быть вашим

постигая такое, что не хочется жить,

наблюдает за нами небес синева.

— егор летов

чуть ли не на пороге кулета встретил начальник, держащий в одной руке какие-то бумаги, а в другой — дорогущую сигарету: — дело есть, конфеты положи и возвращайся, — у круппера смеялись глаза. и что смешного можно прочитать пятничным утром? анекдот в цветном кружочке, что-нибудь из блока знакомств, название блюда на странице рецептов? «добрые цыплятки». бумаги в руках круппера точно не были газетой, это либо вырванный из блокнота листок, либо письмо. неужели его успели доставить, пока кулет ходил за конфетами? и какое такое важное дело, которое отлагательств не требует? кулет нырнул во тьму коридора за спиной круппера, повернул налево и аккуратно приоткрыл дверь кабинета. хотел просто положить конфеты и не оглядываться по сторонам, но зацепился взглядом за люстру и пополз дальше. каждый раз, погляди он хотя бы одним глазком, на душе становилось гадко. комната была богатой: деревянная мебель, кожаный диван и резные шкафы, уставленные вазами из сукхавати. на столе стопкой лежали документы, стояла черная пепельница и начатая кружка чая. кулет положил рядом конфеты и, боязливо оглянувшись на дворной проём, отпил из кружки. приятно было ощущать себя начальником чего-то: людей, положения, целого мира, — и пускай только внутри этой комнаты. кулет горделиво осмотрелся, однако садиться на кожаный стул побоялся. но даже сейчас, представив, что все эти богатства принадлежат ему, он не почувствовал ничего, что хотя бы отдалённо напоминало счастье. да, круппер любил жить красиво, но кулет поморщился на это великолепие, восхищающее не сущностью, а только формой. для чего всё это одному человеку? однажды круппер потонет в вещах, задавленный материальным, за кожей и глянцем перестанет быть виден человек со всеми его надеждами, и останется только имущество. но ведь никто ничем не владеет, и когда круппер умрёт, всё останется здесь! кулет ужаснулся этой мысли. всё останется здесь: мебель, одежда, зубная щётка. в конце концов, тело. за него переживаешь меньше всего: разложится, а потом истлеет, ничего страшного, оно ведь никому не нужно, просто мясо и кости, расколются, впитаются в землю, и эту пыль поглотят корни растений, и глаза окажутся на листьях, и руки — в ветвях, и сердце — в самой середине, закапает по трубочкам, множа годичные кольца. много тебе нужно? вечности! вечности. кулет хлопнул дверью. имущество временно, нужда в нём отпадёт со смертью тела. а люди с этим сосудом носятся, как ужаленные, и деньги зарабатывают, чтобы тело своё содержать и дух, в него вмещённый. — чего ты возишься, давай быстрее, — круппер нашёл кулета, стеклянными взглядом смотрящего в стену, — ку-ку, приём, глазки еще не продрал? он выволок его на свет и, еще раз то ли с недоумением, то ли со злорадством вчитавшись в бумаги, сказал: — вазы для садовых цветов. есть несколько схем и размеры горшков… — кулет устало закатал рукава и отошёл подровнять кувшины на прилавке. круппер всё равно продолжит говорить. ему без разницы, слушает кулет или нет. круппер своё скажет, а ты дальше долбись, как душа желает. — и много этих ваз? — много. — и сложные они? — сложные, не сложные, как решите. она пишет, чтобы вы сами всё придумали, а мне запрещает наседать. якобы нежные вы души да с золотыми руками, — кулет выровнял кувшины, осмотрел красивый рядок и, словно очнувшись, обернулся. — кто «она»? — какой же тугодум, сил с тобой нет, — взвился круппер и сунул кулету бумаги, — давай читай и приступай к работе, солнце уже высоко. он ускользнул вглубь мастерской, снова послышались разговоры и приветствия, остальные мастера начинали приходить. «солнце уже высоко»… кулет глянул в окно: на дороге клоками лежал туман, еле-еле пронизываемый нитками солнечных лучей. часы показывали десять минут девятого, а утренний смог так и не рассеялся. кулет лениво поморгал, словно в попытке замутнить реальность. так неохота было начинать новый день, пускай даже последний перед долгожданными выходными. самая тёмная пора всегда перед рассветом, и эту пятницу надо было просто пережить. но кулет говорил себе так каждую неделю: пережить понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу. каждый раз слово «пережить» превращалось в мантру, которую кулет повторял, когда появлялось желание бросить всё и уйти жить под мост к местным бродягам. а тут ещё это письмо с тонной работы. кулет натурально возненавидел эту бумажку, которую прислали в последний момент. да чтобы вы там провалились со своей уродской оранжереей! или что там у вас? парад ваз, показ модных форм и новых расцветок? да благослови вас богиня, чтобы было вам холодно и голодно до конца дней ваших! кулет шёпотом сматерился, но всё-таки поднял бумаги перед собой, чтобы пролить солнечный свет на пятничное проклятье… дворцовая печать? вместе с письмом оказался вскрытый конверт, в самой середине которого покоилась треснувшая от неаккуратных рук сургучная печать с изящной буквой «а». у кулета остановилось сердце.

***

— да кто же вас придумал такие длинные? — амбрелла по второму кругу обматывала шнурки вокруг ноги. она уже минут двадцать пыхтела над одеждой, весь сегодняшний день будет проведён в городе, и негоже, чтобы богиню узнавали на улицах по длинным платьям, пускай лучше примут за солдатку или госслужащую. амбрелла делила шкаф на две части: одежда для дворца и одежда для города, — и никогда не позволяла себе менять их местами. она так усердно убеждала всех в том, что не выходит на улицу в привычном воплощении и может принимать любые обличия: и ребенка, и старика, и животного, — что ей поверили и перестали пытаться найти её среди прохожих. она сказала, что в хрустале есть как минимум две девушки, очень похожие на её излюбленную земную форму, но тревожить их глупыми вопросами просто непозволительно. конечно, были случаи, когда на неё странно смотрели и даже подходили, чтобы поговорить. обычно это делали дети, для которых сходство с красивой девушкой в маске было налицо. амбрелла любезно говорила, что её часто путают с богиней, и всегда называлась га́рдой, чтобы для всех быть одной и той же несчастной гардой, в которой видят другого человека. амбрелла затянула пояс на брюках и повертелась перед зеркалом, постучала каблуком высоких ботинок и выпустила волосы из ворота водолазки. она была свободна. с тех пор, как алебард уехал, отпала необходимость волноваться из-за того, что он волнуется: где она, что она ела, как она спала. теперь это была не его забота, и от сердца отлегло, пускай отдыхает. он это заслужил. теперь амбрелла могла сбегать из замка рано утром без страха быть пойманной в коридорах. не то чтобы она сильно боялась, но всегда считала себя обязанной объяснять каждый шаг. её же вроде как должны охранять, но охрана уже давно не нужна на таком серьёзном уровне. разумеется, всегда можно сказать, что правительница здесь только одна, а власть и права её безграничны, но амбрелла чувствовала себя неудобно, выражая малейшее несогласие. какая из неё правительница, в самом деле? один смех! даже когда алебард просто называл её госпожой, она чувствовала, как внутренние шестерёнки находят друг на друга и противно скрипят. и ладно бы это было строгое и твёрдое (как раньше) «госпожа», но в последние несколько месяцев это слово стало в разы нежней и ласковей. теперь оно перестало быть формальностью, которую можно отчеканить и забыть, алебард вкладывал что-то в это слово, и амбрелла не могла этого не заметить, но упорно делала вид, что она слепая и глухая, потому что это не укладывалось в голове. как только алебард уехал, она отложила эти странные чувства в дальний ящик и надеялась больше о них не вспоминать. и будь они прокляты, если однажды, разбирая всякий мусор, амбрелла наткнётся на них. за окном щебетали птицы и разогревался рассвет, где-то внизу уже звенели деревянные ложки. амбрелла провела по лицу, образовав маскарадную маску, украшенную резьбой, и выглянула в окно: на дворе служанки носили разные корзинки и коробки, готовились накрывать на стол, но делали это тихо, чтобы не разбудить её величество. амбрелла перебрала несколько бумаг на столе, вытащила одну и сунула в куртку, потом щёлкнула пальцами, сняв прозрачную завесу, которая блокировала проход звука из комнаты в коридор, и прислушалась. бувиге́ра, похоже, за дверью не было, обычно он ходил туда-сюда или стучал древком копья об пол, но сейчас в коридоре стояла тишина. иногда он мог отлучиться и оставить магическую печать (что, видимо, сейчас и произошло). идеальный момент, чтобы улизнуть из покоев и сбежать в город. амбрелла дёрнула дверь, убедившись, что она заперта, и взмахнула рукой, светящийся оранжевый круг переместился на внутреннюю сторону двери и стал медленно вращаться. амбрелла ощутила энергетическую волну, идущую от печати, потому что она обрушилась на грудь, словно ураган, и обожгла шею. в этом кружочке концентрировалась уйма силы, что делало слишком энергозатратным ежедневное наложение на двери, именно поэтому печать чередовалась с живым человеком. у бувигера ушла куча времени, чтобы овладеть способностью опечатывать при помощи копья. амбрелла приложила два пальца к середине круга, и печать с хрустом рассыпалась, освобождая дорогу. снаружи было пусто, по лицу прошёлся сквозняк, видимо, где-то настежь открыли окна. гобелены с лунами и звездами еле заметно колыхались между настенными коврами. длинный коридор по обе стороны темнел прогалами-поворотами. шагов амбрелла не слышала, поэтому времени решила не терять, быстренько запечатала комнату и юркнула в сторону крыла, уводящего к чёрному выходу. — ай! — и тут же столкнулась с кем-то. — ваше величество? — она потёрла лоб и подняла глаза, — простите, пожалуйста. бувиге́р стоял прямо перед ней, виновато сжимая копьё и чуть наклонившись, чтобы лучше разглядеть, какая эмоция сейчас на лице её величества. наряду с болью амбрелла ощутила, как чья-то рука мягко гладит её по лбу, словно отыскивая место удара. — вам сильно больно? — немного… больно было, но амбрелла побоялась упрекнуть, даже косвенно пожаловаться на неосторожность бувигера. — еще раз простите, — скомканно сказал он, потупя глаза, — могу испечь вам пирог в качестве извинения. — я бы не отказалась, — в шутку сказала амбрелла и почувствовала, как от сердца начало отлегать. — вы уходите куда-то? — вдруг спросил бувигер, голос у него был низкий и спокойный, как мурлыканье большого кота, — так рано? амбрелла кивнула и даже попыталась что-то объяснить, но живот вдруг свело и закололо. она боялась своего стража: его доспехов, широких плеч, темно-лиловых, почти чёрных волос до плеч и больших лапищ, сжимающих разветвлённое копьё. от бувигера шёл характерный мужской запах, лизавший щёки, и, почуяв этот запах однажды, амбрелла ни с чем бы его не спутала. и этот запах всегда вызывал у неё смешанные чувства: нечто между ощущением абсолютной защищённости и безотчётным страхом. однажды она попробовала поднять копьё, которое бувигер носил, словно зубочистку, и еле смогла оторвать его от пола. эта потаённая сила, очерченная рамками тела, не на шутку пугала, и для амбреллы было очевидно, что, пожелай бувигер ей навредить, то он без труда сделал бы это. переломил бы пополам, как сухую тростинку, и выбросил в озеро. плавать на поверхности. — вы так побледнели. всё хорошо? он снова коснулся ладонью лба амбреллы, проверяя, нет ли у неё температуры. страж выглядел уставшим, сонные глаза медленно моргали, и под ними темнели синяки. взгляд мутнел и словно бы стекал куда-то, так медленно, как стекает мёд по стенкам банки. амбрелла почувствовала лёгкий запах кофе и, не выдержав, сказала: — я в порядке… ты можешь идти отдыхать. — не могу, часы еще не пробили. это против правил. бувигер обязан был придерживаться расписания, охраняя дверь в определённые часы. можно было отлучаться, оставив печать, но только на несколько минут, а сходить с поста более чем на полчаса категорически запрещалось. было только пять. бувигер стоял здесь чуть ли не всю ночь и собачился с вечно пьяным сюрко́том, комната которого находилась в соседнем коридоре, но бывший телеграфист не видел никакой проблемы в том, чтобы посреди ночи завалиться в замок и начать горланить песни. бувигер его приструнивал, за шкирку тащил в комнату и стоял у двери до тех пор, пока возмущения не стихнут и не послышится рваный храп. каждый раз, когда уставший бувигер попадался амбрелле на глаза, она ощущала непомерный груз вины, камнем оседавший на плечи. иногда страж на несколько минут засыпал посреди ночи, удрученный гудящей тишиной, и его храп сотрясал дворцовые коридоры. и в полной тишине амбрелла просыпалась. со шрамом на сердце. с виной на запястьях. да кто она такая, чтобы человек ночь не спал, охраняя её покои? всего лишь трусливая девчонка, основавшая огромную страну. всего лишь богиня, к образу которой тянутся сотни рук, и руки бувигера среди них. сторожить — это просто его работа? или это его сердце и сущность? он брызжет любовью! он же сам поступил на должность! он хотел служить богине, не жалея ни времени, ни сил… и даже сейчас: «часы еще не пробили». неверным наплевать на правила, они могут только себя любимых жалеть, а на других энергии просто не остаётся. амбрелла не хотела, чтобы страдали те, кто душу за неё клал. — наложи печать. меня всё равно нет в покоях, нет смысла охранять пустой сейф. бувигер задумался, блуждая глазами по лицу амбреллы, видимо, оценивая ситуацию. выглядел он действительно неважно, поэтому скоро во взгляде скользнуло молчаливое согласие. амбрелла, ощущая себя победительницей с легкой душой, уже хотела сбежать под мысленный шумок, когда бувигер взял её маленькое запястье и невесомо коснулся его лбом. — благодарю, ваше величество, — амбрелла зарделась. каждый раз, как в первый! кто бы мог подумать, что огромный и суровый дворцовый страж может быть нежным, — как жаль, что мне нечего дать вам взамен, кроме бесконечной преданности. еще каких-то пять лет назад амбрелла и мечтать не могла, что по всему замку будет стоять охрана, и вечный страх быть убитой наконец приутихнет. а теперь ей приносят присяги и благодарят за одно только существование, когда всё успело так измениться? — я и без того довольна тобой сверх меры, — дрожа, сказала амбрелла, стараясь не комкать слова, — мне больше ничего не нужно. — алебард был прав, когда сказал, что вы всегда поступаете по совести, — заключил бувигер и выпрямился, сжимая в правой руке копьё, — спасибо за вашу искренность. и амбрелла, почуяв идеальный момент, юркнула под плечом бувигера, не поднимая глаз, и шмыгнула за поворот. — мне нужно бежать! только её и видели!

***

кулет, еще не отошедший от шока, рвано осел на стул и повертел в руках исписанный мелким почерком листочек. письмо от амбреллы. бумажка казалась ненастоящей, словно слепленной из воздуха и белой глины, она могла положить начало чему-то новому. всё это напоминало какой-то розыгрыш, но кулет случайно пробежал глазами по первым строкам и отвернулся, сминая письмо и тут же бережно выпрямляя, словно испортил важный документ. по телу прокатилась волна жара, заставившая прерывисто выдохнуть. в мастерской стало душно и влажно, словно здесь уже часа два топили баню, то и дело плеская воду на раскаленные угли. бумажка смотрела мягко, но в то же время неотрывно. призывающе прочитать. какова, в среднем, вероятность подделки? что стоит любому из писарей начиркать смехотворное письмо и подписаться амбреллой? кулет стал вспоминать, как выглядела дворцовая печать с буквой «а» на других письмах, которые он изредка видел в руках у мориона и алебарда. у людей, которые могли брать что-то лично из рук богини, чувствовать запах и слышать шелест одежды чуть ли не каждый день. а кулет мог только ходить на исповеди, где богиня была на расстоянии, а за касание до неё, казалось, бьют по рукам. печать не выделялась. всё та же каллиграфическая буковка и всё те же завитки, — но дьявол, как известно, кроется в манере говорить. и кулет кинулся читать, чтобы прославить этот день или разувериться навсегда. письмо проскочило мимо глаз, словно полицейская лошадь, пронесшаяся по мостовой и скрывшаяся за углом. и всадник со злым лицом, замершим, отлитым из бронзы, властно сжимающий рукоять меча в ножнах. и свежий запах обмундирования поутру. всё смешалось, на письмо что-то капнуло, и буквы поплыли. кулет заморгал и забегал глазами по мастерской, провел пальцами по красным щекам и заулыбался, как дурак. «в последнее время я очень полюбила цветы и теперь хочу, чтобы каждое растение было особенным», и «некоторые из работников, а именно», и «мне интересно оригинальное виденье ваших учеников», и «никаких навязанных идей», и «высшая оплата достойного труда», и «с уважением, амбрелла». круппер всё правильно сказал… ей нужны вазы под цветочные горшки? она указала только размер и количество экземпляров от каждого работника, всего в письме их трое, но один сейчас болеет, а второй в отпуске. в соседних комнатах что-то звенело, гремело и скреблось, из открытого окна тянулись ручки детского смеха, скрип лошадиных повозок и стук копыт. и всё это вдруг показалось таким незначительным и несущественным, что кулет наконец-то смог впустить это в себя, не опасаясь потерять нечто важное. он ощутил, как никогда раньше, свою причастность к миру и место, уготованное ему. это только для него. в последние полгода кулета не покидало ощущение, словно он сбился с правильной дороги, отошел с грунтовой в чащу, чтобы проверить тропинку, но та закончилась тупиком, и найти путь назад уже не получилось. как схватить то, что ускользает? как попасть стрелой в ползущую змею? кулет прижал к себе письмо, сминая грязными пальцами, желая присвоить каждое слово и каждую буковку. неужели он наконец-то кому-то нужен? сроду никто не обращал на него внимания, никаких исключений и почестей, он всегда стоял в общей шеренге и не спешил выделяться чем-то хорошим. разве что мог подраться и постоять в тёмном углу, подготовленном специально для него. он даже в самом прекрасном сне не мог предположить, что амбрелла оценит его работы и даже попросит сделать что-нибудь, что она оградит его труды от посягательств начальника и предложит достойную оплату. сколько лет он тешился этими мечтами и сколько раз одергивал себя: «ничего не будет, никогда». а сейчас богиня коснулась его широких плеч своей светлой дланью, кулет наконец-то ей нужен! он закрыл лицо руками и согнулся, коснувшись лбом коленей. — с-спасибо, ваше светлейшество…

***

чем ближе амбрелла подходила к сердцу замка, тем чаще встречала служанок и лакеев, которые приветливо здоровались и бежали дальше: в прачечную, на лестницу, в библиотеку. здесь кипела жизнь и работа шла своим чередом, люди вращали огромную машину, питавшую замок, отдавали силу взамен на отопление, еду и воду. ради того, чтобы грелись стены замка, и алели искусные ковры на дверях. всё работало так слаженно, но в то же время так отдаленно от амбреллы, что казалось чужеродным. этому нельзя было верить, на это нельзя было положиться. все эти стражи и слуги — не больше, чем тонкие веточки, из которых даже хлипкий шалашик не построить. даже если её окружат все стражи одновременно и выставят свои щиты так, что даже колебание воздуха не проникнет внутрь, амбрелла не почувствует себя лучше. казалось, нет ничего, что заставило бы внутреннюю тревогу исчезнуть. пускай амбрелла впитала силу генератора, это буквально ничего не поменяло, она всё та же, только теперь кольцо нельзя украсть, и сюрко́т дразнит её ведьмой. мир продолжает быть тонкоствольным, и небо давит сверху, как свинец, прижимая к земле, и порой кажется, что вот-вот река, закованная в гранит, вздыбаясь, пойдет назад и накинется на замок, сожрав его в два счета. вдруг пахнуло грибным супом. в столовой было жарко, бурлили котелки, звенели ложки и половники, вдалеке стучали ножи и что-то грохотало. под потолком клубился аппетитный дым, из-за которого амбреллу и не заметили. тогда, прошептав что-то для пущей уверенности, она сняла со стены маленький микрофончик. — доброе утро. столовая тут же затихла, из-за котелков высунулись лица, и приятно удивленные визитом её величества, и ошарашенные этой неожиданностью. осталось только бурление супа и шипение овощей на сковородках, но даже помидоры и кабачки, казалось, старались быть тише, чтобы расслышать каждое слово. — я зашла, чтобы сказать, что сегодня есть не буду, поэтому готовить на меня нет нужды. также хочу напомнить, что сегодня пятница. я не смогу лично присутствовать на площади, однако буду приглядывать за вами. как продвигается подготовка? — хорошо, ваше величество, — с улыбкой отозвался один из поваров, бородатый мужчина с ножом для мяса, — всё идёт по плану. мы приготовили бо́льшую часть блюд, в ближайшее время начнём погрузку. — вы прекрасно справляетесь, — сказала амбрелла и почувствовала, как на неё смотрят десятки тёплых глаз. — спасибо, мы рады трудиться на благо зонтопии. слёзы. амбрелла сморгнула. сколько стоят слова? ей так редко удается почувствовать себя важной и нужной. той, без кого работы встанут, и стены заплесневеют. она всегда знала, что слова имеют вес, и те, кто считает иначе, не умеют ни говорить, ни слушать. иногда словом одним люди и живы. — ваше величество, держите суп, — вдруг из ниоткуда возникла служанка с металлическим термосом в руках, — мы положили побольше мяса, как вы и просили. суп? она не помнит, чтобы заказывала суп. видно, дурные сны так её подкосили, что она забыла, о чём сама просила. немного помешкав, амбрелла взяла термос, поблагодарила служанку и вышла из столовой, тщетно стараясь вспомнить, зачем ей суп с мясом.

***

как измерить силу, заключенную в копье? с помощью этой резной палочки с кучей ответвлений и минералов можно запечатать любую дверь, окно или ворота. но можно ли запечатать человеческую рану? залечить разрыв мягких тканей, остановить артериальное кровотечение? сейчас эта идея казалась бувигеру не такой бредовой, как пару дней назад, когда он чувствовал себя выспавшимся и мыслил трезво. теперь это казалось чем-то неимоверно интересным, и соблазн сходить в реанимацию вырос. притвориться шаманом и вылечить какого-нибудь дурака, который упал с лошади. ну да ладно, это всё дело десятое, сейчас нужно медленно, с чувством, с толком и с расстановкой открыть резную дверь. бувигер обязан был проверять покои её величества каждый раз, когда заканчивал смену. сегодня он нашел здесь открытое окно, оставленную на постели сорочку и сушеные травы, подвешенные на веревочках к потолку. амбрелла покупала их у торговок на рынке и обвешивала любимые комнаты: покои, библиотеку и рабочий кабинет алебарда. это было так в её стиле — покрывать замок тонким слоем сентиментальных мелочей, глядя на которые, можно сказать: «да, это её величество амбрелла, она здесь хозяйка». людей, которые так трепетно относятся к атмосфере, бувигер мог пересчитать по пальцам одной руки и потому любил это в амбрелле сверх меры. вдруг он остановился посреди комнаты и нашёл, что ему стало дурно. что-то дохнуло из пучины, и он понял, что почувствовал это уже в коридоре. энергетическое полотно этой комнаты было изодрано, и сквозь него проступало другое: чёрное, кривое, безобразное. здесь пахло бедой. не тяжелой дорогой или испытаниями, а именно несчастьем, которое из ниоткуда падает на голову и въедается в тело. воздух был тревожным, колыхался и сжимался, заставляя комнату жрать себя изнутри. пространство показалось крошечным. бувигер чуть ли не бегом проверил каждый угол, запечатал окно с дверью и пошел от комнаты прочь. появилось ощущение, словно он только что покинул криминальный район и вышел на оживленную мостовую, где одна за одной катились лошадиные повозки, кричали извозчики и бегали мальчишки. если бы он провел в этой комнате еще несколько минут, его бы гарантированно выключило. сегодня и сама амбрелла вела себя странно: мало того, что встала почти с рассветом, так еще и убежала, сваляв слова в путанный клубок. бувигеру казалось, что она чего-то боится, но он так и не смог понять, чего именно. в последнее время её величество выглядела нервной и дерганой, часто моргала и старалась как можно скорее расстаться. кажется, отъезд алебарда так на ней сказался, хотя она всегда была несколько тревожной и пугливой. бувигер к моменту неудобной встречи бодрствовал почти сутки и потому не стал разбираться, что случилось. чувствовал бы себя получше, точно остановил бы и расспросил. обычно амбрелла держала себя в руках, только глаза и ломаные движения её выдавали, но сегодня она даже в словах запуталась, ничего хорошего такие изменения не предвещают. но он подумает об этом позже, когда проспится. следующая ночь — долг печати, бувигер на несколько часов отколется от её величества и снова погрузится в себя. впрочем, у дурных мыслей нет расписания.

***

комната писарей возвышалась под потолком, как храм. с черно-белыми витражами и вмонтированными в деревянные стены шкафами, она поражала своим величием, тут вершились судьбы. все важные бумаги рождались здесь, выплевывались из-под печатных станков или выныривали из проворных рук верных своему делу людей. амбрелла ещё в коридоре почувствовала нежный аромат бумаги, он мягко плыл и трогал стены, проникал в гобелены и оставался там мельчашими частичками. потом к нему примешивался чуть более резкий запах типографии, сплетались маленькие змейки, и чем ближе амбрелла подходила к двустворчатым дверям, тем плотнее окутывал запах. она остановилась. сквозь щелочку было видно, как снуют туда-сюда работники, словно муравьи, как стучат печатные машинки и шелестят бумажки. шелест вообще не прекращался, время от времени становясь то быстрее и напряженнее, то тише и размеренней. амбрелла вошла, ей сразу поклонилось несколько впереди сидящих, остальные продолжили работать. она прошла вглубь комнаты, мельком оглядывая столы: у каждого в руках спорилось собственное дело, кто-то перебирал бухгалтерию, кто-то второпях писал обращения. в самом конце, ближе к углу стоял массивный деревянный стол, за которым сидело несколько пожилых людей, разбиравших бумаги. — доброе утро. гончарная лавка на каменоломной десять, «древкам», на имя хозяина, круппер эвклаз. письмо забрали, запечатали и подписали конверт, потом аккуратно высыпали на стол печати, которые амбрелла со стуком перебрала, их было пять. со знаком треф — для особых государственных вопросов, солнце — для бесед между правительницами, луна — важная информация, оливковая ветвь — для бумаг, не требующих срочного прочтения, изящная буква «а» — для писем, написанных лично богиней. мужчина подвинул ей конверт, и амбрелла аккуратно поставила печать с буквой на красной лужице расплавленного сургуча. — скоро их заберет почтальон. амбрелла в задумчивости вышла из комнаты писарей и отправилась дальше по коридору. теперь она снова осталась наедине с термосом и начала припоминать, зачем он ей нужен. из-за недосыпа она совсем запуталась в мыслях, начала забывать, где оставила вещи и чем хотела заняться в определённый день. перед отъездом алебарда отменили все важные мероприятия, на которых его присутствие было необходимо, поэтому свободного пространства в голове у амбреллы стало больше. алебард, алебард. в последнее время он говорил, что хочет постричься, его серебристые волосы до лопаток начали сечься и сохнуть. амбрелла вспомнила кого-то, но образ потемнел и расплылся, она попыталась собрать его, и проступил только цвет — нежно-серый... кабассе́т! вечно мрачный и угрюмый страж катакомб, у него почти такие же волосы, как у алебарда, разве что чуть светлее. эти мужчины зачастую смешивались в голове у амбреллы в одного человека, слишком уж они были похожи. и суп этот приготовили для кабассета, днем ранее он обмолвился, чтобы был бы не против такой закуски, но всё время удачное не выдавалось. амбрелла не видела никакой проблемы в том, что она, богиня и сотворительница зонтопии, носит мясной суп одному из охранников со шрамами на лбу и руках. амбрелла остановилась у прохода в катакомбы. лестница убегала вперед скачущими блоками, снизу пахнуло сыростью и волглым камнем. на стене висели факела и тускло освещали ступени. что там алебард про неё говорил? она всегда поступает по совести? что это вообще значит? можно поступать не по совести? это значит предать себя, отказавшись от убеждений, которые хранишь, и стать просто телом-инструментом, которое доставляет хозяину-сознанию комфорт и спокойствие. можно солгать ртом, но солгать сердцем не выйдет, потому что невозможно спрятаться от себя. истина известна заранее, нравится она амбрелле или нет, нельзя обвести вокруг пальца того, кто уже знает правду. да, алебард правильно думает. его госпожа всегда поступает по совести, потому что иначе не умеет. но почему-то сейчас, когда алебарду нельзя ни написать, ни позвонить, эти мысли роятся особенно громко и натужно. сказал он это со злобой или с восхищением? снизу что-то грохотнуло, и амбрелла, вскрикнув, прижалась к стене, хватаясь за перила. что вообще может издавать такой звук? упавшее оружие, закрытая сквозняком дверь? в горле сдавленным криком застряли «а» и «б», но мольба испуганного котёнка так и осталась тишиной. неосознанное желание позвать кого-нибудь посильнее, чтобы он сходил и проверил, что там гремит. но никому не интересно потакать страхам трусливой девчонки. она просто не хочет, чтобы людям вокруг было плохо! жизнь — штука сложная, и еще трудностей наваливать — дело гадкое и неблагодарное, а от амбреллы одни проблемы: госпожа хочет то, госпожа хочет это, у госпожи болит за грудиной, у госпожи бессонница, госпожа нервничает по пустякам. госпоже надо душу подлатать, да нечем. алебарда нет чуть больше недели, а чувство такое — будто уже полгода. исчезли куда-то строгие наказы, то и дело звучащие со двора, быстрые шаги в коридорах, ритмичный стук в дверь и регулярная работа, в которую амбреллу втягивал первый министр. сегодня фехтование, завтра поездки на лошадях, послезавтра разберемся с той скандальной ситуацией в больнице пригорода. амбрелла так привыкла к «доброе утро, госпожа» и «спокойной ночи, госпожа», что чувствовала себя пустой без этих слов. пустой без алебарда. а ему наверняка нет до неё дела. кто не будет рад избавиться от девушки, которая в тайне боится всего подряд и переживает по всякой подвернувшейся под руку причине? человек мягкого характера и хрупкого разума, такому ли быть у руля? алебард бы на эту роль подошёл лучше, взял бы штурвал в свои руки и повёл корабль к светлому будущему. к будущему без нищеты и голода, к процветающим аллеям, к идеальным городам и счастливым людям, которые больше не нуждаются в пустом боге, который даже лицо своё открыть не может. было бы куда проще перекачать энергию в какой-нибудь предмет, отдать его алебарду, а самой сгинуть в тину, чтобы ни слуху, ни духу. а народу сказать, что богиня решила больше не принимать обличие человека и теперь наблюдает с небес. и тогда люди оставят попытки найти амбреллу среди домов, и совсем скоро она превратится в миф. алебард её создал, алебард её разрушит, ему ничего не стоит заявить во всеуслышание, что великая богиня — просто сказка, а её роль играла подставная девушка. ему ничего не стоит разрушить амбреллу, бросив камень в стеклянную форму её равновесия, и она рассыплется в сверкающие камушки. уничтожить, чтобы не тратить время, силы и деньги. чтобы больше не случалось так, что человек покончил с собой после исповеди. до конца лестницы оставалась одна ступенька. на каменном выступе стояли керосиновые лампы, без которых здесь не видно ни зги. пламя медленно колыхалось горячим языком. амбрелла остановилась. хватило двух секунд, чтобы зарыдать.