Вещих снов не бывает.

Такого не может быть. Что ему снится — сплошные бредни. Кирштайн не нравится Микасе, знает это он и сам, но почему-то часто ловит себя на мысли, что начинает думать полярно наоборот — словно стал верить своим глупым снам, пророчат ему счастливую семейную жизнь с Аккерман. У них — ребёнок, что так похож на Микасу. А сам он просто счастлив от грядущих перспектив. Всё до боли просто, что даже скучно. Однако в такой простоте есть место прелести. Ибо это — обычайное человеческое желание. Жена, быт, дети. Сны — это, может, и хорошо. Можно помечтать. Или же наоборот — ужаснуться. Иногда Жану снится, что Микаса умирает. Обычно, в пасти титана. Жуткое зрелище. Но больше походит на вещий сон. Микаса его не любит. Не хочет, не пытается. Она вся в Эрене, когда сам Эрен неясно где. Ему не до чувств низшего создания — и почему-то Аккерман всё чего-то ждёт, тоскливо ожидает. И всё же хороши сны — о будущем. О хорошем будущем, после чего, просыпаясь, и не жалеешь, что вообще проснулся. Это вселяет надежду. И Кирштайн через силу встаёт на ноги. Ежедневно. Ежечасно. Микаса мила ему, когда немного опухла ото сна. Она так больше походит на обычную женщину, а не безжалостного соллата (Жану действительно иногда не нравится мысль, что она — солдат, рискующий своей единственной жизнью). Жан ей всегда улыбается, и Микаса ее всегда до конца понимает почему — или не хочет понимать. И, что самое главное, абсолютно не знает, ради чего борется Жан Кирштайн. За них. За них двоих. Чего бы это ему ни стоило.