Дурман осенней ночью

      Не так давно пробил комендантский час, но мои ноги путались вовсе не в теплом одеяле, а ступали по влажной чавкающей траве. И хотя я продолжала убеждать себя, что совершенно не боюсь быть пойманной ректором или кем-либо еще из его гончих, сердце предательски замирало при каждом шорохе до тех пор, пока вдалеке не разлилась озерная гладь, а внутри — осознание: если не поймали до сих пор, значит моя прогулка так и осталась тайной. Остановившись в нескольких метрах от озера, блаженно прикрываю глаза. Тихо. Обжигающе свежо. Спокойно. Втягиваю ночной воздух полной грудью, наконец удовлетворенно подмечая, что липкие остатки ночного кошмара потерялись где-то по пути сюда. Портит идиллию лишь холодный ветер: швыряет мне волосы в лицо, явно укоряя за полуночную вылазку. Буквально различаю в шелесте листвы отголоски речей Ниалла о неминуемом наказании. Все еще не открывая глаз, фыркаю: — Хватит, я уже не маленькая девочка, — и, тут же поморщившись, думаю, что разговоры с ветром явно ставят под сомнение мою зрелость. А после нетерпеливо зарываюсь пальцами в волосы, чтобы пригладить и убирать те за спину. Внезапное движение за спиной. Замираю, так и не убрав руки от лица, а крохотные волоски на затылке встают дыбом. Поймали? Сердце предательски рикошетит о ребра. Коротко и гулко. Сглатываю, позорно боясь обернуться. Как же быстро все раскрылось. А потом в нос забирается запах, который легко спутать с лесным. Но не мне. Даже не пытаюсь скрыть выдох облегчения. По правде говоря, я тайно надеялась встретить его здесь. Наконец оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на высокую фигуру в черном, почти сливающуюся с тенями от плотного строя деревьев. Син стоит так близко, что мне достаточно всего лишь протянуть руку, чтобы коснуться его хмурого лица и откинуть отросшую челку со лба. Но это было бы неуместно. И хотя умом это понимаю, ладонь все равно покалывает от навязчивого желания. Пальцы складываются в кулак непроизвольно. — Не спится? — вместо приветствия произносит он, складывая руки на груди, от чего ткань туго натягивается на предплечьях. Воздух густеет на моих губах. Его плавные, но уверенные движения так не похожи на движения других знакомых мне парней, что иной раз я задавалась вопросом, на который всегда, как и на все вопросы о прошлом, служил ответом лишь его загадочный взгляд. Где он, черт возьми, научился так бесшумно, выверенно и… складно двигаться? — Как и тебе, — криво улыбнувшись, подмечаю я, но Син не улыбается в ответ. Лишь смотрит. Как и всегда: внимательно и с толикой неодобрения, перемешанного с интересом к моим совершенным или только грядущим глупостям. И именно интерес к моему безрассудству во взгляде выделял его среди других. Не наседка-страж. Скорее напарник. Острый месяц настолько притягательно искрится в его золотистых радужках, раскаляя те почти до цвета жидкого янтаря, что на мгновение теряюсь в этом взгляде. И испытываю тянущую неловкость, когда с его губ срывается короткий усталый вздох. Повернув голову вправо, Син разрывает зрительный контакт и упирается напряженным взглядом куда-то вглубь расстилающегося темным ковром леса. А в моей голове как заезженная пластинка вертится мысль: пусть лучше думает, что я недалекая и рассеянная, но ни за что не догадается, что… иногда мне сложно оторвать свой взгляд от его лица. Пусть не узнает, не прочитает по глазам и не заберется в мысли. Просто… потому что. — Бессмысленно просить тебя быть более осторожной, верно? Сдержать усмешку мне не удается, и Син едва заметно качает головой. Он прав. Запрещать мне что-либо — бесполезно. И зная это, Син всегда следовал неизменной тенью по пятам, хотя я того и не просила. И это — стыдно, признавать — мне льстит, потому что позволяет чувствовать себя важной. Как это было с… Пляска образов перекрывает обзор всего на секунду, и я, морщась, отворачиваю лицо. Ну нет. Прочь. Прочь из моей головы! Короткий вдох, долгий выдох — достаточно, чтобы отмахнуться и пинками выгнать из головы гостя сегодняшнего, и не только, кошмара. Когда родное лицо растворяется в ночи, я снова могу дышать нормально. Слышу сдавленный звук и поднимаю голову. Взгляд рассеянно скользит по задумчивому лицу Сина, пока я не замечаю в его глазах жалость. Та тотчас шипастым обручем вонзается прямиком в грудную клетку. Я отвожу взгляд, прикусив щеку изнутри. Ему отлично известно, о чем я только что подумала. Слишком проницательный. Слишком внимательный. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но я останавливаю его, выставив перед собой ладонь. Вскидываю подбородок. — П-прогуляемся? — сипло, даже не говорю, выдавливаю из себя и, не дожидаясь ответа, шагаю Сину за спину, сосредотачиваясь взглядом на водной глади. Пару секунд за моей спиной слышится лишь шелест листьев, и я напрягаюсь. Черт, если он намеренно стоит столбом на месте, чтобы вывести меня на разговор, то пусть оставит эту затею. Распрямляю плечи и как ни в чем не бывало шагаю дальше вдоль озера. Посмотрим, кто кого. — Ты плохо выглядишь, — вдруг гулко звучит его низкий голос сбоку. Я вздрагиваю. Никогда не привыкну к его бесшумности. Мой возмущенный взгляд вместо ответа не заставляет себя долго ждать. Даже показательно фыркаю, делая вид, что обиделась. — Снова кошмар? — игнорирует. Как и всегда знает, когда моя бравада — напускное. Это почти раздражает. — Не бери в голову, — отмахиваюсь я, не желая портить этим нашу встречу. И едва не врезаюсь лбом прямиком в мужскую грудь, когда внезапно Син вырастает впереди, преграждая путь. Да что на него нашло! Удивленно вскидываю на него взгляд и хмурюсь. Сосредоточенный взгляд направлен прямо на меня. На секунду я теряюсь от такого напора и по привычке тянусь к волосам, чтобы чем-то занять руки, и откидываю те назад. Син тотчас съедает это движение, совершенно мне не помогая. Откашливаюсь, чтобы хоть как-то избавиться от внезапной сухости в горле, и складываю руки на груди, приосанившись. Что ж, пора ему понять — в упрямстве мы вполне можем посостязаться. — А почему ты, собственно, здесь? — Не переводи тему. — Да нет никакой темы! — раздраженно выдыхаю я, и взгляд Сина едва заметно темнеет. Когда он продолжает упрямо сверлить мое лицо, я закатываю глаза и с досадой роняю руки на бедра: — Прояви свою знаменитую чуткость. Ты же отлично знаешь, что я не хочу разговаривать об… — Ты не в порядке. И мы оба отлично знаем, что виной тому Этан, — произносит настолько быстро и ровно, что я даже не успеваю заставить его замолчать, прежде чем с губ срывается важное для меня имя. Такое чувство, будто я со всего размаху впечаталась в дверь, которую так надеясь обойти стороной. Мои щеки вспыхивают. — Хватит! Я не хочу об этом говорить. — Никкаль… — спокойно, но жестко настаивает Син. — Я сказала — хватит! — собственный крик звенит в ушах, как пощечина. За секунду по телу распространяется такой жар, что краснеет уже все мое лицо и наверно даже шея. Ну зачем? Зачем он снова начинает?! — Ты не можешь вечно так реагировать на любое упоминание о брате. Мое лицо искажает гримаса: я буквально почувствовала, как губы дрогнули и скривились от ярости. Не могу? Не могу?! Да какого черта он вообще понимает?! Мои глаза въедаются в его неподвижную фигуру, отчаянно желая испепелить. Испепелить? Стоп, что? Испугавшись этой вспышки гнева, я, покачнувшись, делаю резкий шаг назад, но Син тотчас шагает навстречу. Выставляю руку вперед, молча приказывая остановиться, но он это игнорирует. — Не подходи, — рычу я, удивляясь, насколько решительно и зло звучит голос. В следующую секунду меж моих пальцев протягивается тонкая рыже-алая нить, стремительно разрастаясь в сгусток огня на ладони. Воздух камнем застревает где-то в легких, мешая вдохнуть, когда в ужасе понимаю, что не контролирую пламя. А оно, словно насмехаясь, танцует на коже, наслаждаясь обретенной свободой и перемигиваясь своими языками. Увеличиваясь. Горячо. Я больше не смотрю на Сина, не думаю ни о том, что он сказал, ни о том что… Вдруг холодные пальцы смыкаются вокруг моей ладони, вызывая приятное чувство облегчения, будто я резко окунула обожженные руки в воду. Большой палец медленно оглаживает кожу по кругу, купаясь в пламени. Почти фарфоровая, кожа Сина кажется еще бледнее на фоне едко-рыжего огня. Я дергаюсь как от удара. — Нет! Отпусти! Ты обожжешься! Под ногами хрустит ветка, и я едва не спотыкаюсь в попытке выдернуть руку, но тщетно. Небольшое пламя не способно существенно навредить Сину так быстро, но очевидно причиняет боль — плотно сжатые губы и застывшее непроницаемой маской лицо говорят сами за себя. И все же он не отпускает. Внезапно лишь крепче сжимает мою ладонь уже обеими руками и подводит ее к своей груди. Словно хочет прижать прямо туда, где бьется сердце. Из моей груди вырывается булькающий звук. Жар кочергой жжет в ладони, а в голове кровь разом стынет, когда я понимаю, что он пытается сделать. И снова, с еще большим остервенением, пытаюсь вырваться из хватки. «Ты же горишь! Горишь!» Сгоришь. Отчаянно звенит в моей голове, но так и не добирается до адресата. Я не могу. Легкие уже жжет от отсутствия воздуха, а всхлип полный отчаяния — единственное, что вырывается из моего пересохшего горла. Прочь-прочь-прочь! Крепкая, широкая ладонь успокаивающе пожимает мою руку, словно пытается укрыть пламя под купол. Отпусти же! Отчаяние наваливается всей своей исполинской тяжестью, густой кровью пульсируя в висках. Пожалуйста. Пожалуйста. Зажмурившись, я еще не вижу, но чувствую. От самых кончиков пальцев и вверх по рукам тонким ручейком проносится почти вымученная прохлада. Я распахиваю глаза, едва не захлебываясь ворвавшимся в легкие воздухом. Пламя отступило. — Х-ха. Меня потряхивает, когда я, тяжело дыша, роняю голову Сину на грудь и судорожно втягиваю носом воздух. Пока он ловко перевешивает меч за спину, я совершенно выжатая, смотрю на наши руки, все еще прижатые к его телу совсем рядом с моим лицом. Пальцы переплелись. Я и не заметила, как в итоге сама вцепилась в его ладонь, будто в спасательный круг. Тук-тук. Тук-тук… Минуту я позволяю себе просто слушать его размеренное сердцебиение, пока у самой набатом в висках стучит кровь. Тук-тук. — Не делай. Так. Никогда. Больше, — хрипло чеканю я, и на последнем слове мой голос предательски дрожит. И руки, и губы, и даже ресницы — меня всю трясет, как осиновый лист, и я ничего не могу с этим сделать. «Какой же ты дурак! Сумасшедший!» Вдруг его ладонь ложится мне на макушку, заставляя вжаться щекой в край латунного знака на груди, и начинает нежно гладить по волосам. И хотя холодный металл неприятно врезается в кожу, я и не думаю отодвигаться. Всхлипываю. Все это, вся эта ночь — это слишком. Явно прорвала какой-то шлюз внутри меня. Напряжение достигло такой степени, что вот-вот я просто позорно разрыдаюсь. Делаю глубокий вдох, пытаясь сосредоточится на успокаивающих движениях ладони Сина. Вниз-отрывается-сверху вниз, и по кругу. Бережно и сосредоточенно. Слегка подрагивает. Я хмурюсь, слегка покачивая головой из стороны в сторону, словно поломавшаяся болванка. Это не он дурак, а я идиотка. — Ты понял? Никогда, черт возьми, больше… — свободной рукой легко ударяю его в грудь, прежде чем произнести то, что комом встает в горле, — я не хочу никого больше терять. На мгновение его рука на моей макушке замирает, зарываясь пальцами чуть глубже в волосы, а потом медленно и размеренно продолжает движение вниз, когда Син произносит: — Не потеряешь, — чуть погодя осторожно, но уверенно добавляет, — и Этана тоже не потеряла. Мы найдем его, я дал тебе слово. Мои губы дрожат сильнее, когда его рука спускается от макушки к лицу, касаясь кончиками пальцев щеки. Желание удержать ладонь и прижаться сильнее к его коже внезапно становится таким нестерпимым, что мне приходится зажмуриться, чтобы не позволить эмоциям взять верх. Бережно Син пытается приподнять мой подбородок. И я поддаюсь. Но вместо его лица, мой взгляд пришпиленной бабочкой врезается в багровую кожу его рук и местами почерневшие костяшки пальцев. Будто те укрыло угольной сажей. Меня простреливает насквозь. Эти ожоги — моя работа. Состояние аффекта. Только так я могу объяснить то, что делаю дальше. Аккуратно высвобождаю свою ладонь из ослабших пальцев и бережно обхватываю его руку своими обеими. А после уверенно подношу к губам. Син удивленно вздрагивает, но не отстраняется. — Никкаль… — низкий тихий голос иглой впивается мне в затылок, запуская марш из мурашек. Я же чуть… Мои глаза прикрыты, а по щекам катятся редкие слезы, капая на его кожу прямо в место поцелуя. Смещаю губы чуть левее, чтобы поочередно коснуться ими каждой костяшки. А после вернуться по тому же пути. Медленно и невесомо. Извиняясь. Как не контролировала пламя, теперь не контролирую то, что делаю. Забрать, стереть боль, которую он не заслужил, или хотя бы облегчить ее — вот единственное, чего я хочу. Но разве могу? — Никки, — тихо, но настойчиво зовет он меня, хотя и не пытается отдернуть руку. А в моей голове словно лопается вакуум, рассыпаясь мурашками вниз по позвонкам — так непривычно слышать эту форму имени от него, даже смущающе. Поднимаю голову и встречаюсь с горящим внимательным взглядом Сина. — Прости меня, — мой шепот тонет в темноте, когда я тут же прикрываю глаза и отворачиваюсь. Стыдно. Мне так стыдно, что я позволила ярости завладеть собой и навредить важному для меня человеку. Действительно важному. Это чувство буквально сжигает изнутри. И кажется, что уже ничто не способно перебить это едкое, свежее, как открывшаяся рана чувство, но… Теплое дыхание. Совсем рядом с моими губами. Тут же списываю эту щекотку на сменивший гнев на милость ветер, и не важно, что в такой сезон тот не несет ничего, кроме холода. А когда допускаю мысль, что Син… даже не позволяю себе ее закончить. Но на мгновение это отвлекает. Я не поднимаю век, чтобы оставить это приятное наваждение при себе еще ненадолго. Сейчас мне это нужно. Дурман. Это дурман витает в воздухе. И адреналин. Я до сих пор чувствую, как тот несется по венам, сжигая мою способность мыслить ясно. И все же, как бы мне хотелось, чтобы… Чтобы… Открываю, нет, распахиваю глаза, когда внезапно действительно чувствую его губы на своих. И растерянно выдыхаю прямо в поцелуй. Его ладонь молниеносно оказывается на моем затылке, слегка надавливая и зарываясь пальцами в волосы. Чтобы удержать. Смятение, перемешанное с недоверием грохочут у меня в груди. Син меня поцеловал. Син! И он правда думает, что я могу оттолкнуть его? Глупый. Одной рукой оглаживаю его скулу, осторожно спускаясь к нашим соединенным губам, словно могу спугнуть, сдуть одним лишь неосторожным движением это касание, и нежно оглаживаю уголок его рта подушечками пальцев. Неприступный. Тихий выдох Сина в мои губы и следующий за ним рваный вдох отзываются короткой пульсирующей судорогой в животе. Сдержанный. Запускаю ладони под напряженные предплечья, скользнув ими за его пояс. Блуждает бесшумной тенью, старясь быть незаметным. А я только его и замечаю, игнорируя остальное. И обнимаю, крепко и уверенно, окончательно давая понять, что никуда не уйду. Что я в его власти, и задолго до сегодняшней ночи. Пора уже в этом признаться, хотя бы себе. И уже после наконец опускаю веки и отпускаю себя, позволяя темноте снова поглотить взор. Не хочу ни видеть, ни слышать, ни думать. Хочу чувствовать. Каждое бесконечно осторожное касание. Как неторопливо сухие губы касаются прохладой моих, а рука, перекочевавшая с затылка, бережно удерживает за подбородок. Приоткрываю глаза. Его закрыты. Короткие смольно-черные ресницы серебрятся от луны. А темные брови слегка сведены к переносице. Грудь сладко щемит от трепета и нежности. Такой уязвимый. Совершенно непохожий на себя обычного, закрытого и сдержанного. Поддавшись порыву, сильнее прижимаюсь к груди Сина. Хочу ближе. Крепче. Так, чтобы кожа ныла от давления, и кости вокруг легких гудели. Наши губы раскрываются на вдохе одновременно и не расцепляясь. Пьяный взгляд глаза в глаза. Тьма. Его язык скользит по моей нижней губе, проникая в рот. Ох, черт. Стон из груди вырывается так неожиданно и оглушительно посреди ночной тишины, что я распахиваю глаза, слегка отстранившись. Щеки загораются, едва замечаю, как коротко дергается уголок рта Сина вверх. Он не открывает глаз, наоборот притягивает меня обратно, зарывшись ладонью в волосы, и углубляет поцелуй, сильнее надавливая на губы. Рывок. Он разворачивает нас, меняя местами, и усаживается на валун. Все еще не отпуская моих рук и явно сдерживаясь, тянет меня на себя. А я настолько тону в его темных, обрамленных тончайшей медовой радужкой глазах, что даже на секунду не задумываюсь. Руки, такие знакомые прежде и незнакомые сейчас, спускаются по талии ниже, коротко сжимая и оглаживая кожу большими пальцами сквозь одежду — прямо там, где выступают тазовые косточки. Будто его руки гладят голую кожу. И дальше, под футболку, заставляя вздрогнуть от прохлады пальцев. — Холодно? — шепот под ухом щекочет, вызывая очередной табун мурашек и желание зажмурившись прикрыть глаза. Жарко. Рассеянно качаю головой. Кусаю губы, запрокинув голову назад, пока его покрывают поцелуями шею, доводя до удушливого удовольствия. Долгие, всасывающие, что горло сокращается от тугого жара, охватившего гортань. Сидя на коленях у Сина, лицом к нему, сама не осознаю, как начинаю вжиматься бедрами в его пах. Он с шипением втягивает воздух. Легкий толчок навстречу. Вжимаюсь в это движение. До ломоты в разведенных ногах. Крепкие ладони с силой обхватывают мои ягодицы. А после ведут линии вверх, ухватив верх моей одежды и оголяя кожу, медленно, но уверенно раздевая. Выдыхаю, приоткрыв рот. Лучше любых фантазий перед сном. И сладких песен Ияра о сладострастниках. И даже первых в жизни искорок, сорвавшихся с пальцев. Осторожное прикосновение к груди кипящей кровью разносится по венам. Воздух выбивает. Хруст. Этот звук обрушивается и простреливает изнутри. Мускулы под моими ладонями каменеют. Я застываю, распахнув глаза. И пока взгляд упирается в чернильно-черное небо, слух до набата режут раздающиеся за спиной шорохи. Снующие, рваные, рыскающие. Словно вот-вот кто-то или что-то выйдет из-за деревьев. Волна ледяных мурашек прокатывается по моей спине. Нет, об аннунаки я не задумываюсь даже на секунду. Ректор — вот кого я боюсь. Даже смешно. Но быть пойманной за нарушение правил, еще и в таком положении — гарантия моего отчисления. Пытаюсь отстраниться и извернуться, чтобы посмотреть, что это было, но безуспешно. Син удерживает. Вижу лишь, как его глаза, сверкнув в темноте, коротко оглядывают лес. Вокруг снова царит тишина, но она уже никак не заглушает мое грохочущее сердце. — Лисица, — шепот свистит в воздухе, но не приносит обещанного успокоения. Моргаю. — Что? Моя фантазия разогналась до такой скорости, что зверь, снующий в кустах, внезапно кажется менее реальным, чем инквизиция Академии. — Она уже ушла, — короткое пояснение, и длинные пальцы вновь обхватывают мой затылок, притягивая обратно. — Син… — почти задохнувшись. Обрывает. Не слышит или не хочет слышать, закрывая мне рот новым поцелуем. Хмурюсь, не раскрывая глаз. Слегка прикусываю его губу в ответ с чувством тянущей обреченности. Горячие пальцы скользят по моему лицу, заставляя тонуть в этом ощущении рассыпающегося тепла. Подушечки под челюстью, надавливают, призывая запрокинуть голову. Продолжить. Глубже. Не хочу останавливаться. Не хочу. Не могу. Но должна. — Н-нам нужно остановиться, — разом тихо выдыхаю, выставляя большой палец, как преграду между нашими губами. Мы так близко, что кончики носов соприкасаются. А взгляд предательски и заговорщески так и возвращается, присасываясь намертво, к приоткрытому от нехватки кислорода рту. Так не пойдет. Не пойдет. Прилагаю все силы, чтобы сконцентрироваться на том, как тупой угол валуна, на котором сидим, неприятно врезается в икру. Едва ли это отрезвляет, но отогнать навязчивые мысли на мгновение удается. С толкнувшимся сердцем смотрю, как Син коротко облизывает припухшие губы. Как дергается кадык на напряженной шее. Он издевается! Медленный поворот лица, и наконец прямой взгляд на меня. Глаза темные, словно черные дыры, они гипнотизируют, совращают. Искуситель. — Не здесь? — хриплый голос, как по заказу, затягивает узел туже. Сглатываю, прикрыв глаза. И лишь после позволяю себе робкую, слегка нервную улыбку. — Да. Проглатывает это слово. Не столько слыша, сколько выхватывая с шевельнувшихся губ. — Хорошо, — тихий ответ уносит прохладный ветер, но все он же совершенно не остужает мои пылающие щеки. Син роняет голову мне на плечо, утыкаясь носом куда-то в шею. Проводит им по коже и втягивает запах. Пряди разметавшихся волос щекочут горло. Не контролирую взметнувшуюся дрожь, когда его губы случайно задевают выемку над ключицей. Будто под кожей что-то взрывается. В последний раз мазнув холодным кончиком носа по шее, Син выпрямляется. И ждет. Что поднимусь первой. Но не могу. Ноги не слушаются. Под внимательным взглядом аккуратно приглаживаю его вороные волосы, поправляя пряди дольше, чем следует, но он не противится, только следит. Рассматривает. Слегка прикрыв глаза, и подавшись вперед. Словно специально подставляя голову под пальцы. Ему нравится. Сглатываю. — Т-ты не мог бы… Как стыдно. Энки! Даже встать сама не могу. В янтарных глазах мелькают веселье и усмешка, которую не позволяют себе губы. И понимание. Продолжать не приходится. Узкие ладони ложатся на мою талию, удерживая. Син встает вместе со мной. Когда ступни касаются земли, меня слегка качает. Кладу руки ему на грудь, ухватившись за одежду. Спокойная полуулыбка гуляет на лице Сина, но цепкий, блестящий в темноте взгляд выдает его истинное настроение. А ведь я еще ни разу не видела, как он улыбается. Лишь полуулыбку. И тут же со смущением думаю, что его сдержанность на проявление эмоций меня безумно привлекает. Холодные пальцы находят мои, уверенно и до трепета в животе обыденно переплетаясь с ними. Проглатываю рвущийся вздох. — Останешься у меня сегодня? — тихий вопрос срывается быстрее, чем успеваю его обдумать. Слишком двусмысленно! Моя спина натягивается тугой струной. Черт. А вдруг, оказавшись в общежитии, передумаю? Черт-черт-черт. — Боишься снова увидеть кошмар? — спокойный голос прерывает поток моих мыслей. Моргнув, поворачиваюсь. На губах Сина снова полуулыбка. Слегка лукавая. Прячу собственную, прикусив губу. Я безумна благодарна ему за попытку отвлечь и не давить. — Боюсь, — отвечаю честно. Но вернувшись назад, я бы выбрала пережить кошмар снова. Ради того, чтобы сегодняшней ночью все было так, как было.