Голубые яйца

— Эдь, вот скажи мне честно: ты дебил? — вкрадчиво, почти нараспев спрашивает хмурый брюнет. Вокруг него крутится по-детски радостный здоровяк и облачает его в фартук с утятами. Оценивая свою работу, улыбается ещё шире и возвращается к готовке. — Не-а, — абсолютно беззаботно отвечает он, совершенно не обращая внимания на глаза, буквально мечущие молнии или лазерные лучи. — Что такого? Ну чего, Лёв, — имя он произносит ласково и с такой любовью, что хочется зажмуриться. Лёва даже не думает смягчаться: на него такие штучки уже давно не действуют. Во всяком случае, он хочет, чтобы Эдуард так считал. Тонкие чёрные брови продолжают жаться к переносице, взгляд из-под рваной чёлки не сулит ничего хорошего, но мужу на это плевать. «Толстокожий медведь», — думает мужчина и продолжает вслух: — Какие нахрен куличи? Вместо ответа Эдуард (хотя в небесно-голубом фартуке с пасхальными кроликами он больше тянет на Эдика) открывает кухонный шкафчик и поочерёдно достаёт необходимые ингредиенты, иногда сверяясь с телефоном. Мука, яйца, сахар, дрожжи, изюм — Лев поморщился, — соль, ванилин… Широкая ладонь ложится на дверцу холодильника, пока другая выуживает из его недр молоко и сливочное масло. Эдик подготовился по полной. — Обычные куличи, — наконец говорит он и морщится, силясь вспомнить, не забыл ли он что-то важное. — Ты не ел их никогда, что ли? — Ел, — согласно кивает брюнет, — но с какого рожна ты их печь собрался? Купил бы, как обычно, в «Магните» по акции, сожрал бы спокойно и не нужно было бы устраивать тут срач. Ему не нравится всё это. Если Эд собирается готовить, значит, после этого Лев идёт отмывать всю кухню. Трижды. И даже несмотря на то, что его муж создаёт настоящие кулинарные шедевры (время от времени), они совсем не стоят нескольких часов с тряпкой в руках. — Просто решил попробовать, разве это наказуемо? — с неизменной улыбкой Эдуард приглаживает светлые волосы и ставит на весы большую чашу. — Ты же мне поможешь? — А я тут причём? Я вообще-то еврей, — Лев фыркает и пытается развязать пояс фартука, крепко затянутый на нём. Даже после нескольких попыток поддеть узел ногтями завязки не поддаются, и мужчина вздыхает. Если бы его видели сейчас Зоя или Миха, они бы попадали со смеху. Зоя бы точно ещё сделала несколько фоток, чтобы потом шантажировать его ближайшие пару лет. — А я атеист, — абсолютно серьёзно говорит Эд и поворачивается к нему. — Пасха — это просто ещё один праздник, который принято проводить с семьёй, так что не усложняй. Лучше помоги мне замесить тесто, а то потом сам будешь возмущаться, что всё в муке. — Ты просто грёбаный идиот, — Лев беззлобно закатывает глаза, но подходит к нему, обнимая со спины и устало утыкаясь носом чуть ниже лопаток. Эдуард сначала даже теряется, замирает, а после, оттаяв, гладит большим пальцем по запястью мужа. — Это значит «да»? — Это значит «я не хочу, чтобы ты уничтожил кухню, а я потом её вычищал». — Тогда хватай миксер, а я пока масло растоплю, — мужчина делает шаг к плите, но цепкие пальцы выхватывают масло из его руки, а узкие бёдра легонько толкают. — Обойдёшься, — хмыкает Лев, — я хочу полюбоваться, как ты будешь пытаться всё смешать, чтобы не изгадить кухню. Потому что если вдруг ты это сделаешь… — он осторожно приближается, кладёт руку на шею Эда, мягко проводит вверх, к скуле, затем вниз по челюсти, и, пока тот ластится, вдруг хватает за подбородок и заставляет склониться так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я тебе яйца оторву и их покрашу. Эдуард распахивает глаза, смотрит на любимого и начинает беззвучно смеяться. Все эти угрозы от его «Лё-ё-ёвы» кажутся ему потрясающе забавными и просто очаровательными. В такие моменты он становится похожим на злого кота, который, впрочем, всё равно будет подставляться под руку, если его погладить. — Ну и что ты ржёшь? — Лев недовольно отступает и скрещивает руки на груди. Вся его суровость теряется в нежно-розовом фартуке с маленькими жёлтыми уточками и ромашками. Эдик смеётся ещё громче. А потом его лицо меняется: он озадаченно озирается и скользит взглядом по продуктам. — Точно… Про яйца-то я совсем забыл! — он театрально хлопает себя по лбу и с наслаждением наблюдает за тем, как меняется уже лицо Льва. Из хмурого и раздражённого оно постепенно переходит в растерянное, даже руки сами собой отпускаются по бокам. — Яйца? — удивлённо переспрашивает он. — Да! Так что давай, бери всё-таки миксер, а я займусь яйцами. Надо их отварить, а потом буду красить, мне Миха кидал какие-то лайфхаки! — блондин достаёт большую кастрюлю и набирает в неё воду, а растерянный Лев приходит в себя. — Я даже не буду спрашивать, что ещё вы с ним обсуждаете, — он улыбается уголками губ. — Но ты не дождёшься, сам занимайся своим тестом. И яйца я тебе не доверю, потому что мой взор великого эстета, — Эдуард хмыкает, — не выдержит твоего выбора пёстрых цветов и отвратительных наклеек с несушками. Его муж даже не возражает, когда он выхватывает из его рук кастрюлю, аккуратно опускает в неё яйца, а затем возится у шкафчиков в поисках красителей. Когда же Лев тянется к телефону Эда со словами «Ну и что тебе там Миха скидывал?», смех рвётся наружу. Даже не пытаясь остановиться, блондин отдаёт мобильный и возвращается к весам. — Бред какой-то, — себе под нос бурчит Лев, листая сообщения от друга с сомнительными лайфхаками, и уже громче добавляет, — ладно, сам придумаю что-нибудь. Он оставляет яйца вариться, предварительно запустив таймер, и уходит в гостиную. Судя по бормотанию, которое доносится до Эдуарда, мужчина со свойственной ему серьёзностью подошёл к изучению вопроса окрашивания яиц. Сам Эд, уже весь перепачканный, наконец отставляет тесто, накрывает его полотенцем и, вымыв руки, идёт к мужу. Тот сидит по-турецки на диване, озадаченно что-то читает в планшете и мычит, когда тяжёлая блондинистая голова опускается на его колени. — Ну и чего ты разлёгся? Уже всё готово? — Тесто доходит, — с видом знатока улыбнулся мужчина. — Должно постоять в тепле час. — А кухню ты тоже отмыл уже? — Ну Лёв, ну хватит, — он заводит руку назад, и большая шершавая ладонь ложится на щёку брюнета. Тот не отвечает. Осторожно поворачивает голову и тычется носом в центр ладони, а затем легко целует. В этот момент звонит таймер. Лев неохотно поднимается, сбрасывая с себя и руку, и голову любимого, уже в коридоре говорит: — Мы не закончили. Яйца отправляются в холодную воду, а мужчина, тихо вздохнув, начинает разбирать бардак на кухне. Грязную посуду заливает водой в расчёте на то, что Эд помоет её и ему не придётся самому с ней возиться, пока кожа на пальцах не скукожится. От одного воспоминания об этом ощущении он вздрагивает. Затем протирает столешницу, убирая просыпанную муку и сахар, расставляет по местам остатки продуктов. — Я и сам вообще-то мог, — в дверях стоит этот огромный белобрысый увалень и виновато улыбается. — Так проще, — пожимает плечами Лев. — Посуду помою, — кивок в сторону раковины. — Конечно. А пока иди сюда, балбес. Эдуарда не нужно просить дважды: он всегда радуется, если муж проявляет нежность, потому что в обычное время он не особенно к этому склонен. Чаще всего любовь он проявляет иначе: собирает им обеды на работу, без предупреждения увозит на выходные за город, ухаживает во время болезни и молча подаёт аспирин при похмелье. А ещё много и часто ругается, причём по поводу и без. И если он сам тянется за объятиями и поцелуями, то невозможно отказать. Сильные руки осторожно подхватывают Льва, и он картинно закатывает глаза. Теперь он сидит на широких коленях и ощущает себя ребёнком, который вот-вот расскажет Деду Морозу или какому-нибудь Санте свою заветную мечту. Отбрасывая дурацкие мысли и загоняя старые комплексы в дальний угол подсознания, он качает головой. А затем чмокает в слегка колючую щёку, прижимается лбом к виску. — Ты что-то очень нежный сегодня, — задумчиво произносит Эд, поглаживая бритый затылок. — А говорил, что не любишь праздники. — Ну ты бы мне ещё Хануку предложил отметить, — Лев хмыкнул, — есть ведь нормальные праздники. — Какие например? День пива? — А что, хороший праздник, почему мы не отмечаем? — Занесу себе в календарь, чтобы не забыть, — улыбается Эдуард, и улыбка становится шире, когда он слышит, как тихо хихикает муж. Он медленно разворачивается и губами ловит этот смешок. Осторожно углубляет поцелуй, когда Лев послушно приоткрывает рот, прижимает ближе к себе. В их квартире тихо, изредка капает кран в ванной, и они сидят на кухне, разделяя одно дыхание, слушая друг друга и настенные часы. В такие моменты особенно остро хочется жить. Когда поцелуй подходит к концу, они просто смотрят друг другу в глаза, наслаждаясь моментом, иногда нежно потираясь носами. — Эдь, надо дальше мои яйца красить и твои куличи печь. — Ты в курсе, насколько двусмысленно это прозвучало, да? — хохотнул Эдуард, а Лёва снова закатил глаза, слезая с его коленей. — Ну и дурак же ты, — очередной чмок в щёку. Он раскладывает на столешнице красители, вытаскивает несколько стаканов, ложки и уксус. Выражение лица у него такое серьёзное, что кажется, будто он ищет новый способ доказать теорему Ферма, а не пробует красить яйца к Пасхе. Эд смеётся, получая в ответ недовольный взгляд и фырканье. — Иди тесто своё проверяй, дошло оно уже, куда шло, или как? Продолжая посмеиваться, блондин подходит к большой миске, накрытой полотенцем, заглядывает внутрь, а затем, довольно хмыкнув, вытаскивает тесто. Он разминает его, осторожно делит на части и как можно аккуратнее распределяет по формам. Получается даже неплохо. — А чего так мало? — цокает сбоку Лев, отрываясь от своей мини-лаборатории. — Советуют немного теста класть, оно ещё поднимется сильно, там же дрожжи. Мужчина не отвечает, лишь качает головой — мол, как знаешь. Вернувшись к опытам над несчастными яйцами, он, чётко следуя инструкции, вливает в воду уксус и добавляет красители, смешивая цвета и создавая мягкий розово-персиковый оттенок. Он ловко опускает в раствор яйцо и переходит к следующему стакану, повторяя все манипуляции уже с другим цветом. В итоге на столешнице перед ним целая радуга, и Лев отходит немного, чтобы полюбоваться результатом. Эдуард же уже успел разогреть духовку и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, когда можно будет запихнуть туда куличи. — Да твою мать! Эд удивлённо переводит взгляд на мужа и думает, есть ли смысл опасаться за варёные яйца и их сохранность, потому что Лёва в каком-то бешенстве. — Что такое? — Они не красятся, — почти воет мужчина, доставая очередное яйцо. В доказательство своих слов он протягивает самое обычное бежевое яйцо, которое, судя по стакану, должно было стать жёлтым. — Хм… — только и выдаёт блондин. — Вот тебе и «хм»! Я ведь говорил, что не надо у фермеров этих брать, купили бы белые в магазине, а эти не красятся нихрена, так я ещё их полчаса отмывал от дерьма и перьев! — гневно чеканит Лев, сверля глазами яйцо в своей руке. Эдуард знает, что он злится не на него, не на яйцо и даже не на рецепт из интернета. Он злится исключительно на самого себя. Поэтому лучшее, что может сделать любящий муж, — подойти и крепко обнять, несмотря на все возражения, поцеловать в макушку и погладить по спине. Когда мини-истерика заканчивается, он выпускает Льва из объятий и наконец-то загружает в духовку куличи. — О… — слышит он и поворачивается на удивлённый голос. В руке брюнета — лазурно-голубое яйцо, первое и единственное цветное из почти десятка, что он пытался окрасить. — Только синий краситель взялся, — вздыхает мужчина. Для него такие неприятные мелочи всегда приобретают какой-то вселенский масштаб, но сейчас он внезапно начинает смеяться. — Это финиш, мне пора скорую вызывать? — обеспокоенно спрашивает Эд в поисках причины внезапного и совершенно не характерного для мужа смеха. — Твою мать, Эдь, голубые яйца! У нас на Пасху будут, блять, — Лев задыхается от хохота, — голубые, сука, яйца! Голубые! В этот момент до его супруга доходит вся абсурдность ситуации, и он сам не выдерживает. Стоят на кухне два взрослых лба и ржут над голубым яйцом накануне Пасхи… Вдоволь насмеявшись, они успокаиваются и негласно решают, что все остальные цвета подождут, а в этот раз они отдают предпочтение голубому. Они вместе красят оставшиеся яйца, рисуя на них пальцами какие-то странные узоры, пачкая всё вокруг (Эд удивляется тому, как спокойно Лев разрешает лапать синими руками не только фасады кухни, но и своё лицо). Достают куличи и, пока они остывают, идут отмываться от красителя. — Если эта хрень не отмоется и мне придётся идти завтра на работу таким смурфиком, я тебя убью, — вздыхает брюнет, рассматривая себя в зеркало. — Да ладно, зато Зоя будет пищать от восторга и просить о селфи, — Эдуард лыбится во все зубы, не беспокоясь о своём внешнем виде: у него в основном пострадала домашняя футболка, руки и шея. — Её я тоже убью. Эд смеётся. — Лё-ёв, — тянет он. — Мм.? — Давай Хануку тоже отметим?