Не опускай головы

У Марка дрожат ноги. Марк падает. Падает и не встаёт. Только лежит, развалившись на холодном льду и закрыв глаза. У него пульсирует в голове и ему кажется, что где-то там всё ещё играет музыка. Наверное, это потому что не прошло и половины номера, как он снова упал. Какой раз за сегодня? Третий? Четвёртый? Седьмой? Марк сбился со счёта. — Кондратюк! — летит в него звонкий голос Светланы Владимировны. Марк, что уже стоит на коленях, готов упасть обратно. — У тебя ко всем чертям завалена ось! И шаги! Что вообще сегодня с дорожкой?! Марк, ты меня вообще слышишь? Марк открывает рот, ему кажется, что он кричит, но вырывается только задушенный хрип. Когда ему всё же удаётся подняться на ноги, то коленки также дрожат. — Марк, хватит, — просит Соколовская, хватая подопечного под локоть, когда тот перезапускает композицию и собирается пойти на старт. — Ещё раз упадёшь и точно больше не встанешь. — Я должен... — Так! Приземли уже свою задницу куда-нибудь, — женщина почти силком затаскивает мальчишку за бортик. Марк пытается отдышаться. Сердце стучит так часто, словно оно готово разбить ему грудную клетку и выскочить обратно на лёд. Но перед ним Светлана Владимировна, как непробиваемая стена. Он с усмешкой замечает, что снова может легко спрятаться в её тени, как делал это раньше. Когда ответственность не давила так сильно. Этот сезон получился невероятным. Запоминающимся. Невыносимым. Марк с особым трепетом и ужасом осознал это, когда вернулся домой после Олимпиады. Быть чемпионом России — это одно, а быть первым номером в сборной, чемпионом Европы и Олимпийских игр, пусть и в командном турнире, — совершенно другое. Он отчаянно пытался бороться с этим чувством, которое прорастало в его груди, как зараза. Марк так пытался всем доказать, что титулы не главное, что сам стал заложником этого. — Они теперь все будут смотреть на тебя по-другому, — с язвительными нотками шептал ему голос в голове, мешая спать. — Теперь каждая твоя ошибка будет как предательство Родины. Напомнить тебе командное серебро Коляды, а? Марк выл в подушку, пытаясь то ли задушить голос, то ли задушиться. Теперь ему нужно больше, выше, сильнее, ещё и ещё. Прыжки? Только четверные! Дорожка шагов? Только с максимальной сложностью! Пятерные прыжки? Да-да, давайте, без проблем! Но проблемы есть. Марк видит их в своих темных кругах под глазами и дрожащих коленках на тренировках. И вот удивительно, у других, оказывается, тоже есть глаза. Соколовская уже давно поняла, что спорить с ним бесполезно. Он ведь всё равно сделает так, как ему нужно. Так, как чувствует. Ей даже поначалу было странно рассказывать о том, что они редко когда придерживались чёткого плана на выступление. Каждая программа Марка уникальна, двух одинаковых вы никогда не найдёте. Теперь же каждая программа Марка с падением. Хотя двух одинаковых падений вы тоже не найдёте. — Болит? — тихо спрашивает тренер, касаясь чужого плеча, на которое Марк заваливался последние два раза. — Не особо, — устало отвечает Кондратюк, слегка хмурясь. Плечо всё же болит. Точно будет синяк. — Значит так, — выдыхает Соколовская, поднимаясь на ноги. Она взглядом скользит по Саше, который вышел на лёд сразу после того, как Марка уволокли на скамейку. — На сегодня твои тренировки закончены. И на завтра тоже... — Что? Но... — Узнаю, что выходил на лёд — ноги переломаю, — серьёзно говорит женщина, смотря Марку в глаза. — До турнира ещё несколько дней. Если ты не придёшь в себя, то точно разобьёшься. Поэтому иди, мой хороший, и отдыхай. Марк так и не придумал, что ему ответить. Да и отвечать уже было некому. Соколовская вернулась на лёд, оставив его тут одного. Он снимает коньки прямо здесь, топая до раздевалки в одних носках. После нескольких часов на льду это кажется одновременно и облегчением, и болью. В раздевалке его совсем рубит. Конечно, как иначе, если спишь всего по несколько часов в день и изматываешь себя на тренировках. Ему бы встать, сходить в душ и потом уже думать о том, как добраться до своей кровати, но он не может. В ушах шумит, глаза слипаются и он почти проваливается в сон, прижавшись затылком к стене. Возможно, ему и удалось заснуть, но чужая рука быстро возвращает его в реальность. — Маркуш, — тихо зовёт Макар, нависнув над ним. Кондратюк аж голову немного запрокидывает. Чужая слабая улыбка привлекает внимание. — Ты чего здесь такой, а? — Меня отправили в досрочный отдых, — выдыхает Марк, чуть щурясь. — Тебя выгнали? — Ну, типа, — парень, подобно коту, фыркает, отворачиваясь к своим вещам, которые всё также лежат кучей возле него на скамье. Макар усмехается и присаживается рядом. Хотя его шкафчик совершенно в противоположном углу. Марк замирает на месте, ощущая себя странно. Внутри всё сжимается и он прикрывает глаза. Всего на мгновение. А когда открывает, то по щекам уже катятся слёзы. Обычно он привык плакать в темноте и одиночестве, укрывшись одеялом и сжав подушку. Никогда не видел в слезах ничего плохого. Это эмоции и делить их на «постыдные» и «хорошие» глупо. Но он не привык плакать у кого-то на глазах. Он же Марк Кондратюк, откуда у него слёзы? Всегда улыбка, всегда свет в глазах, всегда держать голову высоко. Только вот теперь голова его опущена, а слёзы оставляют следы на щеках и руках. Макар молчит, почти не дышит. Просто сидит рядом, прикрыв глаза. Он успел увидеть слёзы, слышит тихие всхлипы, но сказать что-то не решается. Не потому что не может найти слов, а просто потому что этим тут не поможешь. Тут вообще ничего не поможешь. Это должно пройти само. Ведь уже проходил через это. Он же ведь в свои двадцать с лишним уже вечная надежда русского одиночного катания. С такими же вечными травмами и проблемами. Но если ему приходилось через всё идти одному, то почему Марк должен повторить это? Макар с этим не согласен. Он находит его ладонь даже с закрытыми глазами. Марк маленький. Даже на льду, в коньках и с поднятой головой. А сейчас, будучи заплаканным и разбитым, кажется совершенно крошечными. Макар и раньше держал его за руку, так в шутку, в конце концов, они здороваются. Но так — никогда. У него дрожат пальцы и это чувствуется. А ещё ладонь мокрая от слёз. Марк затихает вдруг спустя какое-то время и Игнатов открывает глаза. — Можно? — тихо спрашивает Кондратюк, искоса смотря на чужое плечо. Макар лишь кивает. Чужая копна волос щекочет нос и парень усмехается, в шутку плюётся. Но тут же мягко касается губами макушки, когда всхлип повторяется вновь. Марк закрывает лицо руками, кусая губы, чтобы не зарыдать в голос. Макар радуется, что дверь сейчас плотно прикрыта. Когда эта стихийная истерика постепенно отступает, Марк впервые замечает, что ему тепло. Чужая ладонь большая и нежная. Она обхватывает пальцы полностью, греет. Кондратюк прижимается сильнее, утыкается носом в шею. Парень рядом вздрагивает слабо, но тут же поддаётся навстречу, приобнимает, позволяя этому теплу расползтись по уставшему телу. Но Марку этого мало. Он понимает голову, глядит в светлые глаза напротив. Никогда раньше настолько пристального не разглядывал Макара. Издалека он всегда казался красивым. А близи вдруг оказался ещё краше. Только ещё и настоящим. С мелкими шрамами, обкусанными от волнения губами, слегка сухой кожей и уставшим взглядом. Его такого хочется запомнить, спрятать в своей памяти. — Поцелуй меня, — шёпотом просит Марк, касаясь кончиками пальцев губ напротив и почти не моргая. Макар мог бы этого даже не услышать. Но почувствовал. Целовать Марка — это точно так же, как смотреть на его выступления. Это пожар, горячий и обжигающий. Он кусается, облизывает, прогибается навстречу. А ещё его приятно обнимать, касаться шеи, волос, лица. Податливый совсем, ластится и почти сам забирается на чужие коленки. А ещё совершенно лёгкий. Макар поднимает его на руки в два счёта. Сделав шаг, тут же сажает мальчишку на стол, который обычно заставлен водой и едой. Но сейчас здесь полно места для тоненького Марка Кондратюка. С ним легко забыться. И забыть о том, что двери не закрыты. Забыть о разгаре тренировки. Забыть обо всём, словно ничего больше нет. Только Марк, тянущийся за теплом, как цветок за лучами закатного солнца. Макар вдруг осознал, что ему нравится сравнивать его с цветами. Красивыми и хрупкими. — Маркуша, — выдыхает слабо Игнатов, когда губы касаются его шеи. Чёрт возьми, это не законно. — Так, Марк... — Назови ещё так, — просит Марк, цепляясь за чужие плечи, обнимая. — Маркуша, — ласково шепчет Макар и касается губами виска. Марк вдыхает и тут же выдыхает шумно, затихая на мгновение. А потом резко отстраняется, слегка пихая приятеля в плечи. Он смотрит словно куда-то в пустоту совершенно печальным взглядом. — Ничего не было, — говорит Кондратюк бесцветно. — Нельзя. Не разрешают. — А что Артурчик ревнует? Или Женя? — с усмешкой спрашивает Макар, давая себе тут же мысленный подзатыльник. А когда на чужих глазах снова наворачиваются слёзы, он готов себя убить. Обнимает его, когда слезы снова катятся вниз, к шее. На этот раз Макар не молчит, нашёптывая в макушку тихое прости-прости-прости. А Марк сжимает футболку на спине, даже слегка царапая. Он цепляется за Игнатова из последних сил, боясь, что сейчас моргнёт, а никого здесь нет. Только вот с губ слетает треклятое: — Ничего не было. Не было ничего. Ничего не будет. Макар кивает, гладит по волосам, целует в висок и скулу. А после поднимает голову за подбородок и аккуратно смахивает слёзы, чмокая в нос, а потом в губы. Совсем невесомо, чтобы остался только лёгкий след от касания. — Ничего не было, не боись. Марк кивает. Но прекрасно понимает, что всё только будет.