Две мои совести

Водитель вставляет ключи в замок зажигания Волги, и Валерию хочется плакать. Распахнуть рывком пассажирскую дверь — отполированную, но ржавеющую под слоем фальшивого лоска, подобно многим вещам в этой стране — бежать прочь, подальше от охраны, от чиновничьего лизоблюдства, от лжи и притворства, от надуманных идеалов. От пропитанного насквозь радиацией Чернобыля. Бежать навстречу Борису и Ульяне, в безопасную гавань объятий. Искренних, успокаивающих слов, навстречу пониманию и уверенности. Навстречу Ульяне и Борису, которые сейчас стоят в тени берёз, словно готовые в любой момент сорваться с места, чтобы встретиться на середине — посреди этого бессмысленного, ужасного фарса, в который затащило их государство, на пепелище трагедии, что уже не исправить — но они стоят на месте, не в силах ничего изменить, потому что с выбранного пути не свернуть. И Валерий держится. Вглядывается в их обеспокоенные, почти печальные лица, и с силой сглатывает, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Гонит прочь мысли о том, что это, может, последний раз, когда он видит их так близко — пока ещё свежо в памяти это чувство, что есть кто-то рядом, кто-то надёжный и сильный — потому что Чарков и те, кому он подчиняется, обеспечат ему обещанный ад во всей красе — если только ад облучения не настигнет его первым. Его или Бориса. Хомюк тоже была в заражённой зоне, но не так долго и не так близко к эпицентру. Он держится ради них двоих. Коварный вопрос — если бы имелась возможность повернуть время вспять, изменить решение — поступил ли он точно также — остаётся без ответа, но не потому, что ответ — «Нет, не поступил бы», как раз наоборот — просто в это самое мгновенье он думать не может ни о чём и ни о ком другом. Непостижимо, как сильно отличаются образы: тех людей, что видит общественность, и тех, что открылись ему, нежданно ворвались в его жизнь и в это трагичное время укрепились в ней, оплели мировоззрение, как нежно-розовые вьюнки обвивают изгороди покинутой людьми Припяти. Он знал, что Ульяна права, знал ещё до той минуты на лестничной клетке, когда они втроём обсуждали предстоящую конференцию в Вене. Она очень смелая, готова пойти на что угодно ради справедливости и мира, вплоть до самопожертвования. И Легасов в какой-то момент поймал себя на мысли, что его это вовсе не удивляет — хотя, пожалуй, должно, но Хомюк просто не может иначе, она тверда в своих намерениях, как гранитная скала, и напориста, как разбивающиеся о берег волны. Она подталкивала его к этому решению, как море гонит пену на сушу — и пусть в итоге он и налетел на скалы, чудом выжил и оказался выброшен на необитаемый остров, где не найти ни свободы, ни дружеского плеча — и всё же Валерий чувствует, что так и должно было случиться, таков правильный порядок вещей, если вообще может быть что-то правильное во всём том, что случилось на этой чёртовой атомной станции. И всё же последний шаг в бездну он делает благодаря Борису — нет, не так — он делает шаг ради него. В тот момент, когда зампред Щербина захлёбывается кашлем, не самым учтивым образом прерывая речь своего коллеги и товарища — боже, это слово, кажется, у них обоих в печёнках, но это далеко не самая существенная проблема — на суде, и быстрым шагом покидает зал, не в силах сдержать слабость, Валерий уже знает, что будет дальше. Ярко-красные капли на чисто-белом, идеально выглаженном платке и безликая комната в этом больше никому не нужном здании, где на его судьбе выжгут клеймо изменника великой могучей державы. И делает шаг в пропасть — ради правды и мира, ради безопасности будущих поколений, своих детей. В память о тех, кто отдал свою жизнь, чтобы спасти человечество от последствий чудовищной катастрофы, и заочно — в память о тех, кому осталось недолго. Ради Бориса — нет, не так — во имя Бориса, который тоже был там. Который сделал всё, что было в его силах — а значит, Валерий должен сделать всё от него зависящее тоже. Он отказывается платить цену лжи, и чистосердечность этого стремления не может подвергаться сомнению — каждый, кто знает его достаточно близко, способен подтвердить, что Валерий Легасов не умеет скрывать истину и не может пойти наперекор своей совести. Но есть и другая часть правды, разглядеть которую способны очень и очень немногие. Когда Щербина душит кашель, сдержанно прикусывая сжатый до белеющих костяшек кулак, в груди у учёного — с левой стороны, там, где сердце — что-то судорожно сжимается, заставляя всё его существо трепетать от прилива нежности и мучительной потребности разделить эту боль — и может даже забыть хоть на миг, что на двоих её слишком много. Он не питает иллюзий относительно того, насколько сократила срок его жизни радиация и сколь сильно отравила она ему последние — в лучшем случае — годы, но несмотря на неутешительный, мрачный прогноз грядущего, рядом с Борей ему хочется жить. Он знает, что это взаимно. Он знает, что этому уже никогда не бывать. Валерий очень хочет заплакать, потому что только это он может себе позволить, но на самом деле он хочет оказаться рядом с двумя своими друзьями. Увидеть ободряющую улыбку Ульяны, её живые, умные глаза, в которых без слов можно прочесть: «Ты всё сделал правильно. Мы вместе». Уткнуться в тёплую шею Бориса, позволяя ему ерошить волосы, как тот уже делал однажды, слушать биение его сердца и чувствовать размеренное дыхание, ощущать прикосновения обветренных губ на виске. Но он держится из последних сил, провожая взглядом стоящие неподвижно фигуры, пока автомобиль увозит его прочь. Это длится совсем недолго, несколько секунд, не больше, но кому, как не ему, знать, какое значение могут иметь всего две-три секунды. Валерий Легасов не подвёл свою совесть — просто не мог подвести. И не последнюю роль в этом сыграло то, что за его плечами — поддержка сразу двоих людей, разделяющих это бремя.