I'm growing flowers here for you

Ханахаки. Состояние, при котором нечто внедряется в ткани дыхательных путей, оставаясь в спячке до тех пор, пока не активируется его жизненный цикл. Затем оно образует наросты, напоминающие цветы, которые распускаются вдоль стенок легких и трахеи заразившегося, пока не задушат его изнутри. Это существует недостаточно долго для того, чтобы можно было провести масштабные исследования; до недавних пор эту болезнь вообще принимали за простую легенду. Теперь же врачи считают, что это результат мутировавшей причуды, начавший распространяться подобно вирусу, заражающему все новые организмы воздушно-капельным путем с помощью сильного кашля, вызванного цветами. Томура все понимает. Эта штука — просто маленький садистский псевдоорганизм, и какой бы больной ублюдок его ни создал, он абсолютно точно заслуживает того, чтобы ему расщепило ебло. Ни разу в жизни Шигараки не видел людей, которым бы понравилось ощущение шипов в пищеводе, ощущение цветов, раздражающих легкие при каждом вздохе. Чего он не вдупляет, так это обстоятельств, при которых болезнь может активизироваться или прекратиться. Первые случаи заражения казались случайными, и их невозможно было предсказать. Заканчивалась вся эта история тоже странно: здоровые и крепкие люди могли быстро умереть, в то время как у некоторых хилых больных людей получалось выкарабкаться. Кто-то заметил, что общим для всех выживших людей было то, что после этого у них появлялись новые отношения. В Интернете болезнь получила название «Ханахаки». Болезнь безответной любви. Все это ебаный бред. Как болезнь понимает, когда ты влюбляешься? Каким хуем она узнает, что любовь безответная или наоборот? Тем не менее, во всех научных работах, написанных про нее, упоминается эта «теория». И авторы не могут найти на нее опровержений, даже если они сами считают ее неправдоподобной. Хорошо это или плохо, но жизненный цикл болезни начинается только когда действует химический коктейль влюбленности. По мере роста чувств, кажется, растут и цветы. Они становятся больше, жестче, затрудняют дыхание и постоянно раздражают горло. По итогу болезнь либо душит носителя, либо отмирает и выкашливается полностью. Тем, кто выжил, очевидно, становилось лучше, когда они признавались в любви. Против этой болезни нет никаких лекарств или иных методов лечения, помимо тяжелейшей операции по удалению зараженных тканей дыхательной системы. Но даже если пациенту и удавалось перенести ее, она могла оказаться бесполезной, если врачи пропускали хотя бы малейший пораженный участок. Он чешет шею, пусть гребаный зуд и идет изнутри. Это должно быть чем-то на физиологическом уровне. Какая-то биологическая реакция, вызванная выбросом гормонов. Должен быть способ сымитировать это. Чтобы обмануть заразу. Он не может… он не может доверить свою жизнь какому-то герою. Он не может быть настолько жалким. Никто не должен узнать. Он даже не может заставить себя сказать об этом Учителю, вина и отвращение борются внутри него при одной только мысли об этом. Как может он сказать человеку, спасшему ему жизнь, воспитавшему его и научившему его истинному жизненному укладу, что он растрачивает свои ресурсы на какую-то нелепую мимолетную фантазию? Страх и чувство унижения почти такие же удушающие, как и сами цветы. Его сердце болезненно сжимается, колющее ощущение в легких говорит о том, что еще один из бутонов раскрылся. Зная, что это не поможет, Шигараки пытается сделать глубокий вдох. Он застревает у него в глотке, задушенный комом обманчиво мягких лепестков. Томура кашляет, задыхается, с силой бьет себя по груди, пытаясь избавиться от препятствия. Болезнь имитирует множество растений — он читал в Интернете все, что мог, пытаясь найти ответ на свое нынешнее положение. Некоторые люди думают, что растения имеют какое-то значение. Он выплевывает миниатюрные цветы — желтая камелия означает тоску, а гардения — безответную любовь. Жесткий зеленый стебель, который он кое-как достает изо рта, опознать тяжелее всего. Алоэ. Оно не является традиционным вариантом, поэтому точного значения нигде нет, но на западном языке цветов оно обозначает горечь. Чушь собачья. Конечно, блядь, цветы имеют значение, связанное с любовью и привязанностью, ведь это чертовы цветы! А что алоэ?! Гель из него хорош против ожогов или сухой кожи, но оно токсично при приеме внутрь. По крайней мере, это объясняет, почему Томуру постоянно тошнит. Со временем скрывать это дерьмо становится все сложнее — он не в силах сдерживать кашель, и Курогири начинает спрашивать его о том, все ли у него в порядке. Прятать цветы все труднее. Даже учитывая то, что он может их уничтожить, он все равно должен делать это так, чтобы никто ничего не заметил. Шигараки пытается найти лекарство самостоятельно. Он уже наизусть запомнил все тупые детские форумы с предложениями о том, как обмануть систему. Он в отчаянии. В чем он уверен, так это в том, что ему нужно встретиться лицом к лицу с причиной болезни. Все известные случаи увядания цветов были зафиксированы тогда, когда любовь была взаимной, но это просто невозможно. Как ебучий цветок узнает, любит ли его кто-то? Может, из-за близости? Может, из-за гормонов, вызванных волнением от нахождения рядом? Из-за возбуждения? Из-за секса? Ни в одной из статей не упоминалось, доходило ли до ебли в случаях выздоровления, хотя в некоторых из них секс предлагался как часть «лечения». Это не может быть просто оргазм — дрочка не имела никакого эффекта. Может, дело в касании к другому человеку? Непрерывный контакт или нечто в этом роде. Разве контакт с чужой кожей не заставляет организм вырабатывать какой-то гормон или что-то типа того? Он хватается за любую соломинку, потому что понимает. Времени нет. Он просыпается посреди ночи, задыхается, сидит на унитазе, опорожняя внутренности от того немногого, что смог съесть вместе с бурей лепестков, листьев и стеблей. После особенно мучительного прочищения кишок он закашливается и выплевывает темные сгустки крови. Томура безмолвно смотрит на них. То, что он видит, лишь подтверждает то, что он уже знает. Он, блядь, умирает. И во всем виноват этот зеленый сопляк!

***

Он не уверен, когда это началось. Он был зол из-за вмешательства парня в USJ, а затем заинтригован и раздражен сходством его причуды с причудой Всемогущего. Все в нем, казалось, было сделано специально для того, чтобы вывести Томуру из себя — его идиотская фотография из украденных школьных файлов, свирепое выражение зеленых глаз, которое преследовало его мысли в самые странные моменты, и его неуверенное поведение олененка в буквально любой ситуации, кроме драки. Но было в нем и что-то притягательное. Это чувство укрепилось, когда он смотрел спортивный фестиваль. Тот вообще не использовал свою причуду в первые несколько раундов, но Шигараки поймал тогда себя на том, что шипит на камеру за то, что она не сфокусировалась на мальчишке, когда тот явно что-то замышлял. Он не разочаровал. Его безумный трюк с минами заставил даже Томуру болеть за его победу, но только совсем немного. Он даже не использовал свою сломанную причуду, чтобы пробиться вперед, только грубую решимость. И когда он сражался с этим промывающим мозги отродьем (невероятно, что кто-то с такой силой пытается стать каким-то героем — просто пиздец как неправдоподобно), камера навелась на его лицо, когда он обернулся. Его глаза практически светились ядовито-зеленым светом под тенью волос, и в каждой клетке его тела читалась неописуемая опасность. На долю секунды Томуре показалось, что он станет свидетелем убийства в прямом эфире. Шигараки никогда в жизни не возбуждался так быстро. Откровенно говоря, это было неловко. Тогда он был застигнут врасплох тем, насколько привлекательным он счел Мидорию. Однако после того как он заметил это, он не мог перестать обращать на это внимание. Даже когда он не излучал откровенную убийственную ярость, он был... соблазнительным. Создавая досье на этих ебливых героев, он просматривал один из тех сайтов с компрометирующими фотографиями — побочным эффектом общества, одержимого героями, были геройские сталкеры. Раздражающие, но полезные. Он наткнулся на кучу фотографий Героев-На-Тренировке. Многие из них были снимками спортивного фестиваля с разных ракурсов, но некоторые явно были сделаны в другом месте. Он неосознанно искал Мидорию: знакомые зеленые волосы сияют в лучах заходящего солнца, когда трое учеников-героев идут домой из школы; нервная улыбка кому-то за кадром посреди магазина; он сам, сидящий в автобусе с блокнотом, лежащим поперек на его коленях, и механическим карандашом, задумчиво прижатым к губам. Последнее фото было явно снято сверху, вероятно, кто-то стоял в автобусе перед ним. Это был хороший ракурс — в кадре было много самого Мидории и даже часть блокнота, который, был заполнен заметками о… стратегии сражения? Может быть. Должно быть, он только что облизал губы или, возможно, нанес на них бальзам, потому что они блестели, подчеркнутые карандашом, приподнимающим его нижнюю губу вверх. Он был таким крошечным. Если бы снимок делал Томура, хмурящееся лицо Мидории, наверное, было бы на уровне его живота. Он мог бы положить руку ему на голову и чуть наклонить ее, прижать к своему паху и почувствовать горячую кожу его пылающих щек прямо рядом с собой. Он мог бы угрожать ему или уговаривать его последовать за ним из автобуса, найти уединенное место и— Блядь. Он не должен был думать об этом. Этот парень был врагом. Однако эта мысль не помешала ему прокрутить галерею назад, чтобы найти снимок свирепого лица Мидории, повернувшегося к камере, и взять в руку член, вновь рассматривая изображение. Может, в этом нет ничего такого? Учитель всегда говорил, что он может делать и брать все, что захочет, пока он самостоятельно этого добивается. Он мог бы заполучить Мидорию, он мог бы взять его и заставить умолять, ломать его до тех пор, пока он не начнет узнавать только имя Томуры, и заставить его повторять эти шесть букв снова и снова. Представлять сопляка на четвереньках, на спине, с потом и слезами, катящимися по его красному веснушчатому лицу, с мольбами о помощи на языке было почти так же хорошо, как ощущать его яростную ауру. То злобное, сосредоточенное лицо, медленно разваливающееся на части под его прикосновением — черт, лучше и не придумаешь. Он заскулил в ладонь, дроча в относительном уединении своей комнаты, глядя на фотографию. Это был первый раз, когда он кончил, думая о Мидории, и, к его большому разочарованию в себе, не последний. Даже близко. Однако именно торговый центр превратил его влечение в полномасштабное увлечение. Это была охуеть какая глупая идея — схватить мальчишку посреди общественного места, но та сцена была похожа на что-то из фильма или видеоигры. Случай был слишком удобным — недо-герой просто в одиночестве стоял посреди торгового центра. Тот, кто дрался со Штейном и помог посадить его за решетку. Шигараки хотел знать, что он думает. В чем была разница между ним и Штейном? Почему публика казалась одержимой этим лицемером и полностью игнорировала его, его старания, его силу? У парня точно была голова на плечах. Это Томура выведал из той информации, которую предоставил ему их крот, и из тех маленьких блокнотов с анализом, которые так соблазнительно демонстрировали фотографии сталкеров в Интернете. Он должен был знать причину. Или он дал бы Шигараки повод выместить на нем всю накопленную злость. Или он дал бы Шигараки повод утащить его куда-нибудь подальше и пустить в ход этот хорошенький ротик. Даже после того, как он получил то, что хотел, и выпутался из ситуации с наткнувшейся на них ученицей, он все еще не мог перестать думать о нем. О решительном взгляде Мидории, когда тот давал честный ответ, несмотря на то, что опасный злодей сжимал его горло. Ничто не могло успокоить те злобные зеленые глаза, даже слезы, когда Томура жестокой хваткой перекрыл подростку кислород. Он даже не был удивлен тому, что ему пришлось нырнуть в общественный туалет, чтобы покончить со своими мыслями. Пальцы все еще горели от прикосновения к коже Мидории, шея в его руках все еще безрезультатно сжималась, чтобы втянуть воздух. Эйфория от того, что он получил ответ, озарение, которое тогда ошеломило его, переросло в экстаз другого рода, и он не удержался от того, чтобы кончить с именем Мидории на губах. Казалось, что хотя бы что-то, наконец, обрело смысл в этом ебаном мире. В ту ночь он выкашлял первый цветок. Как могло такое, вроде как, возвышенное чувство так резко упасть? Каждый раз, когда Шигараки думал о нем, у него покалывало в животе и горле. Он чувствовал, как корни впиваются в него. Он разъебал себе шею в мясо, пытаясь избавиться от жжения, которое было слишком глубоким. Он с силой совал пальцы себе глубоко в глотку, пытаясь поймать мудацкие корни и вырвать их через рот. Ему лишь удалось заставить себя проблеваться, от цветов избавиться не вышло, — в итоге это только усилило и без того нарастающий зуд. Боль сопровождалась удручающим желанием увидеть Мидорию и узнать о нем больше. Он бродил по форумам, следил за героями в социальных сетях с фейковых аккаунтов и бесконечно просматривал новостные ленты. Злодей думал, что чем больше он узнает, тем меньше он будет его волновать. Он был геройским выблядком, он был всем, что ненавидел Томура.

***

Вычислить место его проживания не составляет никакого труда. С помощью геройских сталкеров и прочих интернет-фриков он находит его старую школу, а оттуда, из плохо защищенной базы данных, он достает уже и адрес. Он не знает, зачем он это делает. Он идет посреди ночи по улице, мысли в его голове продолжают крутиться вокруг боли в груди, которая говорит, что ему необходимо увидеть Мидорию. Может быть, он просто схватит подростка за шею и таким образом покончит с проблемой (не было никаких доказательств того, что люди, чьи любимые умирали, выздоравливали, иначе он бы давно убил маленького засранца, но все же это может заставить его чувствовать себя хотя бы немного лучше, верно?). От ледяного воздуха его кожа горит. Каждое движение губ, кажется, разрывает его лицо надвое. Сухая исцарапанная кожа невозможно ноет от холода. Он даже не может надеть нормальные перчатки, только бесполезную дырявую хуету, поэтому просто держит руки в карманах. Это очень тупо. У него болит горло. Его глаза горят. Он чувствует себя выебанным и внутри, и снаружи. Он должен просто развернуться и пойти в бар и, возможно, поискать подпольных врачей или злодеев с причудами, которые могут убивать растения или— Его окно открыто. Теплый свет из окна четвертого этажа освещает улицу внизу. Томура вытаскивает свой телефон, нажимает на приложение камеры и увеличивает изображение. Расплывчатая голова с зелеными волосами мелькает в окне, будто Мидория непрерывно шагает туда-сюда. Может быть, он убирается? Или танцует? Или и то, и другое? Он выглядит таким беззаботным. Когда он немного поворачивается, Шигараки видит ослепительную улыбку на его лице и чуть не давится собственной слюной. Он делает снимок. Он уже чувствует себя гребаным извращенцем, наблюдая, как Изуку расхаживает по своей комнате, сталкером, а хуже быть уже и не может, поэтому он идет до конца. Он делает еще несколько фото, пытаясь поймать хороший тайминг, запечатлеть его улыбающееся лицо. Изображение не настолько четкое, чтобы разглядеть его веснушки, но Томура прекрасно их представляет. Мидория такой охренительно красивый. Сука. Сука. Сука. Ему становится на порядок хуже. Зачем он вообще сюда пришел? Невольно он обращает свой взгляд в сторону пожарной лестницы. Расстояние до соседнего балкона небольшое. Он без труда мог бы залезть наверх и пробраться в квартиру. Он останавливает себя прежде, чем пойти по пути, который не закончился бы ничем хорошим. Он спрашивает себя: что делать дальше? Пробраться в его комнату, когда никого не будет, и подрочить? Украсть что-нибудь и подрочить? Насколько же он в отчаянии, раз хочет сделать это. Он хочет проскользнуть в окно Мидории, застать того врасплох, накрыть его тело своим и трахать до тех пор, пока он, дрожа под ним, не начнет умолять о том, чтобы это все прекратилось. От одних только мыслей об этом у Шигараки по спине бежит табун мурашек. Ужасно мерзко. Мидория, очевидно, готовясь ко сну, проводит расческой по своим растрепанным кудрям и натягивает рубашку через голову, повернувшись лицом к окну, не заботясь ни о чем в мире. Томура резко втягивает в себя воздух. Это тревожит и без того раздраженное горло, и Шигараки заходится болезненным кашлем. Он не может сделать вдох, он хрипит и хрипит, выплевывая цветок за цветком. Рукой он пытается выдернуть упрямые острые стебли, перекрывшие дыхание. Его глаза наполняются слезами, когда кашель, наконец, утихает. Он снова смотрит в окно. Внутри темно. Шигараки решает, что это должно закончиться. Тем или иным способом. Он не может так жить.

***

Застать Мидорию в одиночестве оказывается до смешного просто. Похоже, он ничему не научился за время, проведенное в торговом центре — все еще слишком доверчив и не так уж осведомлен о своем окружении. Ранним утром Томура проскальзывает в тень рядом с многоквартирным домом и устраивается ждать, лениво залипая в мобильную игру. Как и ожидалось, где-то в пять утра Изуку выходит из здания и начинает свою утреннюю пробежку. Томура не позволяет себе думать о том, какой он все-таки конченый мудак, когда делает еще несколько снимков подростка. Если кто-то выходит на публику в леггинсах и безразмерной толстовке, выглядя так пиздецки очаровательно и демонстрируя такие убойные бедра, он должен быть готов к тому, что его сфотографируют. Через полчаса выходит его мать, отправляется на работу. Она не запирает дверь, потому что Мидория вот-вот вернется с пробежки. Шигараки использует эту возможность и проскальзывает внутрь. Это просто милая, уютная маленькая квартирка, фотографии Изуку и его матери висят в каждом уголке. Он быстро оглядывается вокруг, ища любой намек на то, что здесь живет кто-то еще. Отца на фотографиях нет. Томура фыркает, глядя на рисунки. Обычно мать возвращается домой только после захода солнца. Если бы никто не пришел за Изуку, он бы заполучил его на весь день. Невольно от этой мысли у Томуры спина покрывается мурашками. Он чувствует першение в горле, предвещающее появление нового цветка, и подавляет рвотный позыв. Даже если бы у него был год наедине с Мидорией, он бы ничего не добился. Он не может заставить героя полюбить себя в ответ, да и не похоже, что он в его вкусе. Мидория герой — и у него куча других героев на выбор. Девочка, которая помешала им в торговом центре, звездный эксперимент Говнюка Номер Два, даже та белобрысая бешеная псина, если ему нравятся «плохие парни». Он никак не может обойти кого-либо из них, нет. Если только у Мидории втайне от всех не встает на злодеев и на то, что его душат. Шигараки качает головой. Очевидно, надежда умирает последней. Томура прячется в тени за дверью. Его разум лихорадочно пытается наметить дальнейшие действия. У него едва ли есть план. Он мало что может сделать. Он делает ставку на то, что эмоций от нахождения рядом с объектом и некоторого контакта с его кожей будет достаточно, чтобы наебать болезнь. То, что все невзаимно ведь не имеет значения, да? Какие-то тупые растения в его легких не могли знать то, что о нем думает кто-то другой. Верно? Верно. Его сердце стучит в ушах так громко, что отдается эхом в тихой утренней тишине. Он сосредотачивается на этом, делает глубокий вдох и выдыхает, пытаясь избавиться от нервозности. Он позволяет своим мышцам расслабиться, позволяет своему телу погрузиться в вялую готовность. Он фокусируется на том, что слышит, и закрывает глаза, чтобы лучше все обдумать. Звук шагов в коридоре, почти бег трусцой. Поворот ручки, открывающаяся дверь, шорох ткани и звук музыки, играющей в наушниках. Он открывает глаза и видит, что Изуку закрывает и запирает дверь, его рот шевелится в такт словам какой-то песни. Томура замирает, заставляет себя стать частью обоев, а Изуку в это время разворачивается, решительно направляясь в сторону лестницы. Он резко срывается в его сторону, одним шагом преодолев расстояние между ними, и в очередной раз хватает Мидорию за шею. Тот рефлекторно направляет в сторону злодея кулак, извернувшись в его руке таким образом, чтобы не дать перекрыть себе доступ к кислороду. Томура сжимает его сильнее, чувствует потрескивание энергии на своей коже, когда Изуку активирует свою причуду, почти приятное покалывание силы. От этого волосы на шее и руках встают дыбом. — Ну привет, Мидория, — шепчет ему на ухо Шигараки. Немедленно вся борьба прекращается. Локоть, который схватил Томура, задрожал. У него по спине бегут мурашки от той власти, которую он имеет над этим парнем. Всего три слова, и он весь дрожит. Шигараки позволяет себе вообразить, что его трясет по другим причинам, что они заключены в объятия иного рода, не как нападающий и жертва. — Шигараки, — едва слышно бормочет Мидория. — Томура. Его бросает в жар, когда он слышит свое имя из уст Изуку. Он отчаянно желает, чтобы его голос подрагивал не от страха. Томура хочет сказать ему, чтобы он был более фамильярным. В конце концов, они уже не в первый раз оказываются в таком положении. Он подавляет это желание. — Мы так и не выпили с тобой чаю, — тихо говорит злодей. Он позволяет двум пальцам погладить мягкую кожу над ключицей. От него так сильно пахнет чем-то хвойным, потом и страхом, что это пьянит Шигараки, у него не получается сдержаться, и он наклоняется к шее, прижимается к ней носом и вдыхает так глубоко, как только может. Почему-то ему становится легче дышать. — Ты ведь поможешь мне? Как же от него хорошо пахнет. Он хочет попробовать его кожу на вкус, узнать, соответствует ли она запаху. Дыхание Изуку учащается. Его пульс колотится рядом с губами Томуры. Все так просто. Бери. Пробуй. Исследуй тело подростка, которым ты одержим, пальцами, губами, языком. — М-мои друзья… они ждут меня, — слова вырываются изо рта Мидории урывками. — Так напиши им, скажи, что что-то произошло, — возражает он. Шигараки сует руку в передний карман толстовки Мидории и достает оттуда телефон, нажимает на кнопку включения. Экран загорается. Изуку послушно вводит пароль, и Томура запоминает его, хотя, скорее всего, его после этого поменяют. Злодей заходит в мессенджер. Томура смотрит через его плечо, следит, как он набирает сообщение неуклюжими пальцами. Это просто «Ребята, извините, мне срочно нужно сделать кое-что для матери», но оно срабатывает. — Хороший мальчик, — мурлычет он ему на ухо, выключая телефон и засовывая его в свой задний карман. Он вернет его в конце, если Изуку так и останется хорошей деткой. Возможно. Он скользит рукой по горлу Изуку, заставляя его запрокинуть голову так, чтобы он смотрел на него своими прекрасными зелеными глазами. Ему так сильно хочется накрыть его губы своими. — Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, так что давай не будем превращать нашу встречу в драку. Не в твоем уютном доме. Я собираюсь отпустить тебя, но если у тебя появятся какие-нибудь идеи, просто помни: теперь я знаю, где ты живешь, — с усмешкой напоминает он недо-герою. Изуку вздрагивает, заторможенно кивает. Томура неохотно ослабевает хватку и отпускает Мидорию. Тот настороженно поворачивается к нему лицом. Шигараки снова ухмыляется и смотрит в сторону кухни. — Итак, чаю? — С-серьезно? — Изуку промаргивается, явно сбитый с толку. — Да, серьезно, — отвечает он повелительным тоном. — Я вскипячу воду. К удивлению злодея, Мидория больше не предпринимает попыток побега и не нападает на него. Он просто напряженно сидит за столом, пока Томура стоит возле чайника. Ну, у него просто нет доступа к своему телефону, чтобы позвать кого-то на помощь. Да и если бы ему удалось сбежать и связаться с героями, не было никаких гарантий, что Шигараки ему не отомстил бы, разрушив весь дом и похоронив жильцов под обломками. Томура наливает чай для себя и Мидории, ставит перед ним кружку. Он устраивается с противоположной стороны стола. Молчание затягивается. Где-то в соседней комнате тикают часы. — Боже, — безысходно стонет Мидория. Томура оттопыривает мизинец, в раздумьях потягивая чай. Что ему делать дальше? Нахождение в одной комнате, похоже, не помогает. От прикосновения ему стало легче дышать. Должен ли он касаться еще? — Н-ну, ты получил свой чай, — отмечает Мидория. — Что еще т-тебе нужно? — Я, по-твоему, не могу прийти просто попить чай? Растерянный взгляд, граничащий с паникой, сменяется скептичным. Томура фыркает в свою чашку. — Знаешь, у меня есть… небольшая проблема. — И ты хочешь сделать ее еще и моей проблемой, — мрачно говорит Изуку. — А ты сегодня довольно болтлив, — замечает он. Парень краснеет, его глаза упираются в стол. Томура улыбается. — Но да, ты так сильно помог мне в прошлый раз, и я надеялся, что молния ударит дважды, понимаешь? Ты ведь герой, — он не может сдержать насмешки в голосе. — Разве ты не хочешь помогать людям? Изуку глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Хорошо, — его голос звучит все более уверенно. — Если я помогу тебе, то ты уйдешь, да? Это просто еще один вопрос? — Именно так, — улыбается Томура, несмотря на то, что это ложь. — Просто… небольшой эксперимент. Ничего такого, я просто кое-что проверяю. — Проверяешь что-то? — Мидория выглядит настороженней. — Что-то… касаемое твоей причуды? — Это больше похоже на социальный эксперимент, — усмехается он. — Но если ты хочешь проверить мою причуду, я рад услужить. Он говорит искренне, но, учитывая ситуацию, понятно, что Изуку воспринимает это как угрозу. Он бледнеет, энергично трясет головой. Он знает, что Мидория любит причуды — он надеялся, что все пройдет хорошо. Блядь. Что теперь делать? Он не хотел прибегать к этому. Ну и ладно, неважно. — Пойдем в гостиную, — говорит он, опустошая кружку. Он встает и проходит мимо подростка, проведя рукой по каменному от напряжения плечу. К счастью, любое движение, совершаемое им, выглядит как угроза, а не как отчаянные ласки идиота, который вот-вот подохнет из-за того, что так сильно хочет. Изуку неохотно отодвигает свой стул и следует за злодеем. — Какие игры у тебя есть? — лениво интересуется он, разглядывая консоль под телевизором. — А? — Неважно, не имеет значения, — он разворачивается лицом к подростку, яростно ковыряя шею. Он указывает на толстовку. — Сними это. — Что? — пискнул Мидория. Какой же он охуенно милый. — Я настаиваю, — рычит он, многозначительно глядя на сувениры с HeroCon-a пятилетней давности. Изуку тоже смотрит на них, понимание мелькает на его лице. Он колеблется. — Сделай это, или я превращу их в пыль. Памятные вещи стоят дорого. Он спешит подчиниться. Его лицо краснеет еще больше, когда он снимает толстовку через голову. Под ней на Изуку надета майка. Она выглядит старой и выцветшей, и, по крайней мере, на размер меньше нужного. Даже улыбающееся лицо Всемогущего на ней не скрывает выставленных напоказ мышц. Она немного коротковата, задирается наверх, обнажая пресс. И, конечно же, эти леггинсы оставляют очень мало места для воображения. С таким же успехом он мог бы быть голым. Ебаный в рот. Томура никогда не интересовался сексом. Он пробовал раз или два, но все это доставляло больше хлопот, и совсем того не стоило. Тело Изуку заставляет его переосмыслить свои приоритеты. Каждый из них. Он пытается притвориться, что его передергивает от отвращения. — И это тоже, — он указывает на майку. Румянец Изуку растекается по шее. Черт, черт, черт, он хочет ощутить его своим языком. Мидория стягивает майку. Шигараки тяжело опускается на кофейный столик, подтянув колено к груди, чтобы свести к минимуму очевидность того, что он наслаждается шоу. Он оборачивается в сторону дивана. — Садись. — Что? П-почему? Потому что твоя комната наверняка завешана всяким геройским дерьмом еще сильнее. Томура разминает пальцы. — Просто сделай это! Он действительно надеялся, что ему не придется отвечать ни на какие вопросы. Ответы или мучительно неприятные, или вообще отсутствуют. Как только Изуку оказывается на диване, одаривая Томуру самой веселой смесью растерянности и ужаса, которую тот когда-либо видел, злодей делает выпад. Изуку дергается, пытаясь пошевелиться, но Шигараки хватает его за шею и упирается коленями по обе стороны от груди мальчика до того, как тот успевает что-либо предпринять. Все же пока он может двигаться быстрее него. — Я-я же сотрудничал, п-почему? — Тише, — говорит Томура, поглаживая пальцами шею. Изуку такой теплый и напряженный под ним. Он чувствует, будто сам сейчас разрыдается от ощущений. Вместо этого он ухмыляется, давя на горло подростка. Из груди, на которой он сидит, вырывается судорожный вздох. К радости Шигараки, краска на лице Мидории становится еще гуще. — Я не причиню тебе вреда — повторяет он. — Просто лежи спокойно. Рано или поздно Изуку заметит, насколько в херовом сейчас злодей состоянии, но пока у него все еще остается элемент неожиданности. Он ведет другой рукой по груди парня, царапанье соска вызывает испуганный неопределенный звук. Как в гребаной порнухе. Томура недоверчиво уставился на лицо героя. Веснушки Изуку практически исчезли, так как каждая капля крови в его теле, кажется, прилила к его лицу. — Да ну нахуй, герой, — усмехается он. — Настолько чувствителен? — Да ты… т-ты просто напугал меня! Какого черта ты вообще делаешь это?! Томура не стал говорить, что это он и задумывал. Вместо ответа он поглаживает пальцами бок Мидории. Его кожа такая гладкая и мягкая. Черт возьми, он хочет быть еще ближе. Он хочет прижаться к нему вплотную. Обнаженная кожа к обнаженной коже. — Э-э… кхм, — заикается Мидория. Он явно хочет поинтересоваться, какого вообще хера творит Томура, но, видимо, боится получить ответ. — Я не причиню тебе вреда, — хрипит Шигараки в третий раз, и он действительно хочет, чтобы это было правдой. — Просто. Будь. Тихим. Изуку позволяет ему гладить свою грудь, руки то и дело дергаются по бокам, но все еще не представляют угрозы. Он действительно делает все, чтобы защитить окружающих людей, да? Даже позволяет какому-то злодею домогаться до него на собственном диване в собственной гостиной. Когда его рука перемещается с обнаженной кожи живота на черную ткань лосин, Изуку неловко ежится. Он сжимает ноги, в то время как Шигараки упивается происходящим. Блядь, у какие же у него красивые мощные бедра. Томура демонстративно старается не обращать на них внимания. Все еще держа одну руку на шее Мидории, он ведет другой по линиям мышц и сухожилий на ноге: вниз по внешней и вверх по внутренней стороне бедра. Изуку шипит, явно борясь с желанием сомкнуть ноги вокруг ладони Томуры. Они оба должны быть благодарны ему за то, что он до сих пор этого не сделал. Ох, у него явно поехала крыша из-за боли в груди и огня, разгорающегося внизу живота. Поэтому он решает идти напролом и хватается рукой за пах подростка, выставляя назад один палец. Мидория резко дергается под ним. — Подожди... пожалуйста, что ты делаешь?! Остановись! — Это совершенно очевидно, — бормочет Томура. Ему хочется, чтобы сопляк просто заткнулся. Все было бы намного проще, если бы он мог притвориться, что это не Мидория на самом деле, что под ним просто его фантазия, или подушка, или что-то в этом роде. Но он, к сожалению, не может. — Почему ты это делаешь? — произносит он. В его глазах стоят слезы, и это задевает Томуру сильнее, чем он думал. От увиденного его желудок сжимается, желчь подступает к горлу. Его легкие сдавливает, он закашливается и отпусткает чужой член, чтобы уткнуться лицом в свой локоть. — Заткнись! — зашипел злодей, пытаясь справиться с застрявшим в горле комом. Как он может признаться в этом? «Я по уши влюблен в тебя, и это убивает меня?» С таким же успехом он может перерезать себе горло. — Я не хочу этого делать, но у меня нет выбора! — В каком смысле «у меня нет выбора»?! — лицо Мидории искажается от злости. — Ты буквально на мне, угрожаешь моей жизни и л-лапаешь меня, я думаю, что ты легко можешь не делать этого! Это... это гнусно, Шигараки! Он знает, что это так. Он ненавидит все это. Страх на лице Мидории, стыд, который они оба испытывают, все. Особенно сильно он ненавидит то, что он сам является причиной этого дерьма. Он убивал людей, калечил их, но насилие именно подобного рода заставляет его ощущать себя ебаной мразью, это слишком даже для него. Он знает, как больно, когда к тебе прикасаются против твоей воли. Он знает, что сам сейчас и причиняет ее. Он не может... как он может так поступить с тем, кого любит? Конечно, это гнусно. Это унизительно и отвратительно. И он до конца жизни будет сам себе противен, если закончит начатое. Его пронзает внезапный, яростный, обжигающий кашель, сотрясающий все его тело. Кажется, будто его легкие набили стекловатой. Его накрывает резкая волна тошноты. Он успевает отодвинуться и старается зажать рот рукой, но это не помогает. Его рвет, он чувствует вкус желчи на языке, он выкашливает десятки зеленых листьев и окровавленных цветов. Глаза Изуку широко распахнуты от ужаса и шока. — Ты... — выдыхает он. — Это... ханахаки? Томура ничего не может сказать. Он пытается заговорить, но из-за этого в его глотке раскрывается еще один пучок цветов. Из-за боли он падает на пол, хватается за грудь и шею, отчаянно стараясь дышать. — Это из-за м-меня? Шигараки очень хочет это отрицать. Он пытается выплюнуть достаточно растений, чтобы у него получилось говорить, чтобы он смог сказать, что это не его дело, что это не из-за него, но шипы алоэ еще сильнее вонзаются в горло. Они душат его. Вместо этого он с несчастным видом кивает, дрожа и корчась на полу. Он смотрит своими красными слезящимися глазами на подростка. — С-сделай мне од-должен-ние, — выдавливает он. — И слом-май мне ш-шею. Ужас на лице Мидории проясняется. Он прикрывает рот рукой и крепко жмурится. Слезы катятся по его щекам, сверкая в тусклом освещении комнаты. Это подчеркивает его веснушки. Он очень красивый, думает Шигараки. Кашель снова пытается сломать ему ребра. Он безумно красивый. Наконец, парень открывает глаза. Томура обнаружил, что на него смотрят два бездонных зеленых омута, наполненные яростным огнем решимости. Отлично. «Спасибо, Изуку» — хочет сказать он, но не может вымолвить и слова. Он затрясся, борясь с желанием прокашляться. Томура закрывает глаза. Он чувствует, как герой приближается к нему, и готовится к удару. Мягкое. Теплое. Прикосновение, не удар. Бархатная кожа касается его собственных сухих потрескавшихся губ. Его лица касаются мокрые щеки. Он пытается придвинуться навстречу, позволяя теплу проникнуть в него. Он открывает рот и впускает язык Мидории. Он нежен и робок, будто ищет в нем что-то, что Томура был бы рад предоставить. Если это его предсмертный бред, то он не хочет просыпаться. — Пожалуйста, — мягкие губы снова накрывают губы Томуры. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Скажи это. Злодей не хочет, чтобы поцелуй заканчивался, но Изуку отстраняется. Он открывает глаза и обнаруживает, что тот с болью смотрит на него в ответ. — Пожалуйста. Томура не может ослушаться. — Я люблю тебя, — едва слышно шепчет он потрескавшимися губами. — И мне пиздецки жаль. — Не извиняйся. Это не твоя вина. И он не может не согласиться. Это все вина Мидории: он такой красивый, такой самоотверженный, заботливый и добрый, что смог заставить даже такого дерьмового человека влюбиться в него. Но нет. Он не виноват. И Томура тоже не виноват. Во всем этом нет чьей-то вины. Но они сейчас здесь. Рядом. И ничего уже не изменить. — Я люблю тебя, — повторяет он. На этот раз хотя бы возможно различить, что он говорит. — Я люблю тебя, Мидория Изуку, и мне правда очень жаль. Изуку всхлипывает, уткнувшись головой в шею Томуры, рвано выдыхая и целуя поцарапанную и покрытую шрамами кожу. Это самое замечательное из того, что он когда-либо чувствовал. — Пожалуйста, не умирай, — шепчет он. — Пожалуйста, Шигараки, не умирай... Я не люблю тебя прямо сейчас, но... я мог бы! Я действительно думаю, что смог бы! Только не вздумай умереть! — Поцелуй меня снова? — просит Томура. Изуку спешит исполнить просьбу, прижимая их губы друг к другу с большей силой, чем, вероятно, это необходимо. «Изуку. Настоящий герой. Пытается спасти даже злодея, даже вот так» — думает Томура. — Пожалуйста, я мог бы, мог бы любить тебя, — вздыхает Мидория, прижимаясь к нему. — Пожалуйста, скажи это снова. — Я мог бы любить тебя! — Я люблю тебя, Изуку, — несмотря на то, что него на сердце у него тяжело, он обнаруживает, что снова может дышать. — Изуку... — Прости, что не сейчас, но я бы мог, я— — Изуку. Томура прикладывает ладонь к веснушчатой щеке и вытирает слезы, стараясь не прикасаться к ней всеми пятью пальцами. — Я могу дышать, — говорит он. — Ты… ты можешь? — Пусть это и охуеть как больно. — Я не могу поверить. Этого было достаточно? Ты действительно... цветы вянут? — Конечно, этого было достаточно, — хрипит Шигараки. — Это ведь были твои искренние чувства, да? Как солнце сквозь тучи, улыбка Изуку озаряет его лицо. Томура может поклясться, что его сердце заколотилось быстрее. Затем его снова целуют, запустив руки в его волосы. Этот поцелуй кажется даже более отчаянным, чем тот, который Мидория подарил ему, пытаясь спасти его жизнь. — Я не лгу, — уверяет его Томура, несмотря на то, что сам хочет большего. — Тебе не нужно продолжать— — Но я хочу, — перебивает Изуку. — Ты чуть не подох! Я хочу быть уверенным, что ты будешь жить! Что ж, с этим он не может поспорить. — Ты ужасен, — вздыхает Изуку между поцелуями. — Ты... лучше бы ты... трахнул меня вместо того, чтобы говорить... ты отвратителен! Томура ничего не может ответить. Вся его мозговая активность направлена на то, чтобы отвечать на поцелуи. — Я ненавижу тебя, — восклицает он, зарываясь руками в волосы Томуры. Он снова целует его. — Я, блядь, ненавижу тебя, ублюдок. «Сломай мне шею», ебаный ты идиот! Ты в своем уме?! Как ты мог просить меня об этом! — Я получаю неоднозначные сигналы, — кашляет Шигараки. — Вопреки здравому смыслу, ты мне нравишься, ясно? — признается Мидория. — Это глупо, я ждал, когда это пройдет. Я не люблю тебя, но, черт, я— Он со стоном обрывает себя, прислонившись лбом к лбу Шигараки. — Я ненавижу тебя, — со стоном произносит он. — Я люблю тебя, — шепчет Томура. — Мудак. — Ты становишься сапожником чуть ли не хлеще меня, когда злишься. Мне нравится. Изуку краснеет. Когда Томуру снова целуют, он начинает подозревать, что это делают для того, чтобы заткнуть его.