In memoriam

Северус Снейп любил зеленый цвет. Салатовый, фисташковый, травяной, но больше всего — ярко-изумрудный. Цвета Слизерина казались ему лучшими — в гостиной змеиного факультета он не чувствовал себя как дома, но, по крайней мере, мог расслабиться. Зеленая отделка умиротворяла. И в то же время причиняла боль. Заставляла память всколыхнуться и подбросить пару картин, всегда диаметрально противоположных: оживляющих и уничтожающих. Всё, чего он хотел — чтобы зеленые глаза еще хоть раз посмотрели прямо на него… но они уже никогда ни на кого не посмотрят. А впрочем, в конце он всё же увидел так похожие на них глаза, такие же зеленые, яркие, искристые — добрые. Вот только это всё же были не они. Но какая разница, не правда ли? Уходя в мир грез и вечной памяти, мир вечного забвения, он брал с собой то единственное, что хотел забрать, и судьба показала ему почти то, что он так желал увидеть. Но это были не ее глаза… Впрочем, в глазах сына можно увидеть взгляд матери, если очень этого захотеть. И если сын позволит. А он позволил. Ведь Гарри Поттер умел прощать, и это отчего-то стало совсем не неожиданным открытием для человека, который всегда его оберегал. Северус Снейп смотрел в изумрудные глаза, и они смотрели на него в ответ без ненависти, хотя пока еще не знали правду. Да он и не хотел. Не хотел, чтобы узнали. Но выхода не было — он обязан был отправить обладателя этих глаз на верную смерть. Как иронично: спасать мальчишку в течение семи лет, а затем вот так просто показать ему, что он должен умереть… Можно было бы утешить себя тем, что после его смерти у Поттера останется выбор, он сможет не ходить к Темному Лорду и выжить, но… Северус знал, что Гарри похож не только на отца. От Лили в нем были не только глаза, и именно поэтому было так больно открывать ему главную тайну. И вместе с тем почему-то хотелось ее открыть. Не ту часть, в которой Дамблдор признает, что выращивал мальчишку как свинью на убой, а ту, о которой никто не знал — светлое пятно в черной душе бывшего Пожирателя Смерти. Зачем? Кто знает. Возможно, в конце ему просто хотелось поделиться крошечным осколком изумруда, что хранился в памяти и резал ее больнее ножа, вместе с тем давая силы никогда не опускать руки. И Гарри Поттер, еще ничего не зная, смотрел прямо в глаза человека, которого считал врагом, заставляя этот изумруд расти. Он прощал. И за единственную слезу Северусу уже не было стыдно. Больше не было. Ведь там, за чертой, для него навечно останется лишь зеленый цвет. Фред Уизли любил смотреть в глаза брата, читая его мысли. Не буквально, лишь сравнивая собственные эмоции и чувства самого родного человека на свете, но почему-то благодаря этому они всегда заканчивали друг за друга фразы и почти точно могли угадать мысли. А еще Фред любил эйфорию полета, шумные компании, головоломки, забавные вещицы, особенно изобретение оных, и стряпню матери. Ему нравилось мазать тост деревенским маслом, а сверху поливать его малиновым вареньем, заготовленным с осени. Джордж всегда говорил, что это ужасная гадость и делал два отдельных тоста: с маслом и с вареньем. «От такого твой желудок должен каждый раз выворачиваться наизнанку!» — шутил он, делая вид, что его сейчас стошнит, но Фред лишь смеялся в ответ. Он любил странные тосты и не любил осуждать вкусы других. Аластор Грюм не любил свое прозвище, но прекрасно понимал, что у известного мракоборца должна быть устрашающая кличка, заставляющая врагов трепетать при одном ее упоминании. И всё же «Грозный Глаз» — напоминание о том, что он потерял в бесконечных сражениях с темными силами — заставляло мысленно морщиться. Но лишь мысленно, ведь он давно запрятал эмоции под замок и научился никому их не показывать. Порой ему и вовсе казалось, что их уже нет, а внутри — выжженная пустыня, и тогда прозвище становилось нестерпимым. У него просто забрали слишком многое. Когда бродячие шавки стайкой крутились у его ног, Аластор, ворча, распихивал их, стараясь уйти от родного дома, казавшегося склепом, как можно быстрее, чтобы его никто не заметил. Он ни за что бы не погладил этих блохастых — вдруг кто-то наблюдает? Даже если врага не видно, это не значит, что его нет! А самое страшное — враг мог оказаться анимагом и просто превратиться в дворовую псину, которая напала бы в самый неожиданный момент! Поэтому он просто отворачивался и торопливо уходил. Роняя на землю пару-тройку надкушенных тостов… Римус Люпин ненавидел луну. И боялся. Боялся так сильно, что порой не мог вздохнуть, думая о грядущем полнолунии, но в последнее время страх начал казаться всеобъемлющим. Что, если он окажется на улице в полнолуние, когда она будет рядом? Что, если она не сумеет его сдержать?.. Безумие оборотня способно затмить даже дружбу. А любовь? Он не хотел проверять. И когда родился Тедди, мечтал лишь обо одном: никогда не оказываться на улице в полнолуние в компании семьи. Нет, он не смог бы простить себе укус случайного прохожего или товарища, но с этим можно было бы продолжать жить. Как жить, убив собственную семью? Он не хотел об этом думать, не должен был, но не мог ничего поделать. Тонкс могла. Она улыбалась, смешила сына, превращаясь в странных существ, меняя цвет волос, приносила мужу горячий чай с шоколадом, неизменно запасалась зельями, ослабляющими оборотней, внимательно следила, чтобы он принимал их, и повторяла, что сумеет справиться с угрозой, если что-то пойдет не так. Он верил ей. И страх отступал. А горячий чай с горьким шоколадом заставляли искренне улыбаться, ведь он очень любил их. Любил свою семью… Нимфадора Тонкс терпеть не могла собственное полное имя, скуку и обыденность. А любила оборотня. Все говорили, что такое ярмо повесит себе на шею лишь сумасшедший, но Тонкс искренне считала, что лучше быть счастливой сумасшедшей, чем несчастной трезвомыслящей. И всё же она не любила луну. Каждый раз круглый белый диск приводил ее на границу минора, который она так старательно отгоняла от себя всю жизнь: просто в это время Римус становился замкнутым и нервным, а главное, он боялся. До ужаса боялся. А Тонкс не хотела видеть в родных глазах ужас. Она хотела, чтобы те улыбались. И потому строила смешные мордочки, рассказывала забавные истории из детства и старательно следила за приемом зелья, ослабляющего оборотня. Но главное, по утрам, после бессонных ночей полнолуния, она обнимала мужа, клала голову на крепкое, испещренное шрамами плечо и просто держала за руку самого дорого человека на свете. Она улыбалась. И переплетенные пальцы казались надежнее любого замка: она прикуёт к себе Римуса, обязательно прикует и никогда не отпустит. Куда он, туда и она, главное, не отпускать руки. Ведь он и есть ее счастье. Ее странное, безумное, совершенно не такое, как у всех, но самое настоящее счастье. Добби любил носки. Ему казалось, что лучшей одежды не сыскать на всём свете! Они могут быть разных цветов, разной высоты и даже разных форм! С загнутыми мысами, в полосочку, с пришитыми по бокам розами… У него было так много носков, что все надеть было совершенно невозможно, поэтому он постоянно менял их, хоть и надевал по несколько пар за раз. А еще Добби любил ими делиться. Правда, другие домовики всегда бросали в него чем-то тяжелым, если он пытался объяснить им, как хорошо быть свободным, но ему ли привыкать? Боль от ударов огрубевшая кожа почти не воспринимала, порезаться было довольно сложно, да и ожоги появлялись не от первого же прикосновения к раскаленной поверхности, так что даже если на него опрокидывали кипящий чайник, Добби просто привычно заматывался в бинты и шел любоваться своими носками. Одним он особенно гордился. Простой, черный, довольно старый, он надевался исключительно по праздникам, в первую очередь в тот день, когда оказался в руках Добби. Носок, что освободил его. Память о первом друге, волшебнике, который признал домовика равным себе. Не вслух, конечно, но это такая малость! Добби знал: как бы ни сложилась судьба, он всегда будет другом Гарри Поттера, и делал всё, чтобы быть хорошим другом. Настоящим. Единственное, о чем он мог бы пожалеть в финале, что в тот день на нем не было праздничного носка… А впрочем, Гарри Поттер сделал на надгробном камне надпись, которая точно должна была бы заставить все мысли о носках испариться. Только вот Добби не узнал, что на его надгробии было написано: «Друг». Гарри Поттер любил покой. Поэтому, умерев, на секунду засомневался — а стоит ли оживать? «Вокзал Кингс-Кросс» — белое помещение, идеально чистое, тихое, спокойное, манило сесть в поезд и отправиться дальше, туда, где не будет боли, слез, побед и поражений, а главное, не придется смотреть в глаза тем, кто потерял родных… Но Темный Лорд был жив, и это было главным в огромном списке незаконченных дел. Тогда Гарри еще не знал, что надо будет позаботиться о сыне Люпина и Тонкс, помочь Джорджу вернуться к созданию забавных изобретений, поддержать всех, кто уходил с поля боя, потеряв часть себя… но знал, что придется пережить смерть очень многих, как пережил он смерть Добби, как смирился с тем, что человек, которого он столько лет ненавидел, оказался самым храбрым его сторонником. А впрочем, нет, Северус просто шел параллельным курсом, незаметно подставляя плечо, если Гарри начинал крениться. Теперь этого плеча не будет. Но будут Рон и Гермиона, Невилл и Полумна, а главное, Джинни. Будут друзья, будут враги, будет любовь, будет ненависть, и когда-нибудь он снова окажется на этом вокзале, но вот вопрос — тогда он снова заслужит эту тишину, или на «Вокзале Кингс-Кросс» разверзнется ад? Ад из обвиняющих криков тех, кого он не смог спасти… Этот кошмар не отпустит, Гарри Поттер знал точно. Он будет преследовать его вечно. Не крики, нет, те, кто умер за него, никогда бы не стали ни в чем его винить. Глаза. Его не отпустят их глаза. И слезы тех, кто остался жив. Но ради них он должен был вернуться — вернуться, чтобы попытаться сделать их мир хоть немного счастливее. Вернуться, чтобы исполнить долг. Вернуться, чтобы просыпаться от кошмаров каждую ночь, но знать: он сделал всё, что мог, ведь даже в кошмарах десятки родных глаз никогда не станут его винить. И как бы Гарри Поттер ни любил покой, друзей он любил больше, как живых, так и мертвых. А потому ожил. Единственный из всех, Избранный, Мальчик-Который-Выжил. Мальчик, который умел любить, и его любили в ответ…