Единственная глупость

Мягкий свет лампы скользил по темным шторам, за окном лениво тянулась ночь. Кровать была растрёпана — одеяло сбилось к ногам, простыни смяты, будто они давно уже не спали, а просто лежали, разговаривая. Иван устроился у Фёдора на груди, коленями по бокам его талии. Ладони упирались в матрас, а светлые волосы спадали вниз, щекоча щёку хозяина. Он выглядел довольным. — Знаете… — лениво протянул Иван, рисуя пальцем узор на вороте рубашки Фёдора. — А Сигма хорошо смотрится с Николаем. Фёдор едва заметно скривился. — Коля? — в голосе скользнула холодная насмешка. — Глупец. Ему бы подошёл кто-то вроде Дадзая? Более умный. Сигме нужен кто-то, кто сможет управлять его детской глупостью. Иван приподнял бровь, наклоняясь чуть ближе. Их лица оказались почти на одном уровне. — Дадзай? — тихо спросил он. — Он вам интереснее? Фёдор посмотрел на него снизу вверх. Взгляд был спокойный, но в глубине пряталась тень раздражения. — Для меня Осаму — клоун, — сухо ответил он. — Забавный, но пустой. Даже раздражает иногда. Так и хочеться кинуть в него что-то. Иван замолчал, будто переваривал ответ. Потом его губы изогнулись в мягкой улыбке. — Тогда… — он склонился ещё ближе, его волосы коснулись щёк Фёдора. — Пойдёте со мной есть сладости? Вместе. Фёдор чуть прищурился. — За поцелуй — пойду. Иван фыркнул, но не отстранился. Он медлил секунду, словно решая, кто здесь выигрывает, а потом наклонился и коснулся губ Фёдора. Поцелуй вышел мягким, тёплым — без спешки, слегка простонал. Фёдор положил ладонь ему на спину, удерживая ближе. — Значит, сладости, — тихо произнёс он, когда они отстранились. Иван усмехнулся. — Значит, сладости. Они всё-таки заказали сладости. Иван сидел рядом, поджав под себя ноги, и внимательно выбирал: с тёмным шоколадом, с вишней, с тонкой глазурью, которая трескается под ложкой. Коробка оказалась на кровати между ними. Запах ванили и какао смешался с тёплым воздухом комнаты. — Это вам, — Иван придвинул к Фёдору пирожное, аккуратно подцепил ложкой кусочек и, чуть наклонив голову, поднёс к его губам. Фёдор посмотрел на него с лёгкой насмешкой. — Ты серьёзно собираешься меня кормить? — Да, хозяин, — спокойно ответил Гончаров, но в глазах блеснуло упрямство. — Иначе не поделюсь. Фёдор всё же открыл рот. Ложка коснулась губ. Шоколад растаял, и Иван задержал взгляд на его лице, будто это было важнее вкуса. — Сладко, — тихо произнёс Фёдор. — Не слаще вас, — выдохнул Иван, прежде чем успел подумать. Повисла короткая пауза. Фёдор перехватил его запястье — не грубо, но крепко. — Осторожнее с такими словами, — сказал он мягче, чем обычно. — Я могу привыкнуть. Иван чуть покраснел, но не отвёл взгляда. — Я и хочу, чтобы вы привыкли. Он подался ближе, почти касаясь коленом его бедра. — Я люблю вас, — добавил тише. — Даже когда вы называете всех глупцами. Фёдор смотрел на него долго, изучающе. Потом поднял руку и коснулся светлых волос. — Ты — единственная глупость, которую я допускаю в своей жизни, — произнёс Достоевский. — И единственная, без которой не хочу обходиться. Иван улыбнулся. — Значит… тоже любите? Фёдор притянул его за ворот рубашки, заставляя наклониться ближе. — Люблю, — сказал он почти шёпотом. — И это единственная слабость, которую я тебе позволяю видеть. Иван снова поднёс ложку к его губам. — Тогда ешьте, хозяин. Я хочу, чтобы вы были довольны. И в этот раз Фёдор позволил кормить себя без возражений, не отрывая взгляда от его лица. — Займемся сексом? —Да. разумеется, хозяин. — Я счастлив, Ванечка.