крупнейшее издевательство.       — Если это какая-то шутка!.. Да и с чего бы тебе жить ради меня? Слишком громкие слова даже для тебя, фокусник.       — Je t'aime, — ровно сглотнул Асагири в ожидании пощёчины.       — А я, к твоему сожалению, знаю перевод, — пощёчины, естественно, не последовало. Был только Кинро, что смотрел прямо в живые глаза своего фокусника.       — К ещё большему сожалению для нас обоих, я знаю легенду.       — Легенду? — мужчина сделал несколько шагов вперёд.

Легенда гласит: «Если ваша с любимым человеком любовь столь велика и безгранична, она отпечатается на бесконечные века. Вы будете перерождаться — из жизни в жизнь — с воспоминаниями о прошлой любви, но помнить об этом будет лишь один».

      И тем, кто помнит, в этой жизни оказался Ген.       Это было обычное буднее утро, прогревающее землю пронзительно горячими лучами. Это было утро, когда Кинро не поверил Гену.

***

             Это был невероятно душный вечер. Кинро, как и обычно, продавал яблоки за прилавком, чуть грустным взглядом провожая детей, уносящихся со сладостью дальше, но выглядел мужчина несколько иначе — на глазах вместо очков сидела скромная белая маска с росписью золотых витиеватых узоров — немного стеблеобразных, что уместно (Ксено назвал её элегантной, потому что пышные маски его отталкивали, а вот эта — на коллеге — была самое то); на голове красовалась небольшая корона из цветов, хотя среди пестрящих них Кинро опознал ракитник; на шее была бабочка больше обычного. Он одиночным резким движением расправил свой большой веер с перьями на концах и принялся им, вздыхая, обмахиваться.       Это была ровно середина фестиваля. В месте, в котором они живут, таких мероприятий сполна, и относительно новый гость о них наслышан, но то, что происходило вокруг здесь и сейчас — оно по-особенному магическое. Это не поддавалось объяснению. Кинро просто наслаждался дарованной чарующим местом атмосферой, работая, наблюдая, живя, в конце концов, а не существуя.       Как по расписанию, покупатели бежали в другую часть парка. Минута в минуту, секунда к секунде, и сверять с часами было не нужно. Кинро знал, что это означало только одно — фокусник прибыл. Он перевернул табличку на прилавке стороной «Закрыто» к улочкам. Взгляд зелёных глаз быстро метнулся вперёд вдоль оранжево освещённых троп, усеянных цветами, и вновь застыл, стоило тёмной шляпке-цилиндру слегка возвыситься над голосящими толпами. Ген встал на небольшую коробку, чтобы его видели все. Кинро не видел самого Гена, но знал эту фишку. Асагири звонко цокнул каблуком туфли по поверхности деревянной коробки и развёл ладони в белых перчатках в стороны, крича своё: «Commençons!». Кинро спокойно отвечал в пустоту: «Bien sûr».       Ген украл Кинро с его места работы, как только фокусы сами себя исчерпали. Они оба помнили утренний разговор, помнили, чем он кончился, но возобновлять его вновь не спешили. Странно всё это было.       Фокусник вёл Кинро за руку сквозь потоки людей, позволяя им обоим раствориться в толпе усатых танцоров с широкополыми шляпами на головах, вёл, позволяя смешаться с мулатками, что тащили музыкальные инструменты в руках, без конца куда-то заворачивал, обходил, извивая и без того змеиный путь. Остановились они у низкого деревца. На траве под ним был клетчатый красно-белый плед а-ля «всё для пикника», рядом столь очевидно стояла аккуратная корзинка, накрытая полотенцем.       Ген осторожно повёл Кинро за собой и плюхнулся в траву у бордюра, не разжимая пальцев на чужой кисти. Кинро упал следом. Продавец яблок в карамели ещё смущённо оглядывался по сторонам, потому что буквально по левую руку гремел фестиваль, а тут они вдвоём развалились под деревом, в листве которого застряли блестящие конфетти с прошлого вечера. Ген поправил на чужой голове венок. Подумав немного, парень приблизился к корням чужих волос, осторожно повёл носом вверх, как бы невзначай мазнув губами по гладкому лбу и вдохнул запах цветов в короне. Сам он тоже выглядел немного иначе — за ухом красовался нарцисс, к шляпе прикрепили жёлтый несмотря на лето одуванчик.       — Видишь эти маленькие жёлтенькие цветочки, похожие на пшено? — Асагири провёл кончиками пальцев по торчащим и выбивающимся стебелькам.       — Это вроде ракитник.       — И ты, в самом деле, прав, — улыбнулся он. — Ракитник венечный. Символ скромности и покорности.       — Это же… кустарник.       — Ну и что? Он невероятно красив. Как и ты, Кинро. Несмотря на скромность, его, казалось бы, невзрачность, глаз всегда цеплялся за яркого него. Даже сейчас — среди столь богатого венка у тебя в волосах — маленький он выбивается, совсем нечаянно. Такой симпатичный, подобная красота всегда прекрасна. Никакой напыщености.       — Умеешь же ты философствовать… А что означает нарцисс у тебя за ухом? — он коснулся большим пальцем белых лепестков.       — Весна, сон, возрождение…       — Учитывая, о чём ты там мне с три короба наврал утром… Ну, о том, что мы якобы созданы друг для друга, потому что легенда о любви… Символично. Вполне.       — А знаешь, что ещё символизирует нарцисс? — Ген нежно коснулся своей щекой чужой.       — Что? — вздрогнув от неожиданной близости, прильнул в ответ Кинро. Он очень боялся в этот бесценный момент спугнуть того, кто кажется, кажется, очень кажется, был влюблён в него.       А зачем ещё ему пришлось выдумать ту легенду с родственной душой?       — Нарцисс означает смерть в юности, — ответил Ген.       Тёмное небо разразил огромный одиночный фейерверк, рассыпавшийся позже на кучу искрящихся маленьких. Последний оранжевый уголёк стекал по вечернему куполу неба со свистом, кто-то кричал, что выстрел был ошибочным, Ксено где-то вдали ругался, и двое мужчин, хрипло засмеявшись, молчаливо прикрыли глаза.       — Кинро… А почему ты так часто переезжал? — прервал тишину уличный иллюзионист.       — Я? На самом деле, это больная тема, прости.       — Эх, не извиняйся… Ты сам решаешь, о чём рассказывать, а о чём нет.       — Я понимаю. Просто я, не знаю, прозвучит ли это слишком самовлюб… нет, эгоистично или…       — Говори, пожалуйста. Я слушаю.       — Просто мне кажется, — вжал собственную загорелую шею в плечи Кинро, — мне кажется, что ты хотел бы знать ответ. А я не даю. Я чувствую, будто предал тебя.       — Вовсе нет, не предал, — как же он бывает невероятно мил в такие моменты, — но то, что мне интересно, это правда. Я уважаю тебя, знаешь об этом? Поэтому я никогда не стану лезть в то, о чём тебе не хочется вспоминать.       — Ты удивительный…       — Почему же?       — Прошло ведь так мало времени, а ты умудряешься говорить такие вещи, словно…       — Люблю уже сотню лет?       Кинро уставился на Гена уставшим взглядом, с силой поджав собственные сухие губы. Он опустил ресницы вниз — не в силах продолжать.       — А ведь правда люблю.       — Не заводи ту шарманку вновь, Ген.       — Боишься, что обычный бомж хочет сесть тебе на шею, выдумывая всякие небылицы? Ну-ну.       — Нет! Я не это хотел сказать!       — А думаешь ты об этом. Хочешь-не хочешь, но такова человеческая природа. И ты не виноват в этом.       — Я не верю тебе, потому что, — мужчина сделал глубокий вдох, — ты слишком удивительный, понимаешь?! Меня никто никогда не любил кроме родителей или пары-тройки друзей и… нечто подобное, волшебное, связанное с любовью просто не может быть моей правдой!       — Воу, — присвистнул Ген, — так вот что у тебя было на душе.       — Да, именно, — с обиженным видом поправил воротничок Кинро.              Асагири в этот момент посчитал, что самым логичным исходом будет просто поцеловать. Фокусник плавно расположил на чужих широких плечах свои ладони и, наклонившись, заглянул в глаза.       — Можно я тебя поцелую? — а ещё, он посчитал, что верно будет спросить у любимого человека разрешение.       Кинро сжал пальцами края своей длинной жёлтой рубашки, изредка нервно теребя. Зажмурил глаза как ребёнок, нахмурив брови.       — Можно, — кивнул вскоре он.       От Гена пахло палёными французскими духами на разлив. Пахло акриловой краской, что больше не казалась такой отталкивающей. Совсем бледно пахло цветами, обозначающими смерть в юности.              От Кинро пахло солнцем. Особенно от его выгоревших, совсем рыжих под оранжевыми фонарями волос. Пахло мылом, чистотой, опрятностью маленького ребёнка, вещи которого мама регулярно стирала и гладила. Но при этом веяло каким-то холостяцким одиночеством. Чуткая натура Гена чувствовала это.       В этот вечер Кинро предложил Гену, который, как оказалось, не особо верил в себя как в актёра «живых памятников», опробовать себя в роли официальной живой статуи на ярмарке. Ген подолгу отнекивался, но вскоре согласился — при условии, что Кинро пообещает не менять больше место жительства, а то он устал его искать по всему миру без единой банкноты в кармане.       И да. Ген поделился с Кинро наболевшим: он объездил разные страны в его поисках. Спал на улицах, не ел, бывало, днями, дрался за булку хлеба, показывал дрянные фокусы без всякого реквизита — и всё это просто чтобы заработать на билет в другой город, если в том он не находил Кинро. Звучало безумно.       К середине собственного рассказа Ген расплакался от жалости к себе. Кинро, у которого глаза также были на мокром месте, прижал к себе настрадавшегося, бедного во всех смыслах фокусника и шепнул в висок, что больше он никуда не уедет.       — Не бросишь меня? Клянись! — в пасмурных, по-многолетнему изнурённых глазах Асагири отображалась злость жизни. Сила этого маленького человека была несравнима. Он мотивировал самого себя, жил мыслью о встрече с человеком из воспоминаний и, не имея даже крыши над головой, не смел и думать о ней, бесконечно зарабатывая на билет в неизвестное место снова и снова. О том, как же это тяжело, Кинро думать боялся.       Ген боролся с самой судьбой, покупал на последние деньги реквизит, приобрёл один хороший костюм на все случаи жизни. Парень горел мыслью о том, что с малой вероятностью, среди 197 стран или около того, найдёт.       И всё ради того, чтобы Кинро одним будним утром сказал: «Прости. Я не верю в эту легенду».       Быть может, я ошибся, а Кинро вовсе не тот, кто мне нужен?       Как же Ген позорно рухнул в рыданиях после того разговора. Он еле дотерпел до своего укромного привала чёртовых пьяных бомжей, чтобы просто отвернуться спиной подальше от солнца и закрыть глаза в ожидании следующего дня. День за днём — думал он — будут проходить подобным образом. В мире всё решают деньги.       Бронзовую щеку рассекла прозрачная омывающая краску слеза.       Он понял, что он сам более не вершитель собственной судьбы.       Однако…       — Клянусь, — ровно произнёс Кинро, пряча опухший взгляд под узорчатой тенью ракитника.       И Ген вновь поверил в человечество, медленно растягивая губы в солнечной улыбке.       — Я стану лучшим человеком. Ради тебя. Обещаю, — слова были неконтролируемы и шли от самой души.       — Не обязатель…       — Обещаю.       В этот вечер Кинро, скрепив сердце, по секрету рассказал Гену, что менял своё место жительства неспроста. Он застал тяжёлое время, в котором спасался каждый раз чудом и считал, точнее, надеялся, что, раз не умирал при таких бедах, значит, нужен был для какой-то цели.       Кинро застал время, когда целый район, прихватив всё самое ценное, бежал напролом, потому что город разразили громкие взрывы. Он видел щепки. Задыхался пылью вперемешку с порохом. Видел куски половицы, оставшиеся от чьих-то домов. Видел погибших и сам чуть не погиб, когда ногу неудачно придавило упавшей сверху конструкцией. И Ксено тогда был рядом и тоже бежал. Они познакомились в крайнем, до этого, месте жительства, потому что ситуация вынудила. Их сплотила общая катастрофа. Оба потеряли бòльшую часть того, что имели.       И оба нашли в городе, в котором в самом разгаре шёл летний цветочный фестиваль.

***

      Кинро накрыл голову Гена белым махровым полотенцем и, как следует приложив силу, вытер его мокрые волосы. Парень сжался под умелыми руками мужчины.       — Кинро, я сам могу… — он стеснительно оттолкнул от себя мужчину, мотая головой в разные стороны, разбрызгивая капли после душа в разные стороны.       — Хорошо, должно быть, по-человечески сходить в душ после стольких скитаний, а?       — У меня, считай, жизненная цель выполнена, чел. Деньги на билет, то есть, тратить не придётся. Теперь-то я смогу жить на полную катушку! — гнусно потёр ладони Асагири, — и в сауну ходить могу, и в кафешки!       — Ага, в кафешки, — закатил глаза Кинро. — Из грязи в князи, прости меня.       — Реально.       — Мы ещё не на той стадии отношений, однако… полагаю, ничего ужасного не случится, начни ты жить со мной.       — Ты меня жалеешь? — хитро сощурил глазки фокусник.       — Я просто не хочу, чтобы ты жил на улице, Ген. Как выяснилось, мы далеко не чужие друг другу люди…       — А я не хочу, чтобы ты думал, что я из-за квартиры выдумал легенду и сел тебе на шею, свесив ножки.       — Я так не думаю.       — О, правда? — он без особого контекста протянул ладонь вперёд. Кинро, не долго думая, ухватился за неё пальцами. — Давай заранее поклянёмся друг другу, что будем говорить о том, что лежит на душе и никогда, никогда не будем молчать, храня обиды внутри, — и Ген осторожно коснулся чужих тонких, чуть угловатых пальцев губами в невесомом поцелуе, прикрыв веки. — Это обычно порождает конфликты в парах, а ссоры с тобой я не переживу, — в конце перешёл на полушёпот он.       — Согласен со всем сказанным, — скромно улыбнулся Кинро, присев на краешек кровати.       Ген плюхнулся в кровать целиком, утянув мужчину за собой. Кинро, навалившись сверху, еле ощутимо коснулся своим кончиком носа чужого. Ген забавно зажмурил глаза.       — Хахаха! Ты всегда любил так делать!       — Я?.. С-серьёзно?       — Да, да! Во всех наших с тобой прошлых жизнях с поцелуями лез именно я, а ты больше был по объятиям! Ну и фишка у тебя была такая — если настроение хорошее, жаться носом к моему.       — Ничего себе… — узнать о себе что-то новое от человека, с которым знаком не так давно, было удивительно.       — И я уверен, что мы узнаем друг о друге ещё больше. Примем друг друга. И будем искренни друг с другом.       — Звучит как тост, — усмехнулся Кинро.       — Ой-ой, не пью, предупреждаю!

***

«Фиолетовый».

«Этого цвета стало много в спальне, когда Ген переехал ко мне, — слепой художник мыслил, отодвинувшись от мольберта, и вытер измаранные в чёрном пальцы о подол своего аккуратно завязанного на талии фартука; поднял пустой взгляд вверх, как будто бы это ему что-то дало. — Помню, какими щенячьими глазами он смотрел на лиловую накидку на витрине, но ничего не говорил. Тогда я напомнил ему о том нашем обещании не молчать».

«Ген был очень счастлив, когда увидел себя в зеркале в одежде, что всегда хотел носить, но не имел средств на это.

Ген любил маленькие интересные вещи. Я не особо понимал их прелести, но мне нравилось смотреть, как он, закинув свои стройные ноги на изголовье кровати, рассматривал свеже купленную лавовую лампу, переливающуюся светло-фиолетовым. Он читал тонкие журналы, смеялся над откровенно пошлыми комедиями, держа в руках какую-нибудь крошечную чашку буквально на пару глотков.

Мне нравились цвета, вселившиеся и поселившиеся в моём доме с его приходом. Иметь повседневные бежевые и светлые тона — это, конечно, стильно, но именно с ним я познал полный спектр. Я безбожно тратил деньги, что никогда не было свойственно экономному мне, и даже разбил копилку, которую припрятал на «чёрный день» веселья общего ради. Ген был зол и приятно удивлён одновременно. Я не знал, что ещё я мог сделать, ведь Ген отныне жил со мной, ему нужны были вещи, нужны были предметы досуга.

В конце концов, фестиваль уже близился к концу, и ему нужен был костюм. Я не хотел, чтобы он упустил возможность блеснуть талантом живой статуи, когда вокруг так много людей», — Кинро внезапно поймал себя на мысли, что размышлял в точности как тот самый Кинро, живший много лет назад.

«О чём я. Я — и есть он. Воплощение всех прошлых жизней в одном незрячем художнике».

***

«Багровый.

Такого цвета были раны на его лице, когда после похода в магазин за продуктами (я не хотел его отпускать одного, но он заверил, что всё будет хорошо), на улице, его поймали его бывшие «сородичи» по бичеванию.

Они избили его за то, что нашёл себе «золотую жилу».

***

      — Выглядишь хреново, — проявил язвенную наблюдательность Ксено, увидев Гена с рассечённой щекой и разбитыми красными губами.       — К сожалению, весь сегодняшний вечер я буду таким, — поморщившись от вновь наступающей боли, Асагири приложил к ноющей щеке перебинтованную ладонь.       — А где твой бронзовый костюм, герой?       — Успеется. Пока что хочу просто погулять.       — Унылое ты говно, — дал подзатыльника парню Уингфилд. — Стэн, ну ты глянь, из него выбили дерьмо, и он от расписания аж отстал! Хотя столько времени капал Кинро на мозг своими неуместными бронзовыми выходками!       — Сегодня последний день ярмарки, мужик, — безразлично поддержал Ксено Стэнли, закурив.       — А что мне делать? Мне, чёрт возьми, больно!       — Сопли на кулак мотай поменьше и вперёд к мечте, полагаю.       — К какой ещё мечте…       — Кинро говорил, ты хочешь стать профессиональным мимом и зарабатывать на этом деньги.       — Мхм. И давно вы обо мне сплетничаете?       — Не дольше, чем о псевдокрутом Стэне, — пихнул коллегу локтем Ксено.       — Эй.       — А вы как обычно… — смотря на этих двоих, у Гена складывалось ощущение, что они — отделённые от мира сего и никого им больше не надо. Кто знает, быть может, они такие же, как и он — преследователи легенды о вечной любви. Но Ген в этом пока что глубоко сомневается.       — Сегодня твой шанс стать звездой на вечер и подзаработать деньжат, — хлопнул несколько раз по плечу парня Снайдер, уходя обратно в тир. — Смотри, не просри возможность.       Это был вечер, полный множества огней. Вечер, когда Ген, некогда вдохновлённый культурой французских мимов, ищущих выход из несуществующей коробки, и живых статуй, величественно стоящих на цветущих площадях, попробовал себя в этом деле официально. Фокусы его не так профессиональны (они, ёпта, паршивы, если цитировать бойкую Кохаку), по сравнению с его «игрой» в памятник.       Это был последний вечер летней ярмарки, на которой Асагири выступал, но первый, когда он задышал полной грудью.       Высокие возгласы детей; хаотичные запахи, смешение которых создавало ощущение карнавала; Кинро, который тихо поддерживал сзади; Ксено, который поддразнивал и пробивал на смех или злость спереди; Ген, что был золотой статуей фокусника, хитро прикрывающего смеющийся рот длинными рукавами фрака, лишь изредка двигаясь, чтобы напугать зевак, посчитавших его ненастоящим.       Яркие недолгие воспоминания. Пожалуй, одни из самых ярких в его жизни.       Конец ярмарки подкрался к позолоченной спине Асагири незаметно. Расставаться со столь пёстрым периодом жизни было чересчур грустно, чтобы держать в себе. А ему и не пришлось.       Кинро тихо подошёл к всё стоящему Гену и мимолётно, словно так оно и должно быть, коснулся своими сухими губами чужих. По суставам разлилось приятное чувство, которого не хотелось лишаться.       Я всегда буду помнить этот момент.       Этот момент, радость от которого сменила многолетняя печаль.

Кинро уставился пустым взглядом на сваленные банки краски подле стула. Среагировал на звук как дикий зверёк. И заторможено приподнял одну из них, возвращая в вертикальное положение.

Мама, готовящая ужин на первом этаже, окликнула сына, спросив, всё ли в порядке. Кинро ответил, что да, разумеется, и захлопнул дверь в свою комнату. Ноги на обратном пути к мольберту вляпались в смолянистую по консистенции лужу.

«Это чёрная краска», — вспомнил он, отряхивая стопы поочерёдно. За окном стоял производственный шум: строительная бригада возводила дом по соседству; с самого утра гудели автомобили, застрявшие в пробке. Окно тоже пришлось закрыть. Шторы также затянуты. Руки и ноги в краске. Тёмные дорожки стекли вниз по локтям к угловатым запястьям.

Кинро с секундной злостью брызнул ею в холст, вытянув пальцы.

Грудь тяжело вздымалась от тревожного дыхания. В слепых глазах проглядывалось терпкое разочарование.

***

      — А ты что, сегодня яблоки не продаёшь?! — крикнул Ген, уводя Кинро плевать куда, лишь бы вперёд.       — Почему это? Продаю… Просто Рури посоветовала сегодня мне погулять. Точнее, настояла и слушать не хотела.       Асагири усилил хватку на мужской кисти и одними глазами — лишь для него — улыбнулся.       Громкая музыка рядом резко перестала играть. Музыканты сменили композицию и после этой короткой заминки вновь взялись за инструменты. «Словно пластинку сменили», — усмехнулся Ген.       Они с Кинро обходили людей, лишь изредка разжимая ладони и отрываясь друг от друга. И первым, кто двух молодых людей всё же заставил разойтись в разные стороны, оказался Ксено. Мужчина, скорым шагом идущий в сторону, противную от течения большей массы людей, врезался в Кинро лбом.       — Вы куда так спешите?!       — Давайте отдыхать вместе с нами! — поддержал Ген.       — У медиков нет отдыха, — отсалютовал Ксено, покачав в воздухе портфельчиком. — У меня вызов. Если Стэнли спросит меня, скажите, что сдох, пока ждал его с попкорном.       — Странно. Обычно он быстр как пуля.       Ксено в ответ промычал что-то невнятное и унёсся прочь. Ген, встав на цыпочки, намекнул Кинро опустить ухо ближе к нему.       — А мистер Уингфилд что, доктор?..       — А, да… Заниматься всякими ярмарками его позвал Снайдер.       — Ого! Так. Постой, — пару раз глупо моргнул Ген. — Неужели и ты на самом деле в обычной жизни не продавец яблок или чего-то подобного?       — Я офисный планктон. Давай остановимся на этом.       — Оу… — едва заметно потускнел лицом Ген. — А мы ещё более разные, чем я думал, — он как-то сдавленно засмеялся.       — Нет. Даже не думай так.       Асагири неопределённо покачал головой. Пальцы одной его руки вяло потянули манжет рубашки Кинро. Кинро распознал это как знак просто не стоять на месте.       — Кстати говоря, — решился начать разговор продавец яблок.       — А?       — Помнишь, я рассказывал тебе о моём прошлом?       — О том, как от твоего дома в результате взрыва остались щепки?       — Да, — Кинро поднял задумчивый взгляд вверх. — Если бы не Ксено, не знаю, что бы я делал.       — Ксено? Он был рядом?       — Мне нужна была срочная медицинская помощь. И… да, могу понять людей, в страхе бежавших оттуда. Но моё понимание не покроет то самое разочарование, что я почувствовал — во всём человечестве.       — Так этот странный чел был тем, кто остался, чтобы помочь? А он, оказывается, хороший мужик.       — Покрыл меня и, кхм, мою мать трёхэтажным матом, пригрозил, что если не буду действовать чётко и терпеть стойко, прирежет меня на месте без всякого сожаления, чтобы не мучался.       — А это уже очень в его духе!       — Да уж. Точно.       — Надо как-нибудь и мне его отблагодарить, ну, за твоё спасение.       — А ты-то тут при чём?       — Даже не спорь, — в шутке закатил глаза фокусник.       В противоположную сторону от всей идущей вперёд толпы побежало ещё четверо. Затем ещё двое, едва не сбив зазевавшегося Гена с ног. Кинро заставило это насторожиться.       — Кому-то стало плохо во время фестиваля?       — Да. Наверное, — сжал плечо Гена Кинро.       Где-то вдали послышался звук, похожий на мощный выстрел. Нет, куда объёмнее. Намного объёмнее.       Люди, стоявшие вдали, бросились врассыпную.       — Да что тут, чёрт возьми, происходит?! — Кинро застыл взглядом на парне, толкнувшего девушку в сторону, чтобы успеть убежать туда, где толпа не такая тесная.       Происходящее внезапно стало напоминать холст с полноценной картиной, невысохшую краску на которой художник небрежно задел локтем, тем самым смазав рисунок. Кинро не понимал, почему такая ассоциация. Лиц не было видно — до чего все быстро покидали парк. Голоса и вовсе смешались в один сплошной гул.       — А что происходит? Как при зомби апокалипсисе! — попытался отшутиться Ген. Правда, неудачно. Кинро стал толкать его назад.       — Уходим! Срочно!       Стадо. Бездумное месиво людей валило в ту сторону, куда и двое держали путь. Кинро сдавленно взвыл, потому что ему в панике отдавили ногу. Ген же успел пересобачиться с молодой матерью, что пропихивала своего ребёнка вперёд.       Стэнли предупреждающе выстрелил из ружья вверх.       — Не создавайте панику! Повторяю: не созда… — его голос уносился куда-то вдаль как по тоннелю. Кинро, к своему сожалению, знал, что именно ему напоминает эта ситуация.       Суматоха; люди, толкающие друг друга и бросающиеся кто-куда напролом; пацаны, сигающие через прилавки; Хром, который понял, что ему не перебороть этот поток, но и не влиться в него, потому что его-пацана банально задавят, и засевший в итоге, спрятав голову в руках, за перевёрнутой тележкой; Кохаку, с битой угрожающая не создавать пробок; растоптанные ещё зелёными стеблями вниз цветы Рури.       Одинокое карамельное яблоко на земле, раздавленное в пюре.       Кинро вдумчиво поднял единственную оставшуюся целой палочку от яблока и, крепко сжав в кулаке, вцепился пальцами другой руки в ткань рубашки на спине Гена.       — Пойдём, Ген. Всё будет хорошо.       — Watch out!       Сзади прогремел взрыв. Не что иное как он. Девушка рядом сокрушилась на колени, рыдая. Парни быстро подняли её под локти, советуя не оставаться на одном месте.       — В парке опасно!       — Ксено! — моментально среагировал на знакомый запыханный голос Кинро. — Ты…       — Придурки, не стойте столбом и возможно выживете! Особенно ты пошевеливайся, Кинро! — Уингфилд, крича, язвительно улыбался в зубы.       — А чё Кинро-то то сразу?! — возмутился Ген.       — В одну воронку, как говорится…       И Стэнли гневно взял Ксено за шиворот и унёс, нервно жуя конец сигареты в зубах, в сторону остальной массы людей. Кинро с Геном решили прицепиться к мужчине, идти следом.       — Кто-то уже звонил в полицию?       — А ты как думаешь, идиот? — Уингфилд повернул своё хмурое лицо назад, но Стэн снова дёрнул его в призыве не отвлекаться.       Происходящее в глазах Кинро — оно как видео на камере, записывающееся с эффектом с ручной тряски. Он мотал головой в разные стороны, потому что макушка Гена изредка пропадала из виду. Он ругал его, прося всегда держаться вместе.       — Ты не имеешь дома. Я тоже лишился дома когда-то. Так давай хотя бы не лишимся друг друга! — Кинро вцепился в острые плечи парня, просящим взглядом заглядывая в самую душу. Асагири кивнул, шёпотом извиняясь.       А люди не кончались.       Газета, одиноко летавшая по воздуху, назойливо прилипла к затылку Кинро. Он её в злости снял с головы, скомкав.       Тёмные брови взметнулись по хмурому лбу вверх. Газета, которую только утром разносил Хром.       — Кстати, где он сейчас?! — мужчина быстро оглянулся назад. — Только не говорите, что так и сидит и отстал!       — А ты только не говори, что пойдёшь его искать! — Ген затряс Кинро за плечи, умоляя. — Ты посмотри, что осталось от того здания! — он схватил чужой подбородок и с силой повернул его лицо в сторону.       — Я буду жить с чувством вины, если с Хромом что-то случится.       — А если ты останешься здесь, то ты вообще жить не будешь! — они, тем временем, убегали вместе, хотя Кинро тормозил, изредка бросая взгляд назад. — Извини меня за эгоизм, mon amour, но ты мне нужен сильнее всех остальных в этом мире!       Ген резко остановился на месте при виде до зубов обмундированных работников, механически выполняющих долг. В этот момент в голове словно щёлкнуло, перемкнув нейронные связи, леденящее осознание. Граждан в спешке выводили из места с возможностью взрыва. Собаки спецназначения водили носами по более не залитым никаким солнцем кирпичным дорожкам. Ген осознал себя маленьким человеком без документов, без какого-либо плана действий и гроша за душой на фоне горящего смертью Армагеддона.       «Если с Кинро что-то случится, я не смогу его защитить», — со страхом осознал Ген.       — Ген! Нас выведут отсюда! — облегчённо вздохнул Кинро.       — Видимо, из парка поступил сигнал о… — он монотонно перевёл взгляд на мужчину. — А ты знал, что «сапёр» — это французское слово? От «sapeur» — вести сапы, подкапываться.       — Что?.. А, да? Не знал, спасибо.       Это была жизнь, в которой Ген понял, что они с Кинро потеряют то, что для них обоих стало домом.

***

      Художник, будто бы его холодной водой окатили, резко отошёл от холста, ладонями вцепившись в волосы. Виски насквозь пробила острая мигрень. Кинро стрельнул слепыми глазами в сторону источника назойливого звука.       — Я не могу сосредоточиться при таком шуме! — он сердито поджал губы, надеясь, что эта капающая на мозги сверлящая херовина рано или поздно прекратится.       Он не видел своего рисунка — просто чувствовал и запоминал процесс. По этой причине художник порой вынужден был рисовать сутками без сна и пищи напролёт нон-стоп — он боялся, что забудет то, что рисовал ранее. Забудет, какие цвета, если рисовал красками, он использовал.       Сердце противно закололо.       Мне кажется, я нарисовал какое-то дерьмо.       Кинро сорвал бумагу с высокого мольберта. Закрепил новый лист. Ровно задышал в попытках настроиться на нужный лад.       Я должен сосредоточиться на внутренних ощущениях, так как все эти жизни, эта история — в моей голове.       Мои глаза не видят. Я всегда концентрировал внимание на своих слуховых ощущениях, на осязании. И я не могу творить, когда единственному, что я имею, мешают существовать. Это сбивает поток мыслей. И путает и без того с трудом вычерпываемые из дрянной черепной коробки воспоминания.       Хобби и по совместительству работа, что когда-то доставляли удовольствие, превратились в каторгу. Кинро банально раздражали окружающие факторы. И даже Гинро, что время от времени приносил брату поесть в его темнейшую катакомбу под чердаком, заставлял волосинки на теле неприятно вставать дыбом. Он каждый раз оставался на сильном полувдохе, вовремя останавливался, дабы ненароком не задеть криком невиновного. Кинро не видел, однако чувствовал, как Гинро в такие моменты, исподлобья с жалостью смотря, чуть обиженно крутил пальцем у виска.       — Я закончу картину, — сказал он вслух, и низкий голос разошелся эхом по полупустым стенам.       Если бы не мать, что заботливо обставила комнату, она бы так и осталась пугающе голой, ведь всё упиралось в «Я слепой, ничего страшного, мне и так сойдёт». Он почему-то чувствовал странную вину за то, что родился таким, хоть и прекрасно понимал, что никак от сверстников никогда не отставал, был очень даже наравне. Но внутренних чувств не отменить, верно? Казалось, что он так разочаровывает этим семью и так расстраивает маму, пусть и, опять же, контактирует с другими людьми и в принципе живёт без каких-либо различий с остальными. И, как ни странно, с возрастом то чувство только усугублялось.       Он, как бы странно это ни звучало, не жалел себя — нет. Просто чувствовал злость и жгучую несправедливость. Особенно, в такие моменты неудач. Разве что маму жалел — слишком грустно она вздыхала, если у него что-то не получалось.       Если бы я ещё и ныл, ей пришлось бы совсем тяжко.       Я сильный. Ну… Не слабее других. Как все, если точнее. И способности мои на том же уровне.       — Вот только эти чёртовы отвлекающие звуки, — Кинро прикрикнул (чуть смущённо) в окно в просьбе хотя бы на полчаса прекратить свою бурную строительскую деятельность.       Машинам перестать гудеть я, к сожалению, приказать не могу.       И Кинро попытался прикрыть усталые веки, вновь собирая себя по крупицам. Своей рукой он приоткрыл верхний ящик прикроватной тумбочки и принялся в ней нашаривать второй беруши — купил их на случай уличных футбольных матчей Гинро под окном.       Сосредоточусь только на том, что хранится в моей памяти. И покоится в моей душе. Достаточно поэтично?

1. 2. 3.

             Тишина.       И только сердце стучало в ушах, и только кровь шумела приливами моря.       Кинро коснулся измаранными руками чистого холста. Провёл по нему ладонями, позволив воспоминаниям, что до этого наслаивались в одно целое как на паршивой киноплёнке, рассоединиться.       Кинро начало казаться, что он по-настоящему видит.       Первая попытка нарисовать крайнюю жизнь пошла на дно мусорного ведра. Настала вторая, в которой художник слеп с рождения, насильно глух с этого часа и вдохновлён на долгие годы вперёд.

***

      — Ну как, нашёл что-то съестное? — спросил Ген, вальяжно запахивая края изношенной баллонистой жилетки.       — Нет. Я до сих пор плох в этом, — Кинро поёжился от холода и отодвинул ногой коробку подальше от себя.       Бывший фокусник надел на возлюбленного тонкую шапку, потянув её края вниз, чтобы закрыло уши. Кинро зябло чихнул несколько раз. Осень в этом году оказалась холодна.       — Много мелочи на этот раз?       — Не особо.       Ген, как у них и завелось по традиции, полез вниз головой в мусорный бак, заставив лежавшие в нём консервные банки с характерным звуком всколыхнуться.       — Не порежься там! Осторожнее! — вытянул шею в беспокойстве Кинро.       — Агаа!       Ген — донельзя радостный — высунулся оттуда с каким-то кусочком мятой бумаги в руках. Довольный он перевалился через край бака и, высоко поднимая ноги, перебрался в контейнер. Кинро всегда наблюдал за этим процессом с крайним любопытством. Проворный юный парень имел талант к поискам — абсолютно любым: тёплый ночлег на первое время, неплохое чтиво, что иногда выбрасывали совсем не бережливые люди или же деликатес. Пока что у Кинро так называть неоткрытую банку с говяжьим паштетом язык не поворачивался.       — Что-то нашёл? — спросил он в конце концов.       — Не сказал бы, — Ген закашлялся, — однако, кто-то выкинул страницу из газеты с вакансиями на работу. Ты же вроде не теряешь надежды! На, почитай! — он, воодушевлённо поставив подбородок на край высокого контейнера, передал кусочек бумаги Кинро. — Может, в этот раз что-нибудь…       — Нет.       — Н-но почему?!       — Это страшное десятилетие, Ген. Я терял дом и работу столько раз, и… ты всё ещё думаешь, что я имею ненулевой уровень удачи?       — Кинро… я всегда буду в тебя верить, ты же знаешь.       В такие моменты из горла не лезло ни слова. Кинро поправил сползающие с носа очки с линзами, по которым пошла трещина, и просто присел на расстеленную на земле рубашку. Из горы городского мусора вновь высунулась тёмная, чуть с проседью, макушка его бывшего бронзового фокусника.       — Эй, Кинро!       — Что?       Ген со звоном перекинул красную жестяную баночку от колы в специальный бак. И как-то странно, как раньше, когда всё было хорошо, по-солнечному улыбнулся.       Да, по-солнечному. В это хмурое время. Вот так.       — А подай-ка мне руку.       — Что? Зачем?       — Да просто подай! Не откушу! — засмеялся тот.       Кинро послушно протянул дрожащие от прохлады ладони парню. Зубы зашлись в мелком клацании. Глаза сами опустились на эти неухоженные пальцы, под ногтями которых собралась земля после порции ежедневного непосильного физического труда. Усталость усталостью, а кушать, как говорится (честно, не украв, не согрешив), всегда хочется.       Ген, покашливая, и вовсе всей тушей вывалился из контейнера на землю. Кинро покачал головой, прося быть осторожнее. Опять же.       Ксено не был в своё время осторожен. Не хочу, чтобы и он.       Взгляд пасмурных глаз перед тем, как сделать это. Слепой Кинро уж чётко «помнит» этот момент.       — Колечко от банки от колы? Ты серьёзно?       На безымянном пальце правой руки красовалось под стать пальцу расширенное металлическое кольцо. Кинро, растерянными глазами блуждая по их с Геном укромной территории, до кончиков ушей покраснел.       — Выйдешь за меня? — Ген окончательно убил эту атмосферу, улыбнувшись во все зубы кроме одного — выбили во время одной из потасовок с его когда-то сородичами по бичеванию.       Почти как у Хрома. Ровно посередине пусто…       Кинро улыбался слишком грустно для человека, которому делали предложение. Но момент — он был чуть ли не волшебнее, чем та ярмарка много лет назад. Ген, волнуясь, стоял на одном колене, ожидая ответа.       — Согласен, — Кинро и подумать не мог, когда продавал яблоки в карамели, что будет рад такому обручальному кольцу.       — Аааа! C'est super! Ща мне такое же найдём!       — Ох… Ген, нет.       — Ген, да!

«Белый — такого цвета было лицо, когда…»

      Слепой Кинро, не выдержав, обнял мольберт двумя руками. Беруши блокировали посторонние звуки, и собственный надорванный голос, эти высокие всхлипывания казались художнику особенно уродливыми. Всё рвалось из души наружу — на холст, разбрызгиваясь по стенам.       Он обнял и себя двумя руками, содрогаясь, в голове воссоздавая рисунок.       Абсолютная темень. Абсолютная тишина, которой он сам себя наградил работы ради. Спустя время он найдёт себя в маленьком домике, что находится вдали ото всех. Отсутствие каких либо факторов — даже сенсорно связанных — помогало ему рыться в ужасном грузе прошлого.

«Белый как мел — такого цвета было лицо Гена, когда он пасмурными, замершими навсегда глазами смотрел на свой палец с жестяным колечком от колы у его основания».