Благословенные чудовища

«Bones» Imagine Dragons

«My patience is waning

Is this entertaining?»

Кровь застилала ей глаза, наполняла легкие кислотой, заставляя задыхаться и проглатывать алые сгустки. Не было ни света, ни темноты, лишь склизкое месиво и тяжесть тела, тянущая ко дну. Она вновь и вновь пыталась вынырнуть на поверхность, но новая волна удушливой мерзости наваливалась на нее, накрывая с головой. Гермиона лихорадочно махала руками, стараясь уцепиться хоть за что-то, но вокруг, казалось, скользили лишь ледяные иглы, готовые разорвать кожу и пустить свежую кровь в и так переполненный бассейн затхлости. И в этом холоде стучали лишь два горячих сердца, но одно из них принадлежало не ей. Тяжело вдохнув аромат гнили, она, выныривая на миг, с ужасом разжала пальцы, из которых выскользнул один из бьющихся органов, он с тошнотворным шлепком ударился о багровую гладь и провалился на червивое дно. Мороз жалил Гермиону, словно снимал скальп, ее ноги немели, но хуже этого было то, что, даже всплыв с глубины водоема, она продолжала оставаться во мраке. Обычно небо включает свет, но здесь царила темнота — не было ни потолка, ни облаков, лишь ничего, лишь пустота и теснота. Ее губы тряслись в собственной агонии, не говоря уже о конвульсиях всего тела. Из последних возможных сил она гребла к некоторому подобию бортика, к чему-то, на что могла взобраться, дабы отсрочить смерть. Гермиона скользнула рукой по выступу, похожему на бетонный фундамент, но, не успев ухватиться, снова провалилась с головой под кровь. Ее пальцы коснулись мягкой гладкой и даже ласковой поверхности, и Гермиона с ужасом вскрикнула, захлебываясь и борясь с тошнотой. Она резко вытолкнула себя ногами наружу, смаргивая алые капли с ресниц. Собрав всю свою волю, Гермиона, хрипя и кашляя, вскарабкалась на бортик. Ее грудная клетка горела и сжималась в узел, а глаза закатывались, и она не успевала сделать вдох прежде, чем из ее рта начинала литься новая жидкость, выталкиваемая раздраженным желудком. Она тяжело завалилась на левый бок, царапая ногтями жесткую землю, когда ее ногу обхватила костлявая рука, обтянутая бледной серо-прозрачной кожей, похожей на склизкую пленку. Гермиона попыталась вскрикнуть, но вместо этого из ее глотки вырвался булькающий хрип. Неизвестное тянуло ее по шероховатой поверхности, раздирая кожу, и до боли в костях она вцепилась в неровности бетона и стряхнула утопленника. Она не помнила, как оказалась в этом месте, и кретином был тот, кто говорил, что за секунды до смерти человек вспоминает лучшие моменты жизни и своих близких. Ни черта ты не вспоминаешь и не переосмысливаешь, а лишь думаешь, как же, блядь, спастись и не сдохнуть. На негнущихся ногах Гермиона поднялась, шатаясь и хватаясь за колющийся бок в попытке восстановить дыхание. Она откинула слипшиеся волосы на спину и попыталась протереть глаза такими же, как и они, окровавленными пальцами. В ушах стучало, и она до рези и боли всматривалась в черноту, силясь увидеть хоть что-нибудь. Но ничего не было в радиусе трех метров, и стояла удушливая звенящая, как натянутые струны, тишина. Гермиона не успела сделать и двадцати шагов, когда все вокруг задрожало неведомой ей беззвучной музыкой. И появился он — прозрачный и в то же время густой темный дым, укутанный в плащ из безжалостной ночи. У него не было формы, но он также мог быть чем угодно, внутри него тянулся тонкий хребет, а окончания его черноты не доходили до земли, он парил над ней. Дементоры казались на его фоне старыми тощими друзьями, это существо воплощало собой смерть, не безумие и забвение, а мучительную погибель. В нем сверкали зубы и тут же исчезали, заменяясь пустыми черными глазами, что начинали плакать гнойной болью, протыкаемые ониксовыми иглами. Ее сердце замерло под смрадом полусладкой серы, а слезы смешались с кровью в немой беспомощности. За ее спиной был лишь бассейн, наполненный багряной водой, но и это ей казалось лучшим исходом. Гермиона оступилась, подвернув ногу. И послышался треск ее собственной кожи и костей, как рвущихся нитей, когда существо поглотило ее.

***

Человек — дробная частица безличной системы. Особо остро это ощущается в аду, а Гермиона попала именно туда. Она начинала приходить к мысли, что нет более ужасного чувства, чем ощущения, что ты задыхаешься. Легкие горели, как политые ацетоном, и наливались жженой тяжестью, утягивая на дно, как привязанный к ноге булыжник. Лихорадочные метания рук приводили лишь к пустоте, скользящей сквозь пальцы, и бьющемуся сердцу, следующему за ней. Широко раскрыв глаза и глубоко втянув носом кислый металлический запах, Гермиона рассекала резкими гребками темную алую кровь. Все повторялось вновь. С идеальной точностью, но в этот раз она отползла от бортика раньше, чем рука, обтянутая прозрачной серой пленкой, вцепилась в нее. Превозмогая боль и усталость, придавливающую к земле, Гермиона, качаясь, пошла сквозь обнажающую темноту, подальше от адского озера. С нее стекала ручьями кровь, собираясь в путь из бурых следов, во рту пропала всякая слюна, оставляя лишь горькую кислоту. Снова и снова Гермиона запускала шестеренки в голове, заставляя их со скрежетом двигаться. Но каждый раз там была лишь оглушающая тишина и ни одного воспоминания, почему она оказалась в чистилище. Должно быть, Гермиона умерла, но почему тогда она не помнила ни мига из своей смерти? Густоту темноты разорвал хрипящий смех. Гермиона в ужасе дернулась, но звук исходил из нее. Она видела дверь. Белую деревянную дверь средь ничего, безликая ночь окутывала ее со всех сторон, но от нее все равно вызывающе исходило тусклое сияние. Свет в конце туннеля — это не могло не вызвать истерический хохот у Гермионы. Ей мерещилось, она сходила с ума, слезы не текли, лишь появлялись пробирающее до костей веселье и кровавая улыбка пересушенных губ. В смехе в одиночку всегда присутствовала толика отчаяния. К удивлению, дверь оказалась материальной. Гермиона водила грязными пальцами по белому дереву, не веря собственным глазам. Дрожащей рукой она коснулась ручки, остерегаясь собственных предположений, и, когда те сбылись, Гермиона заплакала. Снова и снова, давясь слезами, она дергала ручку, взывая ко всем Богам, шепча молитву, которую когда-то заставила ее выучить мать. Но дверь оставалась непреклонно закрытой. Люди верят в божественные силы на всякий случай, на несчастный черный невозможный день, однако в этот всякий случай никто не помогает, возможно, слышит, но предпочтет молча отсиживаться в стороне, в то время как человек будет погибать живьем с этой своей никчемной жестокой верой. Засохшая на лице кровь вновь сделалась влажной от слез, и Гермиона с тихими всхлипами и беспомощно бьющимся сердцем сползла на колени, упираясь головой в белое, такое насмешливо светлое дерево. Воздух отяжелел и загустел, стал похож на тянущиеся мышцы, когда Гермиона кончиками пальцев коснулась маленькой ямки. Резко втянув носом воздух, она уперлась сосредоточенным безумием взглядом в выцарапанную фразу на уровне ее живота. «Каждый охотник желает знать, где сидит…» — Точка, точка, точка, — выдохнула Гермиона, замирая во мраке, скованная смертным страхом и слыша чужое сопение. Она почувствовала горячую жидкость, стекающую по ее подбородку изо рта, и как взорвался болью позвоночник.

***

Беспомощность ложилась кусочками пепла на губах, а металлический вкус таял на языке, становясь родным. Гермиона вынырнула из темноты, отбрасывая от себя бьющееся сердце. И со всей скоростью, на которую была способна, поплыла к берегу. — Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, — несмотря на сбившееся дыхание и сдавленность в легких, она продолжала повторять мнемоническую фразу, как мантру, боясь забыть, потерять в пустом пепелище сознания. Она подтянулась на руках, карабкаясь на бетонный бортик. — Фазан. Фазан. Фиолетовый, — сквозь кашель шептала она. — Фиолетовый? Гермиона вспомнила. Стоя на коленях и порывисто дыша в землю. Видения замелькали перед ней фейерверком беспорядочных красок, а в висках загудело от напряжения. Отчетливее всего перед глазами вновь и вновь появлялась фиолетовая вспышка, когда гнилые когти вонзились в щиколотку Гермионы, дергая на себя, и она упала, ударяясь подбородком о бетон, проваливаясь во мглу склизкой воды.

***

Между жизнью и жизнью иногда хочется выбрать смерть. Особенно тогда, когда такой возможности нет. Отчаяние топило Гермиону сильнее, чем грязно-красные волны, но она продолжала плыть, перекручивая в голове последние минуты перед адом. На вершине Калтонского холма Орден сражался с Пожирателями смерти. Все шло по классическому пути. За годы войны подобные битвы стали для Гермионы обыденностью, осознание этого отравляло душу, но правды не меняло. Она привыкла убивать и привыкла не исключать возможность быть убитой. Тот день был обычным. Небо покрывалось серыми облаками, легкий ветер ерошил волосы и забирался под плащ, но не пробирал холодом до костей. Отличие от общей серой массы подобных моментов заключалось лишь в том, к чему все это привело. К тому, что с Гермионой Грейнджер что-то случилось, после чего она оказалась в чистилище. Она забыла тех, в кого стреляла. Не потому, что ей стерло память, а потому, что она перестала обращать внимание на смерти. Но Гермиона отлично помнила, как за ее спиной день осветился цветом индиго, а когда она обернулась — мир замер. Словно в замедленной съемке Драко падал обмякшим телом на камни, грязное коричневое пятно расплывалось на его черной рубашке, а когда светлая голова коснулась земли, из его носа потянулась тоненькая багряная струйка крови. Боясь встретиться с его меркнувшими серыми глазами, она быстро подняла свои. Перестали слышаться какие-либо звуки и крики, помимо ее собственного учащенного дыхания и гудения в висках. Ее качало, и мир кренился под ногами, неимоверно сильно захотелось проблеваться, но рот не открывался. Видела, как Долохов перешагнул через Драко, как будто тот был лужей дерьма, и двинулся к ней, хищно улыбаясь и поднимая палочку с растущей сиреневой сферой. А затем фиолетовый луч обжег ее глаза, напуская обволакивающую колючую темноту. Гермиона чувствовала ломящую боль во всем теле и чьи-то пощипывающие касания палочкой. Теперь она стояла в пустоте, оглядываясь по сторонам и ища дверь — та, казалось, растворилась подобно галлюцинации. Но хуже всего было то, что и к бассейну Гермиона не могла вернуться, потому что просто не знала, в каком направлении двигаться. Вправо, влево, назад? Гермиона заблудилась, а это означало только одно — ей придется ждать его. Гермиона не понимала, что ей делать. Неведомая ей сила удерживала ее от истерики, а возможно, это был первобытный страх, заставляющий неметь и молчать. Что дали ей те воспоминания? Ничего, кроме душевной боли, а потому ей необходимо было найти белую дверь вновь, но та утопилась во мраке. На одно мгновение Гермиона затаила дыхание и замерла на месте. Минула целая вечность, прежде чем в ей ноздри ударил вездесущий тошнотворный запах горелой плоти, который креп с каждым мигом, сгущался, обретал резкость и отчетливость. Он появился так же, как и всегда: плавно и даже извращенно изящно. Отделился от темноты, сверкая зубами и моргая ониксовыми глазами. Его хрипящий полушепот сковывал ее тело тугими жгутами, и Гермиона смотрела на него, не в силах сомкнуть веки. Привратник приближался к ней, то принимая форму, схожую на человеческую, то рассыпаясь в густой туман. Но его хребет не извивался, вторя телодвижениям черного дыма, он всегда оставался в вертикальном положении. И то, что казалось Гермионе длинным сцеплением костей, сейчас не выглядело величиной длиннее предплечья. Она нахмурилась, отступая назад и боясь, что ей мерещится, но внутри мрачных потоков была ее волшебная палочка. С трудом сглотнув металлического вкуса слюну и сжав со скрипом челюсти, она протянула трясущуюся руку и погрузила ее в живое воплощение смерти. Гермиона только и успела схватиться кончиками пальцев за шершавое древко и слегка потянуть на себя, когда ее грудь соприкоснулась с иглами, протыкающими ее насквозь, пронзая рвущимся ужасом.

***

Она стояла в безопасной близости от гниющего бассейна, успокаивая дыхание и готовясь к встрече. В который раз Гермиона отжала от крови свою кожаную куртку, но та все равно висела на ней тяжелым склизким мешком. Наконец послышался знакомый омерзительный гнусный шепот, и носа коснулся запах жженой серы. А в Гермионе принялись сражаться рассудок и инстинкт самосохранения. Ночь боялась вместе с ней. От мысли перерождения легче не становилось, ведь боль никуда не пропадала и не делалась незаметнее. Смерть есть смерть, и она не бывает приятной. Закусив до слез щеку, она резко ввела руку в черный туман, который начал густеть, обретая форму, и, крепко ухватившись за палочку, дернула на себя. Однако ощущать стук собственного сердца перестала раньше, чем из существа выглянул деревянный наконечник.

***

Она ревела без остановки от бессилия, вылезая из воды и смаргивая с глаз бурую кровь. После кричала от ярости в язвительную пустоту, потому что больше ей ничего не оставалось. Хотела кого-то убить, но в этом месте она была тем, кого убивают. И Гермиона правда очень хотела бы умереть. Усталость копилась в каждой клеточке, а на глазах появлялись слезы раньше, чем она успевала пролить предыдущие. Сумеречный фантом пугал ее каждый раз. Невозможно было привыкнуть к страху. Раньше Гермиона боялась высоты, а сейчас с радостью бы прыгнула в пропасть. Он шипел. Она молилась. Он приближался. Она дрожала. Зажмуриваясь и думая о радуге, как бы глупо это ни казалось, Гермиона вытолкнула палочку через спину черного колючего дыма. А после, как и всегда, умерла, чувствуя, как разорвались ее кости на молекулы и режущие крошки.

***

В этот раз она бежала, не обращая внимания на резь в боку — ей была важна каждая секунда. Ее уловка удалась. Гермиона сжимала одну руку в кулаке, так что ногти оставляли красные полумесяцы на ладони, второй она подняла с земли палочку. Гермиона специально ждала его у двери в прошлый раз, чтобы палочка валялась поблизости. По пальцам растеклись знакомое тепло и легкое покалывание магии. Она улыбнулась впервые за долгое время, а в душе начала зарождаться обманчивая надежда. — Алохомора. Мерцио. Эльфоджо. Аперта! — Гермиона лихорадочно стучала кончиком палочки по белому дереву, но дверь оставалась запертой. Она рычала всевозможные заклинания, срываясь на крик, взрывая и поджигая дверь, но ничего не происходило. Любая вспышка исчезала, как только касалась светлой поверхности. — Да откройся же ты! — ее голос разрывал нервы, и Гермиона сокрушенно колотила кулаками по двери, пиная ее ногами, не обращая внимания на дрожь, проходящую по конечностям. Яростные, отчаянные слезы катились по ее щекам, скапливались на губах и продолжали путь по подбородку. — Сука! — она продолжала биться о врата, когда он начал приближаться знакомой ему дорогой средь тьмы. — Гребаная ты сука! Откройся, умоляю, — она захлебывалась собственным горем. — Прошу тебя, откройся. Пожалуйста… Ее взгляд скользнул вверх двери, замечая выжженную фразу, пока Гермиона заправляла палочку за ремень джинсов. «Любовь откроет двери». И хрустнули кости, и кровью омылась засохшая кровь.

***

— Любовь откроет все двери… — злобно шипела Гермиона, выползая на берег. — Что это за блядь?! — она кричала в пустоту, отплевываясь. Гермиона продолжала сжимать сморщенное сердце, так и не разжав руку в бассейне. Заметив это, Гермиона передернулась всем телом и швырнула его за спину, так что оно с глухим шлепком ударилось о гладь и утонуло. — Любо… Неет, — вымученно протянула Гермиона, оборачиваясь к кровавому озеру. Она тяжело сглотнула, подавляя дрожь. — Только не это… Она возвела глаза к тому, что могло бы быть небом, но в этом месте было гадкой темнотой. Гермионе нужно было вновь умереть, а для этого необходимо дождаться убийцу. Она опустилась недалеко от воды с бешено колотящимся сердцем, гадая, кто первым доберется до ее жизни, но время словно замерло. Ей казалось, прошли десятки минут, однако тишина оставалась непреклонна. Гермиона налилась ожиданием до боли в мышцах, тревога в душе накатывала волнами и сводила с ума. Однако чистилище как будто спало, притихнув. Неопределенность расщепляла мозг, и Гермиона больше не могла вытягиваться телом, подобно тетиве, прислушиваясь к звонкой пустоте. Она подошла к кромке воды, опуская туда ноги и борясь с подступающей тошнотой. Она желала умереть, а этого права у нее никто не мог забрать — с этой мыслью она нырнула в вязкую жидкость. Но в ней никого не было. Гермиона мягко рассекала руками воду, слыша и чувствуя биение в своей груди. Ее ноги болтались на глубине, но и это не запускало нужный ей механизм. О чем кричала тишина? Об ужасах, об опасности. Она предостерегала, взывала к голосу рассудка, просила спасаться, и Гермиона была бы рада внять, да только не могла. Устав, она подплыла к берегу, вглядываясь в ночь, когда ее рука соскользнула с бетона на гладкую стенку ниже уровня почерневшей крови. Это было похоже на рельефы неба, которые вмиг сделались шершавыми, а после в ладонь Гермионы вонзились зубы. Она закричала, глаза закатились, заволоченные дымкой. Сотня рук обхватила ее поперек талии, утягивая в бездну. Ноздри разъедало кислой ледяной субстанцией. Багровый сменился булькающей червоточиной. Она знала, что должна сейчас умереть, чтобы в будущем спастись, но все равно приходила в немой ужас от всего происходящего, продолжая брыкаться и кричать, захлебываясь алой стухшей водой, походившей на перечный раствор, смешанный с солеными слезами, пока жизнь в Гермионе долгожданно не замерла.

***

Она сжимал его так крепко, боясь, что оно выскользнет из ее руки, что его склизкий гнойный сок струился по ее локтю. Гермиона, закрыв глаза, вонзила в него ногти, пытаясь разорвать, но, словно насмехаясь над ней, оно забилось в ее ладони. Гермиону стошнило. Она больше не могла сдерживаться, а после закашляла, захлебываясь спертым воздухом. Взяв палочку, она разрезала сердце, давясь новым приступом скрутившихся от омерзения органов. На землю упал маленький ржавый ключик. Дрожа, она пальцами подняла его и палочку, ведя по той большим пальцем, когда ощутила непривычные зазубрины на дереве. Хмурясь оттого, как налился тугостью и вязкостью воздух, высасывая кислород, она поднесла к глазам палочку. «Прощай и люби меня». Гермиона убрала во внутренний карман кожаной куртки свои находки, когда услышала, как порвались ее сосуды и нервы, сухожилия и связки, а из груди показались окровавленные когти. Адское пекло воспламенило ее тело и хрустнула шея.

***

Она просто вынырнула, медленно распахивая глаза, как если бы купалась в море, а не в крови, в ушах стоял шум прибоя, а не стук собственных зубов. Она не чувствовала былого ужаса, лишь тревожное спокойствие. Бурая вода все так же стекала по ее лицу, но Гермиона просто смаргивала ее, продолжая грести к берегу. Все наконец-то встало на свои места. И Гермионе хотелось смеяться. Она знала, что если сделает это, то, подобно Икару, опалит свои крылья, но все равно не могла удержаться. «Прощай и люби меня», — прощался Цицерон в своих письмах. Ставил последней строчкой, обозначая конец. Что могло бы это значить? Она не знала бы, если бы не изучила каждый миллиметр его извращенного мышления. И это забавляло Гермиону. Шорох ее шагов отдавался в пустоте беззвездной ночи, но она неумолимо приближалась к священной двери. Пусть воздух наполнился кислым вязким вкусом, она вставляла ключ в скважину, поворачивая до щелчка, стучала кончиком палочки по белому дереву, уверенная, что чтобы что-то завершилось, оно должно начаться. — Начало конца, — прошептала она, втягивая носом удушливый запах смерти. И дверь отворилась, заливая искрящимся светом и наполняя серебром всю темноту. Ночь покорилась.

*****

«Her & the Sea» CLANN Легкие наполнились ошеломляющей свежестью, и на мгновение Гермиона зажмурилась от яркой вспышки. Перед глазами продолжали мельтешить искорки, когда она разлепила веки, стряхивая с ресниц запекшуюся кровь. Гермиона стояла посреди небольшого грота. Кое-где с потолка свисали серо-молочные сталактиты, на кончиках которых собирались капельки воды. В пещере царили сумерки, озаряемые светящейся завесой. Холодные голубые вихри мешались со слоновыми белыми, словно сливки, серебро струйками перетекало из одного угла мерцающего барьера в другой. Изредка витиеватый звездный дым отделялся от общей массы и тут же испарялся в воздухе. Сколько ни вглядывайся, за волшебным покровом ничего не проявлялось. Зато перед ним на камне, вытянув ноги и скрестив руки на груди, сидел он — в своей любимой черной рубашке, с закатанными до локтей рукавами и тремя расстегнутыми пуговками у воротника. Его голова была слегка наклонена набок, а уголок рта дернулся в удовлетворении. Драко Малфой с улыбающимися графитовыми крапинками серых глаз изучал Гермиону. — Откуда ты знал, что мне придется пройти через это все после тебя? — ее голос звучал чужеродно после долгого молчания, а на языке продолжал киснуть металлический вкус. — Не знал. Предполагал, — он медленно встал и вальяжно двинулся к Гермионе. — И ждал меня здесь, — она вновь обвела глазами тусклый грот и светящийся портал. — Да, ждал тебя, — просто качнул плечами он, останавливаясь перед ней. — Так поступают любящие люди, — Малфой достал из кармана палочку и повел ею по щеке Гермионы, залезая под куртку по ключице, опускаясь все ниже и ниже, ни на миг не прерывая зрительного контакта, окутывая спокойствием и ароматом безопасности. — Ты ведь знаешь это. Когда большая часть крови стерлась с ее кожи и одежды, она почувствовала прикосновение мягких губ на своих. Легкое и невесомое, как касание перышка, но такое теплое и нужное, жизненно необходимое. У поцелуя был вкус спасения и обещания, что теперь все будет хорошо, несмотря на влажную соль, скользившую между губами. Гермиона едва заметно и по-глупому робко улыбнулась, стирая выступившие слезы быстрее, чем их настигал его большой палец. — Сколько ты здесь? — шмыгнув носом, спросила она, избегая его отдающегося нытьем в сердце взгляда. — Не знаю. Тридцать девять минут, дней, ночей, месяцев? — он слегка засмеялся, ловя ладонями ее лицо и заставляя посмотреть на него. — Кто знает? Достаточно долго, чтобы начать сходить с ума. Гермиона усмехнулась, слыша в его голосе знакомые веселящиеся нотки. — На цифре тридцать девять ты сбился со счета? — справившись с глупым порывом слабости и ненужными слезами, она приподняла одну бровь. — Да. Нет. На самом деле, я даже не считал. Это бессмысленная трата сил, я бы все равно ждал тебя и дальше. К чему мне точное время? — Тогда почему тридцать девять? — она вскинулась на него недоуменным взглядом, который он тут же поймал радужками цвета грозовых туч. — Не знаю, мне нравится число три. Должно быть, те, кто родились под его значением, благословлены звездами. А девять делится на три и получается тоже три — это чудно, — он широко улыбнулся, — и забавляет. Гермиона не удержалась от смеха, зачарованная его искрами. — Ты дурак, ты это знаешь? — сквозь веселье проговорила она. — И точно сошел с ума. — Зато я дождался тебя. Выходит, чутка безумия никому не повредит, — он приблизился своим носом к ее, задерживаясь в одном миллиметре, продолжая гипнотизировать и окутывать своим теплом. — Что правда, то верно… Гермиона шумно втянула воздух, желая забить затхлость крови, въевшуюся под кожу, ароматом Драко. Она не знала, чем он пахнет, но этот запах был ее любимым — в нем хотелось утонуть. Она прикрыла глаза, возвращаясь в реальность. — Я полагаю, мы в чистилище, а за моей спиной осталось сдохни или умри? Драко понимающе кивнул, отстраняясь и дергая уголком губ. — Живи или умри, Гермиона, ведь шанс на первое все же есть. Мы здесь, — он развел руками, отходя на шаг назад, — и действие еще не окончено, а там был хранитель чистилища, открывающего врата в священно проклятое место — сюда. — Гермиона нахмурилась, начиная вспоминать курс истории. — Гоняемые вештицы называли его Владыкой стр… — Владыка страданий, — договорила за него Гермиона, запуская пальцы в местами все еще слипшиеся от крови волосы. — Тот, что охраняет вход в постчистилище, заключая жертву в петлю смерти, пока он не найдет выход — дверь, через которую сможет пройти, что будет значить очищение от пороков. — Верно, — кивнул Малфой. — Считалось, что если заставить человека испытать на себе подобие девяти кругов ада, то он избавится от грехов и, спасаясь, откроет для себя новый путь или же найдет упокоение, — он кивнул на святящуюся голубым туманом завесу. Сердце Гермионы пропустило несколько ударов, и она задержала дыхание, успокаиваясь. — Изощренные подсказки, — стараясь не думать об исходе сегодняшнего дня, она перевела тему, пару раз моргнув. — Я не хотел рисковать, вдруг бы они пропали, будь там прямой текст. Она чувствовала, как он наблюдал за ее попытками собрать себя из острых крошек. — И как же ты проверил? — После каждой выходил к привратнику и смотрел, останется ли она после того, как я возрожусь. — Почему мы не оказались здесь одновременно, ведь подстрелили нас с разницей в минуту? — недоумевала Гермиона, растирая пальцами виски. — Когда я умирал… — В тебя попал Долохов, — перебила она, склеивая пазл воспоминаний. — Нет, Финниган… — он удивился ее незнанию. — Что? — не веря его словам, путаясь в увиденном ею и царапая кожу вокруг пальца, она обессиленно осела на землю. — У него была двойная метка на руке, значит, кто-то из Пожирателей давно ему покровительствует, — Малфой медленно опустился рядом, сосредоточенно вглядываясь в лицо Гермионы. Беспокойство захватывало его с головой, но он старался не показывать виду. — Он предал нас не в тот день, а многим раньше. Причина мне неизвестна, но огонь и жажда мести в его глазах были не наигранными. Заклятие, которое он выпустил в меня, очень древнее и мощное, принадлежащее и оберегающееся тремя великими домами, и то, что он смог им воспользоваться, говорит о его принадлежности к одному из них. Фиолетовое с алыми всполохами свечение. Я видел, как тебя сразила аналогичная вспышка. Финниган был слева от тебя, Долохова я не видел, должно быть, и он собирался применить на тебе свое проклятие, которое тоже с сиреневыми оттенками, однако выкачала из тебя жизнь именно магия Финнигана. Я слышал, как хрустнули твои ребра, наблюдал, как подогнулись колени и как ты упала, разбивая голову о камни в кровь, — его голос стал совсем тихим, а губы Гермионы дрожали, вспоминая лежащего в багряной луже Драко. — Я уже отключался, когда к тебе подскочил Поттер и принялся наносить заживляющие заклинания. Они не способны спасти от участи проклятия, ведущего в чистилище, но задержать в сознании на некоторое время вполне могут, пока темная магия не одержит над ними победу, — на мгновение Малфой смолк, но вскоре продолжил: — Поэтому ты появилась здесь позже. По крайней мере, я так думаю. Гермиона сцарапывала ногтем корку крови с кожаного сапога. — Если я все забыла, то и ты тоже. Как же ты все вспомнил? — она подняла на него затуманенный взор. — Заметив заклинание, попавшее в тебя, я уже догадался, что это. Таких больше не существует: фиолетовый с алыми сгустками — феномен магии. Я закупорил последние воспоминания, надеясь на лучший исход. И мне повезло, — он поджал губы, а затем, усмехнувшись, добавил: — Иначе мы бы до сих пор там торчали. — Эй! Я бы вспомнила однажды и догадалась бы до всего сама. Его глаза привычно вспыхнули, и Малфой удовлетворенно засмеялся. — Ну да, конечно, — он насмешливо кивнул. Отмахнувшись от него, Гермиона вновь заговорила: — Память стирается, чтобы человек не помнил лица нападавшего? Ибо месть один из грехов… — Его молчание она расценила как согласие и криво улыбнулась. — У Владыки все схвачено во имя искупления. Лицо Малфоя посерело, так что глаза начали теряться на общем фоне. — На какой раз ты перестала чувствовать боль? Гермиона вздрогнула, мнимо ощущая, как кровь заполоняет ее изнутри, но, со свистом втянув прохладный воздух пещеры, сосредоточилась на Драко. — Ни на какой. Нельзя привыкнуть к страданиям и смерти, однако это может надоесть, — Гермиона фыркнула, прогоняя фантомные боли рвущейся плоти и удушья. — Начинает раздражать закономерность круга. Особо остро я ощутила это, когда попыталась палочкой открыть дверь: я слышала его приближение, кровь, как всегда, застучала в ушах, и я беспомощно обернулась, зная, что сейчас произойдет то же, что и всегда, но и сделать с этим ничего не могла, — горло сдавило колючими жгутами. — Понимаю. И она это знала, потому и рассказала. — Почему ты, кстати, просто не оставил мне мою палочку, зачем было ее обратно в него запихивать? — смаргивая слезу и дергая уголком рта, спросила Гермиона. — Только так ты ее со сто процентной гарантией заметила бы, — Драко зачесал платиновые волосы назад. — Да я смотрю, по твоему мнению, у меня айкью школьника? — деланно холодно заметила она. — Не школьника, конечно, но тугодумного временами взрослого. Гермиона изумленно вскинула кофейные брови и, вытянув ногу, пнула Малфоя в икру. Его бархатистый смех окутал грот. Казалось, даже портал за его спиной стал выглядеть теплее, и Гермиона, не удержавшись, улыбнулась в ответ, плавясь под его серо-голубыми глазами. Чем дольше она смотрела на Драко, тем больше в ее душе собирались тянущая боль и тревога безнадеги. — Ты думаешь, мы умерли? — Я не знаю, Гермиона. Он всегда все знал, а сейчас нет. И его слова звучали страшнее всего того, что ей пришлось пережить в чистилище. Она засмеялась тем отчаянным срывающимся на шепот смехом, когда стоишь на кромке обрыва, готовясь прыгнуть и умереть. — «Это всего лишь конец света», ты шутил раньше, да? Уже не так смешно как раньше? — она не язвила, а молила опровергнуть, переубедить ее, но он был честен, как всегда. — Все стало слишком правдиво, — в его глазах заклубились тени, и он откинул голову назад, устремляя взор на катящуюся каплю по серому сталактиту. — И тогда было правдиво, Драко. Воспоминания невозможно стереть из памяти, нельзя от них отмахнуться ни сейчас, ни раньше. Даже в нашу роковую встречу я ни на миг не могла оставить войну за спиной, несмотря на все обстоятельства того дня. Хотя без нее мы бы не встретились тогда… — она слабо улыбнулась, наблюдая, как полетела капля с потолка и разбивалась на крошечные хрусталики рядом с пальцами Малфоя, — но и не оказались бы здесь… — О, я помню тот день, — протянул Малфоя, вновь смотря на Гермиону. — Помню, бойня была одной из тех, когда наши главари натаскивали нас друг на друга, как цепных собак. Игра на поражение, где благоприятный исход — один выживший. — Кажется, все двадцать человек тогда полегли… А все из-за какой-то книги. Орден должен был перехватить вас, но вы оказали большее сопротивление, чем предполагалось… — Кровавое месиво. Я разрезал тела не думая, заботясь лишь о том, как бы не получить Аваду в висок. А когда наступила мертвая тишина в прямом смысле слова, я брел меж трупов, проверяя пульс каждого, и услышал твое прерывистое, но тем не менее громкое дыхание, — Драко размазал капли воды с потолка по земле. — Я подошел к каменистому обрыву, а ты стояла там на выступе, вцепившись ногтями в скалу, лавируя на кромке пропасти. Один порывистый неверных вдох, и твое тело стало бы фаршем для стервятников. Гермиона искривила губы в снисходительной улыбке, глядя на Малфоя из-под опущенных ресниц. — Ты прожигал меня пустым стеклянным взглядом. Я приготовилась к остановке сердца и к тому, как мои кости раскрошатся от соприкосновения со скалами, но ты сел на корточки и подал мне руку. — Да, — протянул Драко, уходя в себя и в тот день. Грейнджер не шевелилась, тупо пялясь на протянутую ладонь. Поджав губы, Малфой наклонился и, грубо обхватив Гермиону за запястья, потянул наверх. Так, что она зашипела от боли и страха, словно загнанная дикая кошка. Она распласталась на земле, закусывая щеку до крови и силясь прогнать гудение во всех частях тела. Малфой отошел от нее на три шага, доставая из кармана черного плаща металлический помятый в некоторых местах кейс, и уже через мгновение, когда Гермиона измученно села на пятки, закурил сигарету. Снова и снова делал длинную затяжку, а после пускал витиеватый серый дым. Он мерил широкими шагами участок, залитый кровью, а Гермиона лишь молча следила за ним, боясь встать. Без палочки ей было не выстоять против него, а та потерялась еще в середине короткой алчной битвы. Над ее головой раздалось карканье, и смольный ворон опустился на лоб какого-то Пожирателя. Птица смотрела на нее ониксовыми глазами и, дернувшись, клюнула мужчину в рот. Гермиона зажмурилась, давясь рвотным позывом, когда Малфой шумно затянул последний раз сигарету, затоптал подошвой брошенный окурок и порывисто двинулся к ней, приковывая тяжелым темно-серым взглядом. Беспощадно резко перехватил ее под мышками и поставил на вялые ноги. Перед ее взором замельтешили звездочки, и Гермиона вжала голову в шею. Но она начинала понимать, что произошло, и от осознания, что Малфой спас ее, на затылке вставали волосы дыбом. Они жгли друг друга горящими и в то же время остекленевшими глазами, в которых сочилось отчаяние и истошно кричала обреченность. «Я» превращалось в вынужденное «мы». «Как раньше» быть более не могло. — Веди в свой Орден. Это был конец для меня, — единственное, что нарушило тогда воронье чавканье. Как он и предполагал, его посадили в «тюрьму» — заперли в одной из многочисленных комнат помойника на Гриммо. Это забавляло Малфоя — то, с какой осторожностью они к нему относились, несмотря на то, что он слил им всю возможную информацию. Пути назад для него не существовало, в спину дышала лишь мучительная пронзающая смерть. Только Гермиона навещала его. Еще бы. Он спас ей жизнь, бросил все на кон. Конечно, она не была первостепенной причиной, почему он поступил так, а не иначе, но тем не менее имела к этому прямое отношение. Гермиона приходила и садилась на подоконник, подолгу молчала, лишь смотрела, и он глядел в ответ, пытаясь разгадать ее мысли. Как-то раз она зашла в помещение, а ее излюбленное место у окна занял он. Гермиона замерла, как загнанная газель, посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Ее зрачки расширились в изумлении, и она непонимающе моргала. Это так напоминало старые добрые картины из прошлого, когда у мисс всезнайки что-то не получалось, что Драко не удержался и тихо засмеялся — впервые за долгое время. Чудаковатое веселье сделалось чужим за годы войны и наконец-то стряхнуло с себя пыль. Гермиона лишь еще более шокированно уставилась на неизвестного ей ранее Малфоя, чье лицо выглядело мертвенно-бледным в тусклом свете комнаты. А под глазами залегли тени, так что он походил на вампира со своими платиновыми волосами. Словно прочитав ее мысли, он прошептал, как шепчет змей-соблазнитель: «Грейнджер, я не кусаюсь. Ты все еще можешь сесть на подоконник. Или в любое другое место в этой комнате». Случился новый вираж на их горке, ведущей в преисподнюю мира. Они стали сближаться. Сначала просто говорили о погоде, еде и заклинаниях, а после о войне. Открыто и не изображая из себя ходячую добродетель, обсуждали смерть и вынужденные бойни и убийства. Однажды он вспомнил забавную шутку, а она не смогла удержаться от звонкого смеха. Все чаще и чаще улыбалась ему и ловила ответ на глубине серых глаз, в которых роились живые искры. Ей не хватало таких за пределами комнаты, поэтому Гермиона все больше и больше задерживалась рядом с ним на подоконнике. По неосторожности он ляпнул, что ждет ее прихода, сообразив, промолчал о беспокойстве в груди, когда ее днями напролет нет. Но и услышанного Грейнджер хватило, чтобы поддевать его впоследствии каждый раз. Устав от ее колкостей и насмешек, Драко с гордо поднятой головой ответил, что еще б он ее не ждал, ведь она — его единственный собеседник, а над тишиной трясутся только трупы. — Неужели это стоило того? Я стоила того, чтобы отказаться от своей жизни и свободы? — Гермиона вглядывалась в подсвеченное голубым сиянием завесы лицо Малфоя. — Меня бы не приняли, если бы ты осталась живой. Поверь, наместникам Лорда были известны участники вашей группы, и они проверяли каждого погибшего в тот день. А убивать я тебя не хотел, не знаю почему, но ты напоминала мне островок спокойствия тех лет Хогвартса, когда главной заботой было купить новую метлу, — он задержал дыхание на миг, кадык дернулся на его шее, и он продолжил: — Я не хотел поджигать собственное прошлое, и я не любил тебя, нет — не будем строить воздушных замков, — он снисходительно улыбнулся Гермионе, и та выразительно закатила глаза. — Но и убийцей собственной души я в тот момент не был готов становиться. После и вовсе все обрело смысл, — на серых радужках на мгновение загорелась мрачная игривость. Легкий румянец заалел на ее щеках и спутался с остатками засохшей крови. — Когда я поручилась за тебя… — Я был самым низшим звеном в вашей пищевой цепи Ордена, — закончил фразу Малфой. — Но я был. А среди Пожирателей не первую неделю висел бы расчлененный. Сейчас и вовсе кто-нибудь пил бы из моего черепа и чесал спину костями. — Гермиона поморщилась, усмехаясь на его слова. — С тобой жизнь, конечно, тоже не фонтан, но все же жизнь. Она в переигранном изумлении раскрыла рот, обиженно прижимая руку к сердцу, а ногой пиная его в бедро. Но тот благополучно увернулся, скалясь и подмигивая. — А чего бы ты хотел: жить на тихом заснеженном острове, где обитают одни лишь пингвины, да и те редкость, и только мы вдвоем? — она насмешливо вскинула брови. Коварно дернув уголком губ, он наклонился, сокращая расстояние между ними. — Да, Гермиона, только мы вдвоем — это ключевой момент. Там было бы так холодно, что на морозе гибли бы розы, запутанные в твоих волосах, — его дыхание коснулось ее. — Почему в моих волосах розы? — она глядела на него из-под опущенных ресниц, плавно отклоняясь. — Потому что это моя фантазия, и мне так больше нравится. И в этой фантазии моя любовь растопила бы лед и кончился бы холод для нас, — он продолжал наваливаться на нее, пока Гермиона не уперлась локтями в землю. — Ты подарил бы мне ожерелье изо льда? — она провела губами по его и быстро отстранилась. — Ммм, возможно… Их носы соприкоснулись, а по ее коже пронеся любимый разряд. — «Возможно» меня не устраивает, — она подняла на него свои карие глаза, обхватывая ладонью его щеку. — И я бы предпочла сразу провалиться под корку льда, лишь бы оказаться где-нибудь на пляже, под солнцем и в тепле. — Мне нравилась перспектива греть тебя своим телом в порыве твоей морозной дрожи, но обнаженное купание меня тоже вполне устроит, — он безапелляционно обрушился на ее губы, сминая их и заставляя приоткрыть рот, чтобы он мог скользнуть в него языком и пустить еще больше импульсов по телу. Легкие затопил мягкий запах дома — запах Драко, — и она засмеялась, уворачиваясь от его поцелуев. — Жаль, что реальность наша далека от иллюзий, — она мягко провела пальцем по его скуле, убирая светлую челку с лица. Крупицы горечи сбросили маски в его глазах, и он отстранился, слегка сводя брови к переносице, позволяя Гермионе тоже выпрямиться. — Но не все было вязким и темным в нашей короткой совместной жизни… — он нахмурился сильнее, ища нужное воспоминание. — Я помню, как ты потащила меня на крышу дома на соплях, на Гриммо 12, показать звездопад, — он на секунду задумался. — Говорила, что такое бывает редко. А из-за постоянных взрывов звезды и вовсе почти не видны, но в ту ночь все было спокойно, — Драко вновь смолк, а затем тепло улыбнулся короткой улыбкой, смотря куда-то в пол, куда-то в себя и в прошлое. — Ты зачарованно замерла, когда упала звезда, а я ее и не заметил, лишь видел твои горящие глаза, которых не наблюдал со времен школы. Ты обернулась, широко улыбаясь, и потянула меня за руку вниз, усаживая рядом с собой плечом к плечу. В тот вечер была лишь немая музыка ночи... И мы с тобой под безветренным звездным куполом, который убаюкивала темнота. Он поднял на нее проницательный взгляд. — Ты поцеловал меня тогда впервые… — Гермиона невольно коснулась кончиками пальцев губ, смотря мимо Драко. — А на следующий день «Ракушку» взорвали, — она поджала губы, леденея карими очами. — Я помню, меня звали туда, потому как вид с моря на сияющий небосклон открывался лучший, но я не хотела оставлять тебя. А тебе не желали показывать наш еще один пункт, — она сухо усмехнулась. — Молли, Артур, Флер, Джинни — все они погибли в ту ночь. Так же быстро, как упала первая звезда… Грот наполнился терпеливой тишиной, но уже через пару мгновений Гермиона дернула бровями, едва заметно улыбаясь и продолжая смотреть в никуда, и заговорила, словно сказанное ранее уже не имело для нее никакого значения: — Я помню свой день рождения. В тот год считалось лицемерно и пошло думать о подобных вещах. Все, что нас должно было заботить, — это операции, смерти и убийства, нацеленные на победу. Радость и личные интересы следовало засыпать пеплом прошлого, и, когда я проснулась девятнадцатого сентября с мыслью о себе и своем дне, мне сделалось гадко. Я начала чувствовать стыд за то, что хочу подарков и поздравлений, в то время когда люди гибнут в адских агониях из-за того, что мы не способны их защитить. Мне было противно от самой себя, — она подняла взгляд на сосредоточенного на ней Драко, Гермиона как будто не верила своим словам, своим чувствам ранее. — Это ведь так странно: ощущать вину за возможность быть на миг счастливым, желать чего-то для себя… Драко открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гермиона его опередила, ловя в омут карих глаз, в которых дребезжали золотые огни. — Я ушла на весь день из Ордена, не сказав ни слова, не хотела видеть общее безразличие, осознавать, что все забыли. Бродила часами по улицам, не думая ни о чем, в моей голове был гул и вместе с тем мертвая тишина. Смотрела лишь себе под ноги, а когда стемнело и я не поняла, где оказалась, просто аппарировала на Гриммо. Я молилась всем Богам, чтобы все разошлись по комнатам, а лучше — спали. Но вы не спали. Она пронизывающе глядела на Малфоя, словно ожидая ответа, но все, что он мог ей дать, — лишь качание светлой головой, не прерывая зрительного контакта. — Маленькая кухня была украшена розовыми флажками по периметру, под потолком летало три воздушных шарика, а четыре валялось на полу. На столе стояла остывшая картошка и парочка пирогов, а еще шоколадный торт — мой любимый, — Гермиона засмеялась, и на ее глазах блеснули слезы. — Вы с Гарри замерли на диване, как испуганные страусы, когда я вошла… — Ну неправда! Не придумывай, женщина. Мы не были похожи на страусов, просто тебя пришлось изрядно долго ждать, — возмущенно проговорил Драко, опираясь на руки позади себя. — Еще как правда! Там эта еле живая, старая лампа над столом качалась и мигала, как осиновый лист, и под ее светом ваши глаза выглядели еще более изумленными. — Ну конечно, мы уже думали, ты не придешь никогда. Гермиона звонко засмеялась, а одинокая влажная дорожка на щеке давным-давно высохла, забывая, куда вообще бежала. — Мы, кстати, эти шары напольные час надували. Я чуть не умер, — возмутился Драко, обвиняющее смотря на Грейнджер. — А все потому, что Поттер сказал, что эта такая традиция среди маглов — ртом создавать праздник. У меня было намного больше других задумок в этом плане… — На самом деле, нет. Гарри просто хотел тебя помучить. Мы не наполняем шары воздухом изо рта, для этого есть насос… — Гермиона недоговорила, заметив немигающий серый взгляд и поджатые тонкие губы Драко. — Полагаю, мне не стоило этого говорить… Но да будет тебе известно, от шаров, надутых тобой лично, праздник заручился невероятной атмосферой, — она еле сдерживалась от смеха. — Мне было очень приятно знать, что вечеринку организовал именно ты, — Гермиона тепло улыбнулась, склоняя голову набок. — Я его убью. — Ой, да брось. Зато вспомни, как весело нам было. Как душевно мы сидели, поедая разогретую вареную картошку. Рон принес какое-то грушевое вино, от которого все тут же хмелели и начинали нести всякую несуразицу. Луна пыталась играть на ложках, то и дело вешала на меня оберег, уверяя, что защитит меня от злобных духов, а ты постоянно тыкался мне в шею, как потерявшийся котенок, — лицо Гермионы все больше и больше озарялось светом и наполнялось жизнью. — Я соблазнял тебя, — он закатил дымчатые глаза, запуская руку в платиновые волосы. — Я оценила, — Гермиона кивнула, пытаясь спрятать улыбку. — В любом случае это был один из самых светлых дней за всю войну. И все благодаря тебе, потому что ты не забыл, потому что ты вспомнил и помнил, — она протянула руку, касаясь согнутого колена Драко, привлекая его внимание. — Мы забылись на время: пели песни и танцевали на столе, смеялись и шутили, каждый стал самим собой, отодвигая весь мир на задний план, ведь в тот момент волновал лишь звук хлопушек и когда же Джордж принесет обещанное пряное виски. Я задувала красно-зеленые свечки на торте, шоколад которого безнадежно потек и растаял, но больше всего в моей памяти отложился тот момент, когда горели лишь пять маленьких огоньков, а все ваши сверкающие глаза были направлены на меня. А когда наступила темнота и лампа еще не зажглась, заплетающимся языком ты промычал мне в ключицу, что даришь себя. — А ты сказала, что тебе этого мало, — Драко притворно укоризненно прожег ее взглядом, склоняя голову. — А ты сказал, что я жадная, — она уничижительно приподняла брови. — И был прав. — Отчасти, — она качнула плечами. — Я лишь хотела нас. Драко положил свою руку поверх ее, мягко поглаживая костяшки пальцев своими, однако серебро его глаз наполнилось одинокой истерзывающей печалью, которую он спрятал, прикрыв глаза и дернув уголком рта наверх. Если запустить пластинку воспоминаний, они буду течь, как потоки воздуха, как ноты музыки, как капельки дождя, не давая возможности прервать уничтожающую песнь. — Кто знал, что монстр, живущий во мне с первых этапов войны, скинет наконец-то маску всего через пару месяцев после моего дня рождения, а я начну поливать свою душу бензином и чиркать спичку. Она вновь оперлась на руки позади себя и, вытянув ноги параллельно сидящему по-турецки Драко, заговорила. Голос ее сделался деланно холодным, затыкающим всякую сентиментальность и сожаления о прошлом. Гермиона давно поняла, что бесполезны попытки собрать пепел, он лишь разлетался дальше и вонзался крепче. — Иногда присутствие любимого человека, даже молчаливое, безмолвное, помогает справиться с растерянностью и отчаянием. Но тебя там не было. А я спасалась по лезвию ножа. — Мы все немного монстры и лишь отчасти люди, Гермиона, — его голос натянулся, как тугая тетива лука, готовый пронзать на поражение. — Тебя не было там, — повторила Грейнджер, разрезая воздух между ними колким потемневшим взглядом. — Здание рушилось на глазах, пятеро из нас остались под обломками еще в хранилищах банка, но Луна была со мной все время. Мы бежали, обгоняя друг друга, уворачиваясь от горящих балок, задыхаясь затхлостью обгоревшей плоти, но ни на секунду не сбавляли шаг. Она то и дело косила на меня свои голубые испуганные глаза, проверяя, не отстала ли я слишком сильно. Все полыхало, отовсюду поднимался черным дым, а мраморный пол сотрясался от врезавшихся в него кусков каменного потолка. Ничто меня не могло остановить. Как оказалось, даже вскрик позади меня. Люди ищут чудовищ в пещерах, морях, подземельях и полях, но даже в зеркало не обязательно смотреть, достаточно понять, что желание жить превосходит желание кого-то спасти. Я обернулась лишь на один миг. На один ничтожный жалкий миг, чтобы увидеть, как ее придавило колонной, как ее голубые глаза налились кровью и с какой беспомощностью смотрели на меня. Деревянные бусы на ее шее начали испускать витиеватый дым, она кивнула мне, крича и плача. А я отвернулась, продолжая бежать. Ни один мускул не дрожал на лице Гермионы, ее голос звенел в тишине, но она смотрела в грозовые омуты, которые молча внимали, не желая прерывать исповедь. — Я вспоминала ее мурлыканье под нос по утрам, ее чудаковатые платья в квадратики и то, как она задорно играла на ложках, когда была в хорошем настроении. Как смущалась при виде Невилла и смеялась, когда он ее поцеловал в обмен на разноцветную фенечку из ракушек. Но страх умереть сковал меня. Ведь я наверняка могла ее спасти. Как много раз я думала о том моменте. Могла бы попытаться. Но также я могла умереть… Я не хотела этого. Правда, не хотела и оставлять ее. Но мне было так страшно. До ужаса, до чертиков, до безумия страшно. Я не хотела умереть в тот день, но после меня постоянно преследовала одна мысль: было бы лучше, если б я сдохла в тот раз. Я стала тем, с кем отважно сражалась… Не все мы монстры, Драко. Луна не была им. А я стала. Я предала ее, предала себя, и посмотри, где мы, — пронзающе и сухо усмехаясь, она обвела затравленными глазами серый грот. — В антихристовом царстве. — Где нам и место, ты это хочешь сказать? — он прищурился, раздраженно дергая головой. Она выдержала его колющий взгляд, но ничего не ответила. Лишь сомкнула веки на секунду, словно меняя кассету в проигрывателе. — Ты когда-нибудь видел двойную радугу? — карие радужки вновь посветлели, и она задумчиво уставилась на нахмурившегося Малфоя. — Да, — он непонимающе дернул плечами. — А я нет, — она поджала губы. — Это глупо, что я переживаю из-за этого? — ее лицо выражало искренний беспокойный интерес, и Драко с задержкой ответил. — Нет. Но вдруг, коротко улыбнувшись, он добавил: — Лишь слегка. Она почему-то смущенно усмехнулась, отводя взгляд, чем по-настоящему сильно удивила Малфоя. — После того случая я думала, что должна умереть, но когда это действительно чуть не случилось со мной, я думала лишь о радуге, которую никогда больше не увижу… Он знал, о чем она собиралась заговорить. И слышал эту историю ранее. В одну из тех ночей, когда обоих обуревала бессонница и они молча лежали в темноте. Драко наблюдал за плавающими тенями деревьев на потолке, когда, как ему казалось, она сопела ему в плечо, но ее тихий шершавый шепот убедил его в обратном. Чувствовал, как тяжело давалось ей каждое слово и как сильнее она прижималась телом к его руке, холодя кожу горячими доверительными слезами. Ему не нужно было ничего говорить, обнимать ее или утешать. В такие моменты необходимо лишь одно — слушать, слушать и слушать. Давать возможность быть услышанным, позволить поделиться прозрачным вязкий грузом. И сейчас он должен был лишь внимать и отвечать серым ветром понимания в глазах. — Это ведь было Рождество, не так ли? Она знала, что да и что он это знал, но подыграл, едва заметно кивнув. Ведь когда оказываешься перед лицом опасности и смерти, начинаешь в действительности ценить жизнь — куда больше, чем просто красивое слово. Гермиона давно начала ценить возможность жить, но в то Рождество она могла потерять все и сразу. Допустить вероятность смерти хоть на миг — глухая и глупая неосторожность. И Гермиона ее допустила. Двадцать пятого декабря случился налет на одну из главных улиц Лондона — по ней переправляли провизию простым гражданам западной части города. Безумие — самое характерное слово для царившего там хаоса. С каждым новым побоищем у Гермионы создавалось ощущение, что хуже быть не могло, но не было предела извращенному и пошлому совершенству. И тот день отпечатался в ней навсегда. В ходе сражения были взорваны целая улица и некогда прекрасная площадь со старым фонтаном и затертой скамейкой для сварливых стариков и антикварный магазинчик, под обломками которого обездвиженно лежала Гермиона. — Говорят, под ангельским взором люди не смеют умирать. Выходит, мой меня тогда покинул, — ее губы натянуто изогнулись в подобии улыбки, но вновь померкли, превращаясь в тонкую полоску. — Тупость во всем теле. Ощущение, что щепки и крохотные занозы забираются под кожу ног и рук, притворяются родными, пуская раздражение и пульсацию. Один вдох равнялся продвижению бетонного обломка навеса на один миллиметр глубже в мой желудок. Я чувствовала, что дрожала и в то же время, что умерла. Из разбитой витрины на меня смотрел жуткий чревовещатель, замерший с открытым ртом в изумлении, а плакаты за его спиной подгорели и разорвались на нервные небрежные полосы, словно кто-то драл их в порыве затмевающего сознание гнева, словно на них вымещали злобу. И… — Гермиона засмеялась, — и в этом новоиспеченном кладбище висела гирлянда. Почему она уцелела? — она недоумевающе дернула бровями. — Парочка разноцветных пятнышек раскинулись надо мной, цеплялись за остаток навеса, что должен был вконец расквасить мне мозги. Она мигала и мигала. Красный, желтый, синий, зеленый. Красный, желтый, синий, зеленый — в такой последовательности зажигались огоньки, озаряя надменностью прошлого над настоящим этот выцветший побелевший мир. Снежинки в плавном танце кружились надо мной, так что я более ничего не видела: лишь искры гирлянды и снег, не желающий ловить на себе отсветы жизни, он их лишь поглощал, затаскивая в свою глухую густоту. Иногда появлялись черные крупицы, разбавляя серую массу, показывая неидеальность тусклости этого дня. Но не все снежинки, касающиеся моей кожи, холодили ее. То был пепел, и он ниспадал убаюкивающей маской на меня. Создавалось ощущение, что я лежала в весенней траве, покрытой ночной росой, но только вместо нее стекло. Сердце, казалось, покрылось хрустальным пеплом. Один вдох, и режущая крошка коснется беспомощного органа, пустит медленный разряд. Я думала, что не хочу умирать, но в то же время, как хорошо мне становилось. Часто смерть кажется уютней и добрей, чем жизнь, а тишина такая заботливая и милая, зовущая за собой. Мне хотелось пойти за ней, ведь я видела радугу и то, как она тает семью красками под моим расплывающимся взглядом. — Но я нашел тебя, — Драко разрезал тишину, покрывшуюся мурашками и ожидающую спасения. — Да, ты нашел меня. Сначала я и вовсе не могла различить тебя в хаосе серых оттенков. Твои темные брови и ресницы сделались такими же побелевшими, как и вся пустота возле меня. Словно иней коснулся твоего и без того бледного лица. Ты сбросил с меня каменную плиту и прижал к себе, как тряпичную куклу. Грохот твоего сердца оглушал, заставляя жмуриться, а мое, казалось, почти уснуло. Ты снова и снова повторял: «Я тебя нашел. Я тебя нашел. Я тебя нашел», и я тебе поверила. Лунная крошка дрожала с облегчением на глубине твоих дымчатых радужек, не давая возможности отвернуться и уйти в себя. «Я тебя нашел» — эти слова опускались на тишину, как траурные удары барабана. Голубые потоки в молочной завесе сменили направление, отражаясь в потерянных глазах Гермионы. Малфой тихо кашлянул, словно сглатывая мерзкую терпкую микстуру. — Я, кстати, люблю дождь, — первые звуки совсем растворились в долгом предшествующем молчании, мокрота скопилась в горле, и Драко вновь откашлялся. — Ты, возможно, не знала. Но сейчас мне хочется тебе это сказать. Сечение его зрачков окружали мерцающие звезды, а тяжелый взгляд исподлобья сбивался на легкий шаг, заставляя Гермиону переключиться, разжать свои невидимые связки туго стянутых мышц. Он всегда так делал — плавно тянул за руку, помогая вынырнуть на поверхность, оставить тяжесть на глубине. А Грейнджер охотно поддавалась его маленьким уловкам, улыбаясь и пересекаясь с ним глазами. — Я знала, — без примеси усмешки она мягко повела уголком губ. К бледности кожи Драко примешалось откровенное недоумение, и Гермиона с порывистой нежностью уставилась на него, склонив голову набок. — Ты тогда делал все, чтобы мы продолжали мокнуть. Малфой неоднозначно повел бровями и поднял взгляд к холмистому потолку пещеры, приоткрывая шторку воспоминаний. — Один из тех немногих раз, когда апатия появилась у меня, а не у тебя. — Тебе окислили руку… — Да, — приглушенно протянул Драко, смотря на каплю над ним, отражающую в себе серебро завесы. — Заживление шло проблематично. Поттер еле всунул мне кость обратно, — он сухо усмехнулся, а затем, поджав на мгновение губы, продолжил совершенно другим голосом, каким-то печальным и благодарным в то же время: — Я сидел затворником в нашей комнате, в моей бывшей «тюрьме», а ты делала все, чтобы меня отвлечь. Но сложно вытянуться из отчаяния. Каждый из нас через это прошел за годы войны, а кто-то так и не покинул это состояние, потерявшись там навсегда, будучи сломленным своим же сознанием. Момент, когда ты начинаешь думать, что все — это ничто. Понимаешь, что все вокруг замерло, как тени вокруг усопшего, ведь света нет. Каждый день ты идешь умирать. Каждый день ты чуть не умираешь. Только ничего не меняется. Ни на йоту не сдвигается уже привычное положение дел, когда твоя сторона безнадежно проигрывает, а у тебя уже не остается сил вставать с колен, потому что боишься и вовсе упасть навзничь. Тишина. И только. Потому что так было лучше всего. Нужно ждать и слушать. Слушать и ждать. И Гермиона старалась не дышать, лишь бы не спугнуть больного зверя. — Я чуть не задохнулся. Но ты меня спасла, — он вдруг засмеялся, опуская на нее серые глаза. — Наорала на меня, что тебе надоело меня таким видеть, что у меня нет на это права, пока ты дышишь, и, схватив меня за руку, вытолкнула на улицу. Ты тащила и тащила меня вперед, пока я не перестал сопротивляться, пока не поравнялся с тобой и не перехватил твою ладонь нежнее. Словно мы нормальные, словно нет войны, словно мы гуляем как глупая парочка. Как влюбленные идиоты, не замечающие каплей накрапывающего дождя. Воздух наполнился влажностью — такой приятный терпкий аромат, — а по дорожке с каменной кладкой заструились чудаковатые ручейки. Они выбирали направление, какое желали, и плевали на законы физики. Так странно и так забавно. Лондон бывает особенным, если гроза к нему благоговеет. — Знаешь, как я поняла, что ты счастлив в тот момент? — Потому что редко меня таким видела? — с сарказмом ответил Драко, на что Гермиона лишь коротко усмехнулась. — Потому что редко видела старого тебя счастливым. Того парня до войны. Ты тянул меня вверх по мостовой, смаргивая холодную воду с ресниц и откровенно насмехаясь надо мной, когда влажные волосы облепили мое лицо, а куртка повисла на мне тяжелым пакетом. Но я узнавала другого Драко Малфоя, не того, что привык убивать и выстраивать стратегии по выживанию, а того, который любит пасмурную погоду. И издеваться над своей несчастной девушкой. Малфой закатил глаза, втягивая носом воздух. — Я утягивал тебя в танец под ливнем по лужам. Чем тебе не романтика? Разве не об этом мечтают девушки? Красивый парень и… — Я тряслась от холода, у меня стучали зубы! Был конец зимы, — набросилась на него Гермиона, до конца не решив, смеяться ей или продолжать обвинять. — Разве я не согрел тебя страстным поцелуем? Ты такая королева драмы, — он беззлобно прикрыл глаза, притворно устало потирая переносицу. — Как там пишут в твоих романах: он властно смял ее губы, проникая внутрь горячим языком и пуская миллиарды искр по телу, заставляя ее тело тянуться к нему навстречу… — Неправда. Там не так, — укоризненно проговорила Гермиона, складывая руки на груди. — А как? — наигранно увлеченно с долей воодушевления поддел ее Малфой. Но через секунду добавил: — Ведь у нас все было именно так. Ты перестала дрожать, а твои холодные посиневшие губы горели под моими. Гермиона сокрушенно закрыла глаза, признавая поражение. «Гермиона глупо улыбалась, смотря на сияющего Малфоя. На его темных ресницах скапливались капли, но он их как будто не замечал, гипнотизируя Грейнджер, словно здесь и сейчас она была всем для него. Вся улица посерела под натиском грозовых туч, и где-то вдалеке начали зажигаться первые редкие тусклые фонари. А Гермиона лишь вновь шмыгала носом, смотря на промокшего Драко, приобнимающего ее за талию, и чувствовала внутренне тепло и какое-то с толикой безумия веселье. Она вдруг засмеялась, запрокидывая голову к пасмурному дымчатому небу и подставляя свою продрогшую кожу новым леденящим каплям дождям, которые теперь ей казались теплыми и ласковыми. — Ты знаешь, что дождевые капли — это слезы ангелов? Они проливают их с небес для нас, людей, чтобы смыть наши грехи и мрачные начала. — Наши с тобой надо выжигать перцовкой. Гермиона засмеялась вслед за Малфоем, снова опуская свой яркий с золотистыми звездами взгляд. — В аду нас будет только двое: ты и я? И к черту, — Гермиона притянула за шею Драко, врезаясь своими губами в его. Его рука смяла ее мокрую куртку на спине, так что из той полились новые ручьи на каменную мостовую, и он прижал Грейнджер еще ближе, опаляя ее рот горячим языком, пока вода изящно стекала по их лицам, скрепляя поцелуй печатью». — Мы забрели в квартал Мэрилебон, ты потащила меня в музей искусств погреться. Странно, что он продолжал работать даже в военное время, но мы и не встретили ни одного посетителя. Лишь злобные смотрители, которые то и дело шипели на нас за то, что с нас стекает вода ручьями и мы мочим каждое сиденье своими мокрыми задницами. А ты, не обращая внимания, скользила по паркету, как ребенок, в которого вселился бес. — И это было заразительно. — И это было заразительно, — кивнул Малфой. — Мы были искренними и в то же время ощущалось притворство, намеренное желание быть другими, не такими, какими стали и какими будет всегда. — Между комедией и трагедией очень тонкая грань. — И в зале с привязанными до войны картинами первая ушла на задний план… Ироничный контраст темных и светлых цветов, каждый из которых плачет и смеется в своем прискорбном одиночестве. Но более заметен был мрак, поглощающий все полотно «Последний день Помпеи». Неизбежное неизбежно. И рушатся статуи никчемных Богов справедливости, оставляя людей без надежды, с беспомощностью на лицах и безнадегой в душе. В какой момент параллель истории другого века пересеклась с нашей? Гермиона не знала, но помнила, как холодно стало ей вдруг, как почувствовала прилипающую к телу сырую промозглую одежду, от которой брало дрожью. Хотелось съежиться, отвернуться, спрятаться, но взгляд приковался к отражению крошащейся собственной жизни. Картина кричала, а Гермиона молчала. Ведь если произнести вслух, все станет правдой. — Почему наши разговоры всегда сводятся к трагедии? — она не хотела вспоминать то полотно, ей становилось страшно, появлялось чувство, что она — сбежавший оттуда персонаж, однако судьба настигла ее и в другом мире. — Я не знаю. Мы прошли сквозь чистилище, и настало время очистить душу. — Нет смысла чистить то, что сгнило. Червяки вылезут отовсюду, — ее глаза сверкнули темным золотом. Малфою нечего было добавить. Но это место словно толкало вытаскивать наружу все свое грязное белье, словно это последний шанс все взвесить и решить, какой была твоя жизнь и достоин ли ты хоть чего-то? — Однако и в червоточине есть светлые пятна, — вдруг оживившись, заговорила Гермиона. — Вспомни тот прекрасный обед: мы все вернулись с операции живые, получилось освободить шестерых заложников. Мы сидели нашим маленьким кругом и ели горячий лаваш, который Рон купил в какой-то булочной за городом. Гарри находился в непривычно приподнятом настроении, постоянно шутил и впервые за долгое время согласился что-то поесть. Потом мы пошли на крышу. Ты дал мне сигарету, а я чуть не подавилась ей, чем вызвала у всех веселье. — Теперь-то ты куришь, как старый сапожник… — Общение с тобой никому на пользу не идет, — поддела его Гермиона, но он продолжал блуждать по раскопкам воспоминаний. — Я помню другой обед. Пятерых из нашего отряда взорвали на наших глазах. Брызги их крови застилали мне лицо. Ничего от них не осталось. Рон, Дин, Анжелина, Колин, Франклин — хруст, — Малфой щелкнул пальцами, — и вместо них лишь груда раздробленных органов. Шикарный был обед, Гермиона. Алисия приготовила суп, и мы ели в мертвой тишине в прямом смысле этого оборота, пока тебя не стошнило прямо в тарелку, — Малфой сжал губы в тонкую линию, и могло показаться, что их и вовсе нет. — Что? Не смотри на меня с разочарованием, словно я топчу твои розовые очки. Ты сама подняла тему, что мы с тобой монстры, солдаты, отрекшиеся от всяких эмоций, хладнокровно убивающие. Мы были людьми, мы ломались и в конечном итоге сломались. Не стало в наших головах мыслей «Как жалко. Как тяжело. Я так больше не могу». Нет. Все мы можем, ведь есть только палочка и пронзающий луч из нее. А дальше занавес, антракт и ожидание начала нового действия, в котором все повторится вновь. Гермиона нервно сцарапывала кожу вокруг пальца, прожигая Малфоя беспокойным леденеющим взглядом. — Что ты хочешь от меня услышать? Подтверждение? Как однажды я смогла убить их всех? — ее голос вдруг сорвался. — Что ж, будь по-твоему, — она резко взмахнула руками. — Я уничтожила чуть ли не весь легион. Быстро, порывисто, обезумев и без капли сожаления. Моя палочка пошла трещинами, из которых сочился темный свет, словно стекающий сок, от количества и частоты выпускаемых заклинаний, но мне было плевать. Гибли гражданские, но и тогда мне было плевать. Неважно, как много оттенков крови оставалось на моей одежде, — она вдруг дико засмеялась, и Малфой узнал Гермиону последних месяцев, которая стала его отражением во всем. Такими они сделались, и за это «они» он любил ее сильнее. — В книжках пишут, что миром движет сила любви, но ненависть… ненависть точно не отстает. Ненависть и жажда отмщения, — она с толикой кровожадности улыбнулась. — Я не жалею о содеянном. И с легкостью повторила бы вновь, потому что у меня попытались отобрать тебя. Схватили, изувечили и изуродовали, почти убили. Гнев затопил меня. Это безумие, но я понимаю себя. Я убила их всех ради тебя и себя и сделаю это снова, если понадобится, — ее голос грохотал в стенах пещеры, закрепляя данное обещание. Сражаясь с монстрами, очень легко стать им подобным. В некоторых случаях это даже верно, ведь иначе бой будет нечестным. Тьма живет в человеке всегда, и ее победа над телом — лишь вопрос времени. — Рыдала ли я потом, стоя на коленях в луже багряной крови среди руин мертвецов? Безусловно. Ведь я еще не очерствела тогда до конца. Я не могла прекратить поток слез, и тогда ты опустился рядом со мной. Я смотрела на твои некогда платиновые волосы, а теперь бурые, но ты заставил глядеть в серость спокойствия твоих глаз. «Новая волна хрипа, перемешанная с солеными слезами, разрезала горло, и она чувствовала, как грязь, скопившаяся на щеках, стекала по подбородку. Люди думали, что их слезы сохнут от дыхания ангелов, под их поцелуями и нежными касаниями, а на самом деле все это делали такие же бывшие люди с остепенившимися чудовищами внутри, как и те, что плачут. — Ты наверняка теперь считаешь себя монстром, но знай, что подобное живет в каждом из нас. Оно предпринимает разные формы и действия, но выходит с дебютом, когда дело касается близких. Если любящий человек спасает другого — он плохой? — вкрадчивый голос Малфоя забирался ей под кожу и обезвоживал слезы. — Нет, — прошептала Гермиона. — Но это не отменяет того факта, что его временами контролирует чудовище. Пусть его поступки обоснованы ситуацией, но методы, ставшие кровожадными и жесткими, даже если по-другому никак, не отменяют их тяжести. У всех нас есть хаос внутри, Гермиона. И да, каждый из нас несет ответственность за то, когда мрачная ипостась освобождается. Однако последствия многогранны, и некоторым просто суждено сбыться. Монстр дышит, с этим нужно смириться, но не значит, что он абсолютное зло. — Такие чудовища благословенны? — ее глаза были опухшими и покрасневшими от слез, и она взирала ими на Малфоя, стоящего перед ней на коленях на фоне серого затертого неба, скорбящего по утерянному дню. — Полагаю, да. — Это успокаивает тебя перед сном? Недоверие и надежда — все в одном извращенном флаконе. — Да». — Благословенные чудовища… — протянула Гермиона, слегка закусывая щеку изнутри и поджимая губы. — Вот кем мы стали. Первое слово звучит как красивая обертка, но ты знаешь, мне правда стало легче засыпать. Она закусила губу, разглядывая лицо Драко, выражавшее холодное непоколебимое спокойствие. — Но ты ведь тоже не безгрешен, — она с колкой лукавостью улыбнулась. — Твоего переломного момента не так долго нужно было ждать. Малфой медленно втянул носом воздух, поднимая подбородок, и его темные зрачки сузились. — Да. — И только «да»? Раз уж мы здесь «чистим» душу, открой и свою. — Стоит пару раз чуть не умереть, и приоритеты сразу меняются. Своя жизнь мне стала дороже. Твоя жизнь мне стала дороже, — его голос звучал биением кусочков льда о каменный пол. — Он собирался всех нас погрести заживо под той горой. Меня бы он, скорее всего, не тронул, но ни ты, ни Поттер, ни Джордж, ни Кингсли и кто-либо еще не выжил бы. Я не мог позволить ему этого, а после дать уйти жить с этим дальше, — он встретился серыми глазами, в который словно расцветал иней по радужке, со сосредоточенными карими. — Я убил его. Два слова. Авада. Кедавра. И изумрудная молния, трещащая белыми шрамами. Он умер раньше, чем закончил поливать меня тонной дерьма, раньше, чем палочка, направленная на выступ скалы, под который вы были, выпустила огненную вспышку. Тело Люциуса Малфоя изогнулось в неестественной форме и обрушилось на мокрую весеннюю траву. Драко смолк. Гермиона почти не дышала. — Достаточно «чисто»? — он спросил без примеси злобы, лишь с горсткой терпкой язвительности. Гермиона едва заметно кивнула, сглатывая сухую слюну, в которой еще фантомами отдавался металлический скисший аромат. — Помню, я сел на камень и закурил старую сигарету, что давно лежала в кармане. Понятия не имею, как она вывалилась из коробочки, но вкус у нее был пустой. Как я внутри. Она вобрала в себя запахи всего, что валялось у меня в плаще. Мерзко и в то же время никак, и я продолжал затягиваться. — Ты, как и все мы, покрылся землей и грязью от постоянной погони, сражения в горах. — Да, она застилала мне глаза, а накрапывающий легкий теплый дождь еще и размочил ее. Создавалось ощущение, что не серая масса течет по мне, а невидимая алая кровь, вобравшая в себя оттенки зеленого. Ты замерла рядом со мной, но голоса твоего я почти не слышал из-за тишины в голове, потому заговорил сам. «— Отцеубийство — худший из грехов. Я читал Библию, Гермиона, и в такие моменты невозможно не верить в ад и в силу его девяти кругов, ведь предательство семьи оставлено на последний… Грязь под нижними ресницами совсем размазалась от капель дождя и потекла ленивыми потоками по посеревшему лицу. — Тогда ты также должен знать, что блаженны плачущие, ибо они утешаются и утешатся, — ее голос шершавил душный воздух. — Но я не плачу, Гермиона, — он поднял на нее остекленевшие бледно-графитовые глаза, в которых дрожал дождь, а вместе с ним и стремительно намокающая девушка. — Сейчас я убиваю в себе себя старого». — И ты убил. — И я убил. Без тени улыбки в глазах он изогнул уголок губ. — Иногда лучше навсегда запереть комнату с прошлым. Там, куда зовут непрошеные воспоминания, один лишь склизкий пепел, желающий покрыть плотной пленкой сердце, которое и так еле бьется. Просто жить с этим — с последствиями своих решений. Просто жить. — А потом убийства по-настоящему стали для нас нормой. Средством достижения цели, которое никоим образом не отличается от других… Малфоя засмеялся на ее словах, вновь зачесывая светлые волосы назад. — Да, — протянул он. — Ведь мы не просто чудовища, мы благословенны. У нас есть назначение, замысел, к которому мы движемся. «В деревне на самой окраине Англии, к западу от центра, был спрятан один из новых крестражей Волдеморта. Греческая монета, закопанная на глубине трех метров под главной площадью. Когда ее грани коснулся свежий воздух, она начала истощать едкие потоки темной магии, которым стоило лишь коснуться чего-то, как оно тут же гнило, будь то дом или человеческая плоть. Гермионе ничего не оставалось, как уничтожить мечом артефакт на месте. Однако к тому моменту стремительно льющийся покров глухой ночи растекся по поселению, как чума. Не подпуская к себе кого-либо. Люди кричали в предсмертных агониях, стараясь укрыться от всепоглощающего хаоса. Малфой создал вокруг них с Гермионой дрожащую под отравленной магией сферу, чтобы подойти к крестражу и уничтожить. Когда Грейнджер вонзила гриффиндорскую реликвию в древнюю монету, та разразилась криком, захлебываясь собственной болью, а Гермиона почувствовала истинное наслаждение. Они одержали победу. И она была горда за них. Но только развалившаяся на атомы деревня не разделяла их радости. Война не касалась их напрямую до этого дня, пока не пришли Малфой и Грейнджер. Они спасают мир? Всем оказалось плевать на общий мир, им были важны лишь собственные жизни. Сотня людей пала там, к чему себя не относила, к большой игре добра и зла. Они с ненавистью взирали на нежданный гостей, продолжая сжимать и обнимать недышащих близких, рыдали и кричали, обливая Драко с Гермионой своей болью и злостью. Но Гермиона захлопнула в себе эту дверцу сострадания и порядочности — пока та открыта, невозможно ничего добиться, невозможно жить в новом мире, останется только умирать. Она просто смотрела на женщину, тычущую в нее костлявым пальцем и бранящую всем, на чем стоит свет, утирающую слезы, преисполненные желчным гневом. — А вот и реакция на наши благодарные поступк… — ее жесткий сухой сарказм прервал Малфой, на чьих губах расплывалась обманчиво мягкая улыбка. Он прижимался грудью к спине Грейнджер, и размеренный стук его сердца успокаивал ее. — Нет-нет, это были благородные поступки и их последствия. Не бывает сказок без старого доброго злодея, и сейчас, кажется, это мы для них. Благородство не всегда ценится, жизни зачастую важнее». — И следуя нашему замыслу, порой мы теряем себя… — Гермиона, хмурясь, склонила голову, подгибая под себя ноги. — Зато помнишь, как ты волновался, как курица наседка, все беспокойно кудахтал в доме на Гриммо, — она засмеялась так, словно то, о чем они ранее говорили, не имело никакого смысла от слова совсем, просто набор воспоминаний — что толку лить слезы по высохшей воде? — Конечно. Ты пропала на сутки, — возмутился Малфой, сгибая колено и кладя на него локоть. — Я думал, тебя убили или еще хуже — поймали в заложники. А ты по итогу приволокла эту непонятную штуку в дом. — Это проигрыватель и портативный телевизор, дурень. Он обжег ее деланно холодным взглядом, и в ответ она снова засмеялась. — Наконец-то мы смогли посмотреть ту кассету, что я нащупала пальцами, лежа под обломками антикварного магазина. Мне казалось, тот факт, что она уцелела в том огне, несет какой-то смысл. — Да, я помню, ты сжимала затертый брусок крепче, чем обнимала меня, когда я тебя вытащил. — Ой, ну не прибедняйся. Кто тут еще из нас двоих королева драмы? Малфой в наигранном изумлении схватился за сердце, глядя на Гермиону. — Зато мы лежали на потрепанном диване, комнату озарял лишь свет, исходящий от телевизора, ты обнимал меня, грея дыханием в макушку. Мы ели начос… — Ужасная еда, — перебил ее Драко, чем вызвал у нее нервную усмешку. — Что-о? Ты же все крошки выел из пачки, даже не спросив, можно ли. — Чтобы ты не давилась! — он повел плечами, пряча улыбку на губах, но не на дне зрачков. — Весьма заботливо, — сухо проговорила Гермиона. — И так мило, — не унималась она, пиля его язвительным взглядом. — Я, между прочим, за эту пачку чуть ли не дралась в магазине, чтобы урвать со скидкой. — По запаху было видно. — Закройся. Малфой расхохотался, откидывая голову назад и продолжая с любопытством наблюдать за ней из-под опущенных ресниц. — Ты говорила, как хорошо тебе со мной было. Продолжай. Грейнджер закатила глаза, но заговорила: — Мы смотрели «Вестсайдскую историю», не зная концовки и закатывая глаза, говорили, что можно верить в истории со счастливым финалом, но это не значит, что они так и закончатся. А после твои губы скользили по моей шее. Ты шептал мне, что женишься на мне, а теперь посмотри, где мы, — она с тоской оглядела грот, задерживаясь на молочной туманной завесе. — Эйнштейн говорил, что смерть — это старый долг, который, отлежав, придется оплатить. — Кто это? — Не так важно. Но возможно, наше время пришло? — Тогда осталось последнее дело, — он встал и подошел к Гермионе, протягивая раскрытую ладонь. — Все мы надеемся на красивый исход этой совершенно не прекрасной жизни, но нужно держать обещания. Гермиона недоуменно свела темные брови. — Ты все же лишился здесь рассудка, — заключила она. — Тебе все же придется принять мою руку, — он зазывающе пошевелил пальцами. — И сердце? — темно-золотые искорки блеснули на ее коричневой радужке. — И сердце. Озорство растаяло на ее лице, а понимание туго пережало грудь. Слабо улыбнувшись, она вложила свою руку в его и встала. Драко достал палочку и легко коснулся волос Гермионы, и она почувствовала, как пряди у лица собрались сзади и заструились блестящими волнами по спине. Неуверенно коснулась головы пальцами и ощутила маленькие вплетения диких роз. — Я же обещал тебе свадьбу, — тихо проговорил Драко, не выпуская ее руку и мягко поглаживая большим пальцем ее костяшки. В его глазах медленно расплывались нежность и трепетность, когда он разглядывал Гермиону с долей печали. И сердце Грейнджер сжималось ответной тоской. — Это странно, что мужчине нравятся розы? — казалось, он действительно был озадачен. — Нет. Нисколько, — а затем ее губы изогнулись в мягкой улыбке. — Разве что дело касается тебя. Он ответил ей многозначительным тяжелым взглядом, еле слышно фыркнув. — Что говорят в таких случаях? Клятвы? — он вопросительно с долей неуверенности и смущения приподнял брови и, откашлявшись, приготовился, но Гермиона его опередила. — Дамы вперед, — она поймала его карими сверкающими омутами, заставляя смолкнуть. — А это я, кстати. Малфой усмехнулся, разглядывая ее бледное лицо, обрамленное каштановыми волнистыми волосами и алыми розами — нежными и ядовитыми одновременно, как и их владелица. Он любил ее. По-настоящему сильно. Не ведал, что сможет когда-то ощутить подобное, а когда ощутил, подумал — это жестокая насмешка судьбы. И в конце концов у него отберут ту, с которой его душа начинала цвести, непрошеные улыбки расплывались на его лице, когда он думал о ней, беспокоился за нее и был готов отдать все, как бы клишированно это ни звучало. Но любовь именно такая — клишированная и безмерно искренняя. Раньше Драко думал, что отношения страсти подобны, но оказалось все сложнее. Желание обнять и не отпускать, вдыхать неповторимый аромат ее обычного шампуня и задыхаться, смотреть и не хотеть моргать, слушать и быть услышанным, понимать и быть понятым — все это с ней. Все это любовь. Все это грубая шутка жизни. — Я… — она запнулась и, порывисто вздохнув, опустила взгляд. — Знаешь, на самом деле, я тоже не знаю, что говорить. Что я люблю тебя безмерно? Но ты ведь это знаешь. Что ты единственный человек, которого я еще хочу видеть в своей жизни, единственный, кого бы я ни за что на свете не оставила в прошлом и ради которого полила бы бензином весь этот мир, а после сожгла бы к чертям? Но и это тебе известно, не так ли? — она подняла на него светящиеся глаза, на которые падало сияние магической завесы. — Наверное, это и является лучшим подтверждением искренности чувств, когда ты и так обо всем давно осведомлен, — она порывисто облизнула пересохшие губы, вздрагивая оттого, с какой мукой смотрел на нее Драко. — Мы сломанные игрушки, которые начали играть по более удобным им правилам. Старались заклеить трещины души, не успевая заделать пробоину в старом видение мира, а потому переродились. Мы создавали себя друг для друга с начала войны, чтобы сойтись, как две неровные половинки одного целого — бракованный дуэт. Но мне он нравится. Из палочки Малфоя заструился алый луч, обвивающий их запястья и отбрасывающий свои огненные тени на их кожу. — После тебя сложно планку держать… — Гермиона мягко усмехнулась, крепче сжимая руку Драко. — Не думал, что рациональное желание спастись приведет меня к моменту, когда я буду пытаться сформулировать мысли из переплетений чувств. Я понимаю тебя из-за нашей схожести и люблю за то, что ты немного другая — более импульсивная и временами наивная. Все же ты позже остепенилась со смертью. Она стала моим верным спутником и собеседником задолго до того, когда я спас тебя. Раньше я иногда не спал из-за бессонницы, а обнимая тебя, потому что не хотел наступления завтра, ведь неизвестно, что оно нам приготовит, ночью же все еще или уже хорошо, раз мы лежим молча в кровати и дышим, — он коснулся большим пальцем свободной руки ее щеки, утирая кристальную слезу. Темное золото дрожало по контуру сечения зрачков, в которых он видел, как кутается его туман в серебро. — Надеюсь, ты знаешь, что я люблю тебя, а если нет, значит, самое время это понять. Это наш с тобой «Последний день Помпеи»… Мы должны завершить порочный круг, в который попали, Грейнджер. И возможно, нам улыбнется удача. — Я скучала по «Грейнджер» из твоих уст, — Гермиона мягко улыбнулась, касаясь пальцами его ладони на ее щеке, в то время как вторая алая нить перевязывала их сцепленные руки. — Я думал, тебе нравилось, когда я называл тебя по имени, словно мурлыча заевшую мелодию, которая заставляет улыбаться, — он уколол ее взглядом и сократил расстояние между их носами. — Да, — она скользнула ладонью по его скуле. — Но в фамилии есть некий шарм, ощущение, что ты бросаешь мне вызов, который я не могу не принять. Его ответ был тише, чем полушепот, и ближе к ее губам, чем собственное дыхание. — Приму к сведению, Гермиона Грейнджер. Алые нити вспыхнули на их предплечьях и растворились крошками пепла и волшебства. Рука Малфоя тут же скользнула по спине Гермионы, притягивая ее ближе, заставляя столкнуться телами и прогнуться. Поцелуй был жадным и трепетным, холодным и свежим, но в то же время теплым, как любовь. Гермиона заскользила пальцами по пуговицам его черной рубашки, пока он стягивал с нее кожаную куртку и футболку. Костяшкой мизинца он коснулся ее живота и потянул на себя. Уже через мгновение она лежала под ним на груде их скомканной одежды и взирала на него своими большими прекрасными глазами, в которых дрожал свет под натиском темноты. И он смотрел в ответ. Оперевшись на руки у ее плеч, Драко разглядывал крапинки на ее карих радужках, он знал их все и с закрытыми глазами мог описать расположение каждой, но сейчас он смотрел, потому что боялся забыть, а хотел помнить. Казалось, в ее голове роились те же мысли. Гермиона не шевелилась, возможно, даже не дышала, и тогда Драко подарил ей свое дыхание поцелуем, долгим и утягивающим в их мир, где только они вдвоем, а больше ничего и не надо. Она провела пальцами по его впалым ребрам, очерчивая каждый шрам, медленно и томительно спускаясь к пряжке его брюк. Почувствовала, как изогнулись его губы в улыбке, когда она потянула замочек на ширинке вниз. Ответной реакции не пришлось ждать слишком долго — очерчивая контуры ее груди и талии, он потянул джинсы, опаляя дыханием нежную кожу на внутренней части бедра. Он знал о каждой ее чувствительной точке, изучил вдоль и поперек все реакции и ощущения Грейнджер на прикосновения его пальцев, губ и языка. Знал, где нужно надавить, а где поцеловать, но сегодня хотел видеть ее глаза, запомнить каждую редкую веснушку. Избавившись и от своих штанов, он навис над Гермионой, запуская руку в ее кудри, обвитые розами. Фалангой указательного пальца начал водить замысловатые круги и зигзаги вокруг ее чувствительного места между ног, наблюдая, как зрачки ее опечаленных глаз расширяются с благоговением. Поддел носом ее подбородок, мягко целуя уголок рта. Воздух сгустился вокруг них, словно сообщая об ограниченности времени, голубое сияние молочной завесы все чаще и чаще отражалось на исхудавшем лице Грейнджер. Это рвало Драко душу. Ее горечь в глазах и всеобъемлющая нежность. Он ошибся, думая, что изучил каждый дюйм Гермионы Грейнджер. Как бы сильно он ни надавливал на ее клитор, как бы глубоко ни вводил в нее пальцы, заставляя поднимать бедра и выгибаться в спине, она не закрывала глаза, закусывая губу дольше, чем на мгновение, как делала раньше. Жмурилась, изредка всхлипывала, но вновь ее темные ресницы дрожали и взмывали вверх, открывая золотисто-карие глаза, следящие за его светлыми графитовыми. Она боялась упустить даже миг, борясь с инстинктами тела, главное для нее было запоминать. Как и для него. Гермиона обвила его шею руками, вынуждая приблизиться к ее разгоряченному телу. По нему прокатилась волна электрических крошек, когда кожа соприкоснулась с ее грудью, прямо как в их первый раз. Драко мысленно усмехнулся приятному воспоминаю темной дождливой ночи, а Грейнджер, словно подумав об этом же, улыбнулась, целуя его в шею за ухом и грея своим языком и ароматом дома. Ее щека касалась его, и, скосив взгляд на Драко и заставляя смотреть в ответ, она повела ладонью по его плечу. Задержалась на учащенном пульсе его кисти, а затем, перехватив ее, осторожно вынула его пальцы из себя, тяжело втянув носом и выдохнув ему в ключицу, обмякая. Времени и правда оставалось мало, она тоже это осознавала. Серебро, втекающее в голубые клубы дыма, словно начинало шептать, заманивая в портал. Сама магия дрожала вокруг них, и взгляд Гермионы тоже дрожал, когда Малфой рывком вошел в нее, прижимаясь своим лбом к ее. Глаза Гермионы подернулись туманом, и заструились первые одинокие слезы, но и тогда она не сомкнула веки, продолжая путаться пальцами в платиновых волосах, очерчивать острые скулы и подбородок. Грейнджер закусила губу, когда Драко начал неторопливо двигаться в ней. Одной рукой он поддерживал ее спину, вынуждая выгибаться, а второй водил между грудями, вырисовывая хаотичные круги вокруг сосков, как будто запечатлевая невидимые узорчатые татуировки. Пульсация внизу живота говорила ей отдаться инстинктам, пуститься в потоки страсти, но Гермиона плакала и ничего не могла с собой поделать. Лепестки роз разметались вокруг ее головы, словно пятна крови, и Гермиона тонула в их боли. Она хотела, чтобы Малфой понял, насколько он для нее желанен, но вряд ли в этом могли помочь слезы. Однако его это ни капли не смущало, он наращивал темп, целуя каждую ее слезинку, отвечал с тем же неистовством на ее влажные поцелуи и терпеливо ждал ее во всем — подсознательно от первой встречи и до сегодняшнего дня. Она обвила его шею руками, приподнимаясь и слегка меняя угол наклона. Магия вокруг них затрещала, вторя пульсации внизу живота. Гермиона почувствовала, как дрогнул Малфой в ней, как напряглись ее мышцы живота, и ее окатило волной оргазма, сквозь который сочилось стихающее исступление. Ее соленые слезы катились по его плечу, она утыкалась носом в его ключицу, часто втягивая в себя его аромат. Малфой крепко прижимал ее к себе, вороша ее спутавшиеся локоны. Он мягко уложил ее рядом с собой, крепко обнимая и считая мгновения. Можно было бы притвориться, что они уснули в объятиях друг друга, как и полагается несчастным влюбленным, но в месте без звезд — там, куда они попали — не было сна и голода, было лишь немного времени перед неизбежным.

***

«Can’t Help Falling In Love» Tommee Profitt — Путь к бессмертию человека часто связан со страданиями, — от долгого молчания его голос звучал хрипло. — Думаешь, мы станем бессмертными? — мокрые дорожки высохли на ее щеках, и Гермиона просто разглядывала ключицу Драко. — Нет, конечно, — он без ехидства усмехнулся, целуя Грейнджер в висок. — Но, быть может, в другой жизни мы иначе себя соберем из осколков? Он встал, протягивая Гермионе руку, и принялся одеваться в мятую одежду, когда она сказала то, что Драко слышал от нее лишь пару раз за всю жизнь. — Мне страшно… Он повернулся к ней, ловя ее смятение своими спокойными серыми глазами. — Многие люди боятся смерти, но лишь потому, что не знают наверняка, что ожидает их по ту сторону, — Драко подошел ближе, обхватывая ее щеку ладонью. — Но мы то с тобой знаем: лишь два исхода — это не так уж и много, — он ободряюще улыбнулся, но так и не сумел скрыть тревогу дымчатых радужек. — Новое начало вместе с Обливиэйтом или же смерть для позорного грешника… Мы явно не располагаем карт-бланшем, — поджав губы, она натянула кожаную куртку поверх футболки. — Знаешь, говорят, чтобы спастись, нужно зависнуть на самом краю. — Из личного опыта рассказываешь? — поддел ее Драко, дернув уголком губ. — Я лишь хочу верить, что есть третий вариант. — Нет, Гермиона. — Ты явно никогда не стоял на краю обрыва… — она сложила руки на груди, многозначительно ведя бровью. — Увы, не довелось. Гермиона залилась в нервном смехе, прожигая Малфоя безнадежным взглядом. — С каких пор мы решаем, что лучше: смерть или беспамятство? Почему мы не можем просто жить?! — Потеря памяти — это лучший исход для нас. Мы вернемся в наши тела, вновь наша грудь поднимется. Но все зависит от того, действительно ли мы благословенны. Заслужили ли мы подобного спасения или же нам уготовлена одна смерть и упокоение. Все подвязано на нас: какими людьми мы были, как прошли испытания чистилища и прошли ли вообще, искупились ли? Для нас с тобой, сломанных и переломанных, тех, что забыли, что такое норма, а что нет, сейчас осуществится игра случая, ибо не нам судить, какой процент чудовищ в нас дышит. — В таком случае я верю, что нам просто сотрет память. Просто. Как дико это звучит, — последнюю фразу Гермиона выплюнула. — Беспамятство — это не так уж и страшно. Люди забывают, чтобы впоследствии вспомнить и испытать все чувства с двойной силе. Каждое событие в жизни накатит новыми эмоциями. На самом деле, воспоминания невозможно стереть, их тщательно скрывают за семью печатями личного сознания человека, они пылятся, но тем не менее живут где-то там, на дне порванной на лоскуты души. Гермиона шумно втянула носом воздух, сжимая кулаки, отголоском мозга веря в нереальный исход. Она убрала за уши кофейные волосы, на которых переливался белый и голубой свет густого, вязкого и в то же время легкого портала в этом сером невзрачном гроте. В серебре искр Драко Гермиона видела отражение собственного мерцающего золота. Его платиновые волосы были взъерошены, а воротник черной рубашки помят. Но она думала, что никогда прежде не видела его в столь красивом образе. С ней играл ее же собственный мозг, но Гермиона и не сопротивлялась, лишь перечисляла в уме каждую черту Драко Малфоя, как мантру, как предсмертную молитву. — Я постараюсь вспомнить, — тихо проговорила она, а ее черные расширенные зрачки продолжили: «Если мы действительно благословенны, если нам повезет». — А я постараюсь не забыть, — безмолвное дополнение вторило предшественнику. Гермиона собиралась еще сказать хоть что-нибудь, когда в гроте стало тяжело дышать, а воздух похолодел и затрещал электричеством, поэтому с безнадежной болью и тоской взывали лишь глаза, горящие неистовой жизнью перед безжалостным финалом судьбы. «— А что, если мы все же не вспомним? Или же вовсе умрем? — карамель, тающая под едкой горечью. — Неизбежное неизбежно. Наша пора настала, — подрагивающая холодная серая уверенность. — Вместе, — она протянула ему руку, последний раз укутываясь в графитовую голубизну, преисполненную трепетностью и сожалением. — Как и всегда, — он переплел их пальцы. Последний раз сцепившись взглядами, они повернулись к молочно-лунной завесе, холодные голубые вихри мешались с белыми, словно снежные потоки зимнего воздуха». Говорят, родственные души мыслят в унисон, подобно безумному танцу жизни и смерти, где нет проигравшего, есть лишь преданность притягиваемых половинок друг к другу. Драко Малфой и Гермиона Грейнджер думали об одном, отступая на один шаг назад и вспыхивая золотисто-серебряными яркими звездами глаз. «На раз, два, три и мы бежим».